Миссис Джерати, экономка в доме католического священника, по своему обычаю, резко распахнула входную дверь. Она словно не просто открывала на звонок, а думала про себя со злорадным торжеством: «На сей раз, голубчик, ты мне попался!»
— Ну, чего тебе нужно? — грозно спросила она.
На крыльце стоял мальчик — обыкновенный мальчишка, каких много. Невзрачный, неприметный. Он громко сопел, видно, из-за насморка.
— Священник тут живет?
— Тебе нужен отец Горман?
— Меня за ним послали, — отвечал паренек.
— А кому это он понадобился и зачем?
— В доме двадцать три. На Бенталл-стрит. Там женщина помирает. Вот меня миссис Коппинз и послала. За католическим священником. Другие не годятся.
Миссис Джерати успокоила его на этот счет, велела мальчишке подождать и удалилась; через несколько минут появился высокий пожилой священник с небольшим кожаным саквояжем в руке.
— Я отец Горман, — сказал он. — Бенталл-стрит? Это возле сортировочной станции?
— Совсем рядом, рукой подать.
Они зашагали по улице.
— Ты говоришь, миссис Коппинз? Так ее зовут?
— Она — хозяйка дома. Комнаты сдает. А помирает жиличка. Дэвис, что ли, зовут.
— Дэвис? Что-то не припомню.
— Да она из ваших будет. Католичка то есть.
Священник кивнул. Они быстро дошли до Бенталл-стрит. Мальчик показал на унылый дом в ряду таких же высоких и унылых домов:
— Вот он.
— А ты не пойдешь со мной?
— Да я не здесь живу. Просто миссис Коппинз дала мне шиллинг, чтоб я за вами сбегал.
— Понятно. Как тебя зовут?
— Майк Поттер.
— Спасибо, Майк.
— Пожалуйста, — ответил Майк и пошел прочь от дома, насвистывая. Чья-то неминуемая смерть его не печалила.
Дверь дома номер двадцать три отворилась, и миссис Коппинз, краснолицая толстуха, пригласила священника войти.
— Милости прошу, пожалуйста, — сказала она приветливо. — Жиличка моя совсем плоха. Ее бы надо в больницу, я уж звонила, звонила, да разве они когда приедут вовремя… У моей сестры муж ногу сломал, так шесть часов ждал, пока приехали. Здравоохранение называется. Денежки берут, а когда понадобится врач, то и днем с огнем не найдешь.
Она вела священника вверх по узким ступенькам.
— Что с ней?
— Да гриппом болеет. И вроде ей уж получше было. Рано вышла. В общем, приходит она вчера вечером — краше в гроб кладут. Легла. Есть ничего не стала. Доктора, говорит, не нужно. А нынче утром гляжу — ее лихорадка бьет. На легкие перекинулось.
— Воспаление легких?
Миссис Коппинз кивнула. Она открыла дверь, пропустила отца Гормана в комнату, объявила бодрым, веселым голосом: «Вот к вам и священник пришел. Теперь все будет хорошо» — и удалилась.
Отец Горман подошел к больной. В комнате, обставленной старомодной мебелью, было чисто прибрано. Женщина в кровати возле окна с трудом повернула голову. Священник увидел с первого взгляда, что она тяжело больна.
— Вы пришли… Времени осталось мало. — Она говорила с трудом, задыхаясь. — Злодейство… Такое злодейство… Мне нужно… нужно… Я не могу так умереть… Исповедаться в моем… тяжком грехе…
Полузакрытые глаза блуждали. С губ срывались какие-то еле слышные слова.
Отец Горман подошел совсем близко. Он заговорил так, как ему приходилось говорить часто — очень часто. Слова ободрения и утешения, слова его призвания и веры. Мир и покой снизошли в комнату. Тяжкая мука исчезла из глаз умирающей, женщина продолжала:
— Положить конец… Остановить их… Обещайте…
Священник сказал успокаивающе:
— Я сделаю все, что нужно. Положитесь на меня…
Чуть позже появились одновременно доктор и карета «Скорой помощи». Миссис Коппинз встретила их с мрачным торжеством.
— Как всегда, опоздали! — возвестила она. — Она умерла.
Отец Горман возвращался домой. Вечерело. Опускался туман, становился гуще. Священник озабоченно хмурился. Невероятная, небывалая история… В какой-то мере, быть может, порождение лихорадочного бреда. Есть в ней и правда, бесспорно, но что правда, а что вымысел? Тем не менее нужно записать фамилии, пока они еще свежи у него в памяти. Он зашел в маленькое кафе, сел за столик и заказал чашку кофе. Пошарил в карманах. Ох уж эта миссис Джерати — ведь просил ее зашить подкладку. Не зашила, конечно. Записная книжка, карандаш и мелочь провалились в дыру. Он с трудом выудил несколько монеток и карандаш, а достать записную книжку не удалось. Принесли кофе, и он попросил листок бумаги. Ему предложили рваный бумажный пакет.
— Подойдет?
Отец Горман кивнул и взял пакет. Он начал писать фамилии, главное — не забыть их. Вечно фамилии вылетают у него из памяти.
