1

Я вышел со своей приятельницей Гермией Редклифф из театра «Олд Вик»[597]. Мы были на «Макбете». Лил дождь. Мы перебежали через улицу к моей машине. Гермия заметила — и несправедливо! — что, как ни пойдешь в «Олд Вик», обязательно дождь. Я ей возразил, что в отличие от солнечных часов она замечает лишь дождливое время.

— Нет, — сказала Гермия. — Это судьба. — И после того как я включил зажигание, добавила: — А вот в Глайндборне[598] мне всегда везет. Там чудесно — музыка и прелестные цветочные бордюры, в особенности из белых цветов.

Мы обсудили музыку, исполняемую в Глайндборне, и через несколько минут Гермия вдруг спросила:

— Мы случайно не едем завтракать в Дувр?

— Дувр? Что за странное место? Я думал, мы пойдем в «Фэнтези». Мрачный «Макбет», величественное кровопускание — после Шекспира всегда умираю от голода. Надо как следует подкрепиться и выпить хорошего вина.

— Вагнер тоже возбуждает аппетит. В «Ковент-Гарден»[599] в антракте сандвичи с копченой семгой исчезают мгновенно. А насчет Дувра — просто мы едем в этом направлении.

— Я свернул, потому что здесь объезд, — пояснил я.

— Слишком длинный получился у тебя объезд. Мы уже давно то ли на Старом, то ли на Новом Кентском шоссе.

Я оглянулся и вынужден был признать: Гермия, как всегда, права.

— Постоянно сбиваюсь здесь с дороги, — повинился я.

— Да, здесь легко запутаться. Все время приходится кружить у вокзала Ватерлоо.

Наконец, успешно преодолев Вестминстерский мост, мы опять заговорили о постановке «Макбета». Моя приятельница Гермия Редклифф — красивая молодая женщина, ей двадцать восемь. У нее безупречный классический профиль и шапка густых каштановых волос. Моя сестра неизменно называет ее «подругой Марка», причем так и слышишь многозначительные кавычки — это выводит меня из себя.

В «Фэнтези» нас встретили приветливо и провели к маленькому столику у обитой алым бархатом стены. «Фэнтези» пользуется заслуженной популярностью, и столики там поставлены тесно. Когда мы усаживались, кто-то вдруг радостно окликнул нас. За соседним столом сидел Дэвид Ардингли, преподаватель истории в Оксфорде. Он представил нам свою спутницу, прехорошенькую девушку с модной прической: волосы торчали во все стороны, а над макушкой прядки поднимались под невероятным углом. Как ни странно, прическа ей шла. У девицы были огромные голубые глаза, рот она все время держала полуоткрытым. Как и все девушки Дэвида, она была непроходимо глупа. Дэвид, человек редкого интеллекта, почему-то находил удовольствие только в компании совершенно пустоголовых красоток.

— Это моя глубокая привязанность, Вьюнок, — сообщил он. — Познакомься с Марком и Гермией. Они очень серьезные и интеллигентные. Постарайся не ударить перед ними лицом в грязь. А мы были в варьете, смотрели прелестное шоу — «Давайте веселиться!». Вы, держу пари, только что с Шекспира или Ибсена?

— Смотрели «Макбета», — сказала Гермия.

— Ага, и какое впечатление от постановки Баттерсона?

— Мне понравилось, — ответила Гермия. — Интересные световые эффекты. Впечатляющая, поразительная сцена пира.

— А как выглядели ведьмы?

— Ужасно! — сказала Гермия и добавила: — Как всегда.

Дэвид кивнул, заметив:

— Обычно в их трактовке присутствует элемент пантомимы. Скачут, кривляются, как три Короля-Демона. Так и ждешь — вот явится Добрая Фея в белых одеждах с блестками и закричит сдавленным голоском:

Мы дружно рассмеялись, но Дэвид, человек необыкновенно проницательный, пристально поглядел на меня.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ничего. Просто я на днях размышлял о Зле и Короле-Демоне в пантомимах. И еще о Добрых Феях.