Дверь кафе отворилась, вошли трое молодых людей в эдвардианских костюмах[593] и шумно уселись за столик.
Отец Горман кончил писать, сложил бумажку и хотел уже опустить ее в карман, как вдруг вспомнил про рваную подкладку. И тогда поступил так, как ему частенько приходилось, — положил записку в ботинок.
Вошел какой-то человек и тихо сел за столик в углу. Отец Горман отпил из вежливости немного жидкого кофе, попросил счет и расплатился. Затем встал из-за стола и покинул кафе.
Посетитель, который сидел в углу, вдруг взглянул на часы, словно вспомнив, что перепутал время, поднялся и поспешно вышел.
Туман все сгущался. Отец Горман ускорил шаг. Он отлично знал свой район и пошел напрямик по узенькой улочке вдоль железнодорожных путей. Может, он и слышал позади себя чьи-то шаги, но не придал этому никакого значения. Мало ли кто идет по улице.
Его оглушил неожиданный тяжелый удар по голове. Отец Горман пошатнулся и упал лицом на тротуар.
Доктор Корриган, насвистывая «Отец О'Флинн»[594], вошел в кабинет инспектора полиции Лежена и сообщил ему беззаботно:
— Я разобрался с вашим падре.
— Какие результаты?
— Медицинские термины мы прибережем для следователя. Убит ударом тяжелого предмета по голове. Погиб, вероятно, от первого же удара, но убийца добавил еще для верности. Мерзкая история.
— Да, — согласился Лежен.
Это был коренастый крепыш, темноволосый и сероглазый. На первый взгляд он казался очень сдержанным, но иногда выразительная жестикуляция выдавала его происхождение — предки Лежена были французскими гугенотами. Он сказал задумчиво:
— Слишком мерзкая история для обычного убийства с ограблением.
— А его ограбили?
— Похоже на то. Карманы были вывернуты, вся подкладка сутаны изрезана.
— На что они рассчитывали? — удивился Корриган. — Приходские священники обычно бедны как церковные крысы.
— Размозжили ему голову для пущей верности, — заметил Лежен вслух. — Интересно, для чего им это понадобилось?
— Два возможных ответа, — предположил Корриган. — Один: действовал молодой убийца, который совершает преступления по жестокости, таких, к сожалению, немало.
— А второй вариант?
Доктор пожал плечами:
— Кто-то затаил злобу против вашего отца Гормана. Могло такое быть?
Лежен отрицательно покачал головой:
— Вряд ли. Здесь его все любили. И врагов у него, насколько известно, не было. И взять вроде бы нечего. Разве…
— Что — разве? — спросил Корриган. — У полиции свои соображения?
— У него была записка, которую убийца не нашел. Записка оказалась в ботинке.
Корриган свистнул:
— Какая-то шпионская история.
Лежен улыбнулся:
— Все гораздо проще. В кармане была дыра. Сержант Пайн разговаривал с экономкой священника. Похоже, весьма неряшливая особа. Не следила за его одеждой, не чинила вовремя. Она подтвердила, что у отца Гормана была привычка засовывать бумаги и письма в башмак — чтобы они не провалились через дыры в карманах.
— А убийца об этом не знал?
— Ему такое и в голову не пришло бы! Если только он охотился именно за этим клочком бумаги, а не за несколькими мелкими монетами.
— А что в записке?
Лежен открыл ящик стола и вытащил смятую бумажку.
— Просто несколько фамилий, — сказал он.
Корриган с любопытством стал читать:
Ормерод
Сэндфорд
Паркинсон
Хескет-Дюбуа
Шоу
Хармондсуорт
Такертон
Корриган?
Делафонтейн?
Он удивленно поднял брови:
— Я тоже в этом списке!
— Вам эти фамилии что-нибудь говорят? — спросил инспектор.
— Ни одной не знаю.
— И никогда не встречали отца Гормана?
— Нет.
— Значит, особой помощи от вас ждать не приходится.
— Какие-либо догадки насчет списка имеются?
Лежен уклонился от прямого ответа:
— Соседский мальчишка пришел к отцу Горману около семи вечера. Сказал, что одна женщина при смерти и просит позвать священника. Отец Горман отправился вместе с мальчиком.
— Куда? Вам известно?
— Известно. Понадобилось совсем немного времени, чтобы выяснить. Бенталл-стрит, дом двадцать три. Дом принадлежит некоей миссис Коппинз. Больную звали миссис Дэвис. Священник пришел туда в четверть восьмого и пробыл около получаса. Миссис Дэвис умерла как раз перед приездом кареты «Скорой помощи» — больную хотели отправить в лечебницу.
— Понятно.
— Дальше следы отца Гормана привели в маленькое захудалое кафе. Заведение вполне приличное, ничего предосудительного за ним не числится, кормят скверно, посетителей всегда мало. Отец Горман заказал чашку кофе. Потом, видно, поискал в карманах, не нашел того, что нужно, и попросил у хозяина — его зовут Тони — листок бумаги. Вот он, этот листок. — Инспектор указал на смятую записку.
— И дальше?
— Когда хозяин подал кофе, священник уже что-то писал. Он очень скоро ушел, к кофе почти не притронулся, и за это я его не виню, а записку положил в ботинок.