— С чего бы это?

— Так, в голову пришло. В Челси, в кафе-баре.

— Ну, ты у нас не отстаешь от моды. Молодчина, Марк! Только в Челси. Там богатые наследницы выходят замуж за талантливых рок-музыкантов на пути к всемирной славе. Вот где место нашему Вьюнку, правда?

Вьюнок еще шире раскрыла большие синие глаза.

— Ненавижу Челси, — возразила она. — «Фэнтези» мне нравится больше. Все здесь такое вкусное, замечательно!

— И прекрасно, Вьюнок! Да и вообще, для Челси ты недостаточно богата. А ты, Марк, расскажи-ка нам подробнее о «Макбете» и страшных ведьмах. У меня есть свое мнение насчет того, как показать сцену с ведьмами.

Дэвид в бытность студентом участвовал в драматическом клубе Оксфорда и прославился на весь университет.

— Как же?

— Я бы их показал совсем обычными. Просто хитрые, тихие старушки. Как ведьмы в любой деревне.

— Но теперь никаких ведьм в помине нет! — сказала Вьюнок.

— Ты так говоришь, потому что ты городская жительница. В каждой английской деревне есть своя ведьма. Старая миссис Блэк, третий дом на холме. Мальчишкам не велено ей докучать, время от времени ей делают подарки — дюжину яиц, домашний пирог. А все потому, — он выразительно поднял палец, — что, если не угодишь ведьме, коровы перестанут доиться, не уродится картофель или малыш Джонни вывихнет ногу. Каждый знает: не следует навлекать на себя гнев старой дамы, хотя вслух об этом говорить не принято.

— Ты шутишь, — надула губки Вьюнок.

— Нисколько. Правда, Марк?

— Общее образование покончило с подобными суевериями, — заметила Гермия скептически.

— Только не в сельской местности. А твое мнение, Марк?

— По-моему, ты прав, — ответил я, подумав. — Хотя с уверенностью я сказать не берусь. Почти не жил в деревне.

— Мне кажется, представлять на сцене ведьму как обычную старуху невозможно, — заявила Гермия, возвращаясь к замечанию Дэвида. — В них, безусловно, должно быть что-то сверхъестественное.

— Но подумайте сами, — возразил Дэвид, — это все равно что сумасшествие. Если безумец мечется как угорелый, с соломой в волосах и искаженным лицом, никому не страшно. Но помню, однажды меня послали с запиской к врачу-психиатру в лечебницу, я должен был подождать в приемной, где какая-то милая старушка сидела себе спокойно, попивая молоко. И вдруг она наклоняется ко мне и спрашивает еле слышно: «Это ваше несчастное дитя похоронено в стене за камином?» Кивнула и добавила: «Ровно в двенадцать десять. Минута в минуту. Каждый день. Притворитесь, что не заметили крови». Меня пробрал страх, когда она все это нашептывала, ласково и спокойно.

— А в стене за камином и вправду был кто-то похоронен? — полюбопытствовала Вьюнок.

Дэвид, не обратив на ее слова внимания, продолжал:

— Возьмите, к примеру, медиумов. Трансы, темные комнаты, шепот, стуки. После чего медиум поправляет волосы, собирает вещи и отправляется домой ужинать. Обычная, спокойная, добродушная женщина.

— Значит, ты представляешь себе ведьм так: три шотландские старые карги с даром предвидения тайно совершают свои обряды, колдуют над кипящим котлом, вызывают духов, но сами остаются с виду тремя обычными старухами? Пожалуй, ты прав. Производит впечатление.

— Если вы сумеете заставить актеров играть это таким образом, — сухо вставила Гермия.

— Верно, — согласился Дэвид. — Малейший намек на безумие в пьесе — и актер пускается во все тяжкие! То же и с неожиданной смертью. Ну не может он просто так взять и упасть замертво. Стонет, пошатывается, вращает глазами, хватается за сердце — разыгрывает целую сцену. Кстати, о сценах: как вам исполнение Макбета Филдингом? Невероятно противоречивые оценки критики.

— Блестяще играет, — сказала Гермия. — Сцена с врачевателем, после того как он ходит во сне… «Неужто не поможешь ты утратившему разум?» Он выявил то, что мне никогда не приходило в голову, ведь это приказ врачевателю убить жену. И ясно, что жену он любит. Филдинг раскрыл борьбу между страхом и любовью в душе своего героя. А реплика: «И после — суждено тебе погибнуть» — поразила меня до глубины души. Как никогда.

— Шекспира ожидали бы некоторые сюрпризы, доведись ему увидеть, как играют его пьесы нынче, — иронически заметил я.

— На мой взгляд, нынешние режиссеры немало потрудились, искореняя истинный дух его творчества.

— Обычное удивление автора от трактовки его пьесы постановщиком, — тихо проговорила Гермия.

— А Шекспира вроде написал какой-то Бэкон?[600] — осведомилась Вьюнок.

— Эта теория давно устарела, — добродушно ответил Дэвид. — А что, кстати, известно тебе о Бэконе?

— Он изобрел порох, — победоносно возвестила его подружка.

Дэвид посмотрел на нас с Гермией.

— Вам ясно, почему я люблю эту девушку? — спросил он. — Ее познания так оригинальны. Не Роджер[601], любовь моя, а Фрэнсис.

— Любопытно, что Филдинг играет и Третьего Убийцу. Кто-нибудь до него играл?

— Кажется, да, — сказал Дэвид. — Как в ту пору было удобно — приглашаешь, если требует дело, первого попавшегося убийцу. Вот бы сейчас так!

— И сейчас такое бывает, — возразила Гермия. — Гангстеры. Киллеры, или как их там еще называют. Чикаго и тому подобное.

— Верно, — согласился Дэвид. — Но я имел в виду не гангстеров, рэкетиров или баронов преступного мира, а простых, обычных людей, которым нужно избавиться от кого-то нежелательного. Деловой соперник, скажем; или тетушка Эмили — так богата и чересчур зажилась на этом свете. Или муж-простофиля под ногами путается. Воображаете, как просто — звоните в «Хэрродс»[602] и заказываете: «Пришлите, пожалуйста, двух убийц поопытнее».

Мы все снова рассмеялись.

— А разве нельзя каким-то образом подстроить убийство? — спросила Вьюнок.

Мы повернулись к ней.

— Что ты имеешь в виду, Вьюночек? — поинтересовался Дэвид.

— Ну, в общем, кто захочет, может это устроить… Ну, простые, обыкновенные люди вроде нас, как ты говоришь. Только, кажется, это очень дорого.

В больших синих глазах была непритворная наивность, губы полуоткрыты.

— О чем ты? — Дэвид с любопытством взглянул на нее.

Вьюнок заметно растерялась:

— Ах, ну… я напутала. Я имела в виду белого коня. И все такое.

— Белого коня? Какого еще белого коня?

Вьюнок покраснела и опустила взор:

— Наверное, я наболтала глупостей. Просто при мне об этом говорили, а я не так поняла.

— Отведай-ка лучше этой дивной шарлотки, — ласково предложил Дэвид.

2

В жизни иногда случаются престранные вещи — услышишь неожиданно что-нибудь, и вдруг через день снова тебе кто-то говорит то же самое. Со мной такое произошло на следующее утро.

У меня зазвонил телефон, и я снял трубку. Послышался судорожный вздох, затем прерывающийся голос произнес с вызовом:

— Я подумала об этом, и я приеду.