— Кто еще был в кафе?
— Трое парней, с виду стиляги, появились после него и заняли один столик, и еще какой-то пожилой человек — он уселся за стол в углу, так ничего и не заказал и скоро ушел.
— Пошел следом за священником?
— Возможно. Хозяин не видел, как он уходил. Описал его как ничем не примечательную личность. Почтенный с виду. Ничего особенного во внешности. Среднего роста, пальто то ли синее, то ли коричневое. Волосы ни темные, ни светлые. Может, не имеет к этому делу никакого отношения. Трудно сказать. Он еще не являлся к нам сообщить, что видел священника в кафе, — мы просили всех, кто видел отца Гормана от без четверти восемь до четверти девятого, сообщить. Пока пришли только двое: женщина и владелец аптеки неподалеку отсюда. Сейчас я их допрошу. Тело нашли в четверть девятого два мальчугана. На Уэст-стрит — знаете, где это? Закоулок, тупик, по одну сторону проходит железная дорога. Остальное вам известно.
Корриган кивнул и похлопал рукой по бумажке:
— Что вы об этом думаете?
— По-моему, важная улика.
— Умирающая рассказала ему что-то, и он поскорее записал названные фамилии. Боялся забыть? Тут только один вопрос: стал бы он записывать, если бы его связывала тайна исповеди?
— Их необязательно назвали с условием сохранить тайну, — заметил Лежен. — Может, эти фамилии имеют отношение к какому-то шантажу.
— Вы так думаете?
— Я пока ничего не думаю. Всего лишь рабочая гипотеза. Допустим, этих людей шантажировали. Покойная либо знала о шантаже, либо сама в нем участвовала. Ее мучило раскаяние, она призналась во всем, хотела, чтобы дело уладили. Отец Горман взял на себя эту ответственность.
— И дальше?
— Все остальное — догадки, — сказал Лежен. — Кто-то, скажем, получал от этого доходы и не хотел их терять. Он узнаёт: миссис Дэвис при смерти и послала за священником. И так далее.
— Интересно, — проговорил Корриган, рассматривая бумажку, — почему здесь вопросительный знак у двух последних фамилий?
— Отец Горман мог сомневаться, правильно ли он их запомнил.
— Конечно, могло быть «Маллиган» вместо «Корриган», — сказал доктор с усмешкой. — Очень вероятно. Но уж «Делафонтейн» не спутаешь ни с чем. Странно, ни одного адреса…
Он снова перечитал фамилии.
— Паркинсонов полно. Фамилия Сэндфорд тоже встречается сплошь и рядом. Хескет-Дюбуа — язык сломаешь. Нечасто услышишь. — Неожиданно он перегнулся через стол и взял телефонную книгу. — Посмотрим. Хескет, миссис А… Джон и К°, водопроводчики… Сэр Айсидор. Ага! Вот оно! Хескет-Дюбуа, леди, Элсмер-сквер, 49. А не позвонить ли ей сейчас?
— И что мы ей скажем?
— Вдохновение выручит, — беззаботно отвечал доктор Корриган.
— Звоните, — решил Лежен.
— Что? — удивленно воззрился на него Корриган.
— Я сказал, звоните, — ласково промолвил Лежен. — Почему вы так удивились? — Он сам взял трубку: — Город, — и взглянул на Корригана: — Говорите номер.
— Гросвенор, 64578.
Лежен повторил номер в трубку и передал ее Корригану.
— Развлекайтесь, — сказал он.
Слегка растерявшись, Корриган смотрел на инспектора. В трубке долгое время раздавались гудки и никто не отвечал. Наконец послышался одышливый женский голос:
— Гросвенор, 64578.
— Это особняк леди Хескет-Дюбуа?
— Э… э… да… то есть… я хочу сказать…
Доктор Корриган не стал особенно вслушиваться в невнятные звуки.
— Можно попросить ее к телефону?
— Нельзя. Леди Хескет-Дюбуа умерла в апреле.
Обескураженный, доктор Корриган повесил трубку, не ответив на вопрос: «А кто говорит?»
Он холодно взглянул на инспектора Лежена:
— Вот почему вы с такой легкостью разрешили мне туда позвонить?
Лежен хитро улыбнулся.
— В апреле, — задумчиво сказал Корриган. — Пять месяцев назад. Пять месяцев, как ее уже не волнует шантаж или что-то там еще. Она случайно не покончила с собой?
— Нет. У нее была опухоль мозга.
— Знаете, надо снова браться за список, — сказал Корриган.
Лежен вздохнул.
— В сущности, неизвестно, какое отношение это убийство имеет к делу, — заметил он. — Могло быть обыкновенное нападение в туманный вечер — и почти нет надежды найти убийцу, разве что нам просто случайно повезет…
Доктор Корриган сказал:
— Вы не возражаете, если я все-таки еще разок взгляну на записку?
— Пожалуйста. И желаю удачи.
— Хотите сказать, все равно ничего у меня не выйдет? Посмотрим! Я займусь Корриганом. Мистер, миссис или мисс Корриган — с большим вопросительным знаком.