Я сделал бесплодную попытку разобраться, в чем дело, и, надеясь выиграть время, спросил:

— Прекрасно, но с кем имею… э-э… честь?

— В конце концов, — продолжал голос, — молния дважды не ударяет в одно и то же место.

— Вы правильно набрали номер?

— Конечно. Это Марк Истербрук?

— Ясно, — догадался я. — Миссис Оливер.

В трубке с удивлением произнесли:

— Вы не узнали меня? Мне и в голову не пришло. Марк, я насчет этого благотворительного праздника. Я поеду и буду надписывать там книжки, если Роуда уж так хочет.

— Очень мило с вашей стороны. Они вас примут у себя.

— Обеда, надеюсь, они не устраивают? — спросила миссис Оливер с опаской. — Сами знаете, как это бывает, — продолжала она. — Все подходят с вопросом, не пишу ли я сейчас что-нибудь новенькое, будто не видят — я пью имбирный эль или томатный сок и ничего не пишу. И еще как они любят мои книги — нет слов, слышать приятно, но что на это ответить? Не представляю. Скажешь: «Я очень рада» — избитая фраза вроде «Приятно познакомиться». Кстати, они не потащат меня на выпивку в «Розовую лошадь»?

— Какую «Розовую лошадь»?

— Ну, «Белый конь». Такой паб. Мне в пабах становится худо.

— А что собой представляет «Белый конь»?

— Да там какой-то паб, разве он не так называется? Или «Розовый конь»? А может, это где-то еще. Или я его просто выдумала. Я выдумываю кучу вещей.

— Как поживает какаду? — осведомился я.

— Какаду? — недоуменно откликнулась миссис Оливер.

— А мяч для крикета?

— Ну, знаете ли, — с достоинством проговорила миссис Оливер. — Вы, наверное, с ума сошли, или с похмелья, или еще что. Розовые кони, какаду, крикет…

Она в сердцах бросила трубку.

Я все еще раздумывал о «Белом коне» и о том, что я о нем услышал сегодня снова, когда опять раздался телефонный звонок.

На этот раз звонил мистер Сомс Уайт, известный стряпчий, который напомнил мне, что по завещанию моей крестной, леди Хескет-Дюбуа, я могу выбрать три картины из ее коллекции.

— Ничего особенно ценного, конечно, нет, — сказал мистер Сомс Уайт присущим ему меланхоличным тоном. — Но, насколько мне известно, вы говорили, что вам очень нравятся некоторые картины покойной.

— У нее были прелестные акварели, индийские пейзажи.

— Совершенно верно. Завещание утверждено, я — один из душеприказчиков, — отвечал мистер Сомс Уайт. — Подготавливается распродажа имущества, и не могли бы вы сейчас приехать на Элсмер-сквер…

— Сейчас буду, — сказал я.

Работать в это утро все равно не удавалось.

3

С тремя акварелями под мышкой я выходил из дома на Элсмер-сквер и столкнулся нос к носу с каким-то человеком, поднимавшимся по ступеням к двери. Я извинился, он, в свою очередь, извинился тоже, и я уже было подозвал проезжавшее мимо такси, как вдруг что-то меня остановило — я быстро обернулся и спросил:

— Это вы, Корриган?

— Да… а вы… вы — Марк Истербрук?

Джим Корриган и я были приятелями, когда учились в Оксфорде, но мы не виделись уже лет пятнадцать.

— Не узнал вас сначала, хотя лицо показалось знакомым, — сказал Корриган. — Читаю время от времени ваши статьи, они мне нравятся.

— А вы что поделываете? Занимаетесь научной работой? Помнится, у вас была тема?

Корриган вздохнул:

— Не вышло. На это нужно много денег, самостоятельно не организуешь. Нужен либо спонсор-миллионер, либо какой-нибудь фонд.

— Тема была, если не ошибаюсь, печеночные паразиты?

— Ну и память! Нет, я от этого отказался. Свойства выделений желез внутренней секреции — вот что меня интересует сегодня. Особые железы, они вряд ли вам известны. Связаны с селезенкой. На первый взгляд совершенно бесполезный орган.

Он говорил увлеченно, как настоящий исследователь.

— Так в чем же тогда смысл?

— Понимаете, — виновато признался Корриган, — у меня есть теория, что они влияют на поведение человека. Грубо говоря, они как тормозная жидкость. Без нее тормоза не работают. Недостаточное количество подобных гормонов может — я подчеркиваю, может — сделать человека преступником.

Я даже присвистнул.

— А как насчет первородного греха?

— Вот именно! — откликнулся доктор Корриган. — Священникам домыслы такого рода не по нраву, верно? К сожалению, моей теорией никого не удалось заинтересовать. И я теперь судебный хирург. Увлекательное дело. Встречаются занятные криминальные типы. Не стану утомлять вас профессиональной болтовней, но не хотите ли разделить со мной ленч?

— Охотно. Однако вы вроде бы направлялись в этот дом? Там никого нет, кроме сторожа.

— Я так и думал. Но мне хотелось кое-что разузнать о покойной леди Хескет-Дюбуа.

— Пожалуй, я смогу рассказать вам больше, чем сторож. Она была моей крестной.

— Правда? Вот удача! А куда бы нам пойти поесть? Тут неподалеку есть маленький ресторанчик. Скромное заведение, но кормят хорошо. Рекомендую бесподобный суп из моллюсков.

Мы выбрали столик, уселись, бледный паренек в брюках-клеш принес дымящуюся супницу.

— Восхитительно! — сказал я, отведав фирменного блюда. — Ну а что вы хотели узнать насчет старушки? И кстати, зачем вам это понадобилось?

— Длинная история, — отвечал Корриган. — Скажите мне сперва, что она собой представляла?

Я стал вспоминать:

— Человек старого поколения. Викторианский тип. Вдова экс-губернатора какого-то неведомого островка. Была богата и любила жить с комфортом. На зиму уезжала за границу, в теплые края. Дом обставлен ужасно — безобразная викторианская мебель, вычурное викторианское серебро самого дурного вкуса. Детей у нее не было, но держала двух очень воспитанных пуделей и просто обожала их. Своенравная. Заядлая консерваторша. Добрая, но властная. Что еще вы хотите про нее знать?

— Да как вам сказать, — ответил Корриган. — Mог ее кто-нибудь шантажировать, как вы думаете?

— Шантажировать? — произнес я в изумлении. — Вот уж чего не могу себе представить. Почему вам это пришло в голову?

И тут я впервые услышал об обстоятельствах убийства отца Гормана.

Я положил ложку и спросил:

— А фамилии у вас с собой?

— Я их переписал. Вот они.

Я взял у него листок, который он достал из кармана, и стал его изучать.

— Паркинсон. Знаю двух Паркинсонов. Артур — служит на флоте. Еще Генри Паркинсон — чиновник в каком-то министерстве. Ормерод, есть один майор Ормерод. Сэндфорд — во времена моего детства у нас был пастор Сэндфорд. Хармондсуорт — нет, такого не знаю. Такертон… — Я помолчал. — Такертон… Случайно не Томазина Такертон?

Корриган взглянул на меня с любопытством:

— Не знаю, может быть. А кто она такая?

— Сейчас уже никто. Умерла около недели назад, было сообщение в газетах.

— Здесь, следовательно, ничего не узнаешь.

Я стал читать дальше:

— Шоу — знаю зубного врача по фамилии Шоу, затем Джером Шоу, судья… Делафонтейн — где-то я недавно слыхал это имя, а где, не припомню. Корриган. Это случайно не вы?

— От всего сердца надеюсь, что не я. У меня такое чувство, что попасть в этот список ничего хорошего не сулит.

— Все может быть. А что навело вас на мысль о шантаже?

— Такую мысль высказал инспектор Лежен. Казалось самым вероятным объяснением. Но есть и много других. Может, это список торговцев наркотиками, просто наркоманов или тайных агентов — словом, все, что угодно. Одно только несомненно — записка представляет для кого-то огромную ценность, раз пошли на убийство, чтобы ее заполучить.

— Вас увлекает полицейская сторона работы? — полюбопытствовал я.

Он отрицательно покачал головой:

— Нет. Меня занимает характер преступника. Происхождение, воспитание и в особенности деятельность желез внутренней секреции.

— А почему вы так заинтересовались на этот раз?

— Сам не знаю, — медленно проговорил Корриган. — Наверное, из-за того, что увидел здесь свою фамилию. Вперед, Корриганы! Один за всех.

— За всех? Значит, вы убеждены, что в списке жертвы, а не преступники? Но ведь может оказаться и наоборот.

— Вы правы. И конечно, непонятно, почему я так уверен. Возможно, просто внушил себе. А может, из-за отца Гормана. Я редко его видел, но он был чудесным человеком, все в приходе его любили и уважали. И я все время думаю: «Если этот список был для него так важен, значит, дело идет о жизни и смерти».

— Полиция не нашла никаких следов?

— Ну, это долгая волынка. Здесь проверь, там проверь. Проверяют, кто была женщина, которую он исповедовал в тот вечер.

— Кто же?

— В ней-то как раз нет ничего загадочного. Вдова. Мы было подумали, что ее муж имел какое-то отношение к скачкам, но оказалось, что нет. Она работала в небольшой фирме, которая собирает данные о спросе на разные продукты и изделия и пользуется весьма недурной репутацией. На службе о миссис Дэвис почти ничего не знают. Она приехала с севера Англии — из Ланкашира. Одно странно: у нее было очень мало вещей.

Я пожал плечами:

— Это нередко случается.

— Да, вы правы.

— Одним словом, вы решили принять участие в расследовании.

— Пытаюсь что-нибудь разузнать. Хескет-Дюбуа — имя необычное. Я думал, здесь что-то выплывет. Но из ваших слов ясно: ничего нового мне не узнать.

— Не наркоманка и не торговка наркотиками, — заверил я его. — И уж, конечно, не тайный агент. Была слишком добропорядочна, чтобы дать повод для шантажа. Не представляю себе, в какой список она вообще могла попасть. Драгоценности держала в банке. Значит, и объект для грабежа неподходящий.

— А кого еще из этой семьи вы знаете? Сыновья?

— Я уже говорил, детей не было. Племянник и племянница, но фамилия у них другая. Муж крестной был единственным ребенком.

Корриган недовольно заметил, что от меня мало проку. Он посмотрел на часы, сказал, что ему пора бежать, и мы расстались.

Я вернулся домой в задумчивости, работать опять не смог и вдруг, подчиняясь внезапному порыву, позвонил Дэвиду Ардингли.

— Дэвид? Это Марк. Помнишь, я тебя встретил с девушкой? Вьюнок. Как ее фамилия?

— Хочешь отбить у меня подружку? — Дэвид невероятно развеселился.

— У тебя их много, можешь одну уступить.

— Так у тебя же есть своя в тяжелом весе. Старик, я думал, у вас дела идут на лад.

«Идут на лад». Слова-то какие противные. Ни с того ни с сего у меня вдруг челюсти свело от скуки… Но Дэвид попал в точку: в глубине души я знал, что в один прекрасный день мы с Гермией поженимся. Передо мной вдруг встало наше будущее. Ходим по театрам на интересные спектакли. Рассуждаем об искусстве, о музыке. Без сомнения, Гермия — достойная подруга жизни. «Да, но не больно-то с ней весело», — зашептал мне в ухо какой-то злорадный бесенок. И я устыдился своих мыслей.

— Ты что, заснул? — спросил Дэвид.

— Вовсе нет. По правде говоря, Вьюнок — презабавное дитя.

— Верно подмечено. Но только в небольших дозах. Ее зовут Памела Стирлинг, и она служит продавщицей в одном из самых шикарных цветочных магазинов в Мэйфере[603]. Три сухих прутика, тюльпан с вывернутыми лепестками и лавровый листок, цена — три гинеи, ты эти букеты знаешь. — Он назвал адрес магазина. — Пригласи ее куда-нибудь, и желаю вам повеселиться. Отдохнешь. Эта девица не знает решительно ничего, в голове у нее полная пустота. Что ни скажешь, она всему верит. Кстати, она девушка порядочная, так что оставь напрасные надежды, — добавил он весело и положил трубку.

4

Меня чуть не свалил с ног одуряющий запах гардений, когда я с некоторым трепетом переступил порог цветочного магазина. Несколько продавщиц в узких бледно-зеленых платьицах и с виду точно такие, как Вьюнок, смутили меня. Наконец я узнал ее. Она старательно выводила адрес на карточке, явно испытывая при этом немалые трудности с орфографией. Еще больших трудов ей стоило подсчитать сдачу с пяти фунтов.

— Мы с вами недавно познакомились — вы были с Дэвидом Ардингли, — напомнил я.

— Как же, как же, — любезно отозвалась Вьюнок, глядя куда-то поверх моей головы.

— Я хотел кое-что у вас спросить. — Сказав это, я почувствовал угрызения совести. — Но, может быть, сначала вы подберете для меня цветы?

Словно автомат, у которого нажали нужную кнопку, Вьюнок сообщила:

— Мы получили сегодня дивные свежие розы.

— Вот эти, желтые? — Розы в превеликом множестве были повсюду. — Сколько они стоят?

— Совсе-е-ем, совсе-е-ем дешево, — проворковала она сладким голоском. — Всего пять шиллингов штука.

Я судорожно сглотнул и сказал, что беру шесть роз.

— И к ним вот эти ди-и-ивные, ди-и-ивные листочки?

С сомнением глянув на дивные листочки, сильно подгнившие, я вместо них попросил несколько свежих, пушистых веток аспарагуса, чем сразу же уронил себя в глазах знающего дело специалиста.

— Я хотел кое-что у вас спросить, — начал я снова, пока мне довольно неумело размещали ветки аспарагуса среди роз. — Вы в тот раз упомянули какое-то заведение под названием «Белый конь».

Вьюнок вздрогнула и уронила цветы и аспарагус на пол.

— Вы не могли бы рассказать мне о нем подробнее?

Вьюнок подняла цветы и выпрямилась.

— Что вы сказали? — пролепетала она.

— Я спрашивал насчет «Белого коня».

— Белого коня? О чем это вы?

— Вы в тот раз о нем упоминали.

— Не может быть. Я ни о чем подобном в жизни не слыхала.

— Кто-то вам о нем рассказывал. Кто?

Вьюнок тяжело перевела дыхание и торопливо проговорила:

— Я не понимаю, о чем вы, и вообще мы не имеем права пускаться в разговоры с покупателями. — Она обернула мои цветы бумагой. — Тридцать пять шиллингов, пожалуйста.

Я дал ей две фунтовые бумажки. Она сунула мне шесть шиллингов и быстро отошла к другому покупателю. Было заметно, как у нее дрожат руки.

Я медленно направился к выходу и, уже выйдя из магазина, сообразил: она ошиблась, подсчитывая цену букета (аспарагус стоил шесть шиллингов семь пенсов), и дала слишком много сдачи. До этого ее ошибки в арифметике, видимо, были не в пользу покупателей.

Передо мной снова встало очаровательно бездумное личико и огромные синие глаза. Что-то в них промелькнуло, в этих глазах…

«Напугана, — сказал я себе. — До смерти напугана. Но почему? Почему?»