Волколатники, наблюдавшие за побежденными, по очереди возвращались в лагерь, докладывая обо всех их действиях. Наконец Бдящие разбили лагерь у ручья, выставили пост посреди поля и подняли там белый флаг, давая понять, что ждут нашего переговорщика. Разбойники между тем стягивались к засеке. Явившийся в числе первых Меченый хитровато посмотрел на меня и заметил, что пара костомехов неплохо смотрелась бы у надвратной башни «Гавани», по обе стороны подъемного моста.

— Тоже был бы не прочь увидеть их там, — вздохнул я. — Но не получится. И в мыслях не держал их возвращать, но вот сейчас покумекал, и понял, что костомехов придется отдать вместе с пленными. Не за так, однако придется. Иначе Штольб может пожертвовать и племянником, и магом, и поднять против нас всех подчиненных ему рыцарей ордена. Прикинь сам: ему даже факт временной потери скелетов окажется трудно скрыть, а в случае безвозвратной приору так прилетит от Бальдура, что старикану немедленная почетная отставка по старости, больше похожая на пинок под зад, покажется величайшей милостью. Королю никак не понравится своекорыстная эксплуатация Бурхардом посланных в Сапр машин. Пока последствия сегодняшней стычки не выходят за рамки внутренних разборок между нами и Бдящими. Пусть так и остается. Не стоит переводить проблему на государственный уровень. Нам это ни к чему, а для Штольба как отрава.

— Да ты настоящий дипломат! — сказал Меченый.

— Может быть. Однако как раз сегодня мне им работать неохота. Предлагаю должность переговорщика тебе. Причитающийся процент за труды назови сам какой хочешь, в пределах разумного. Тошнит меня при мысли, что придется торговаться с Бдящими. В таком настроении на толковище идти нежелательно.

— Согласен. С удовольствием тебя заменю. Сколько требуем?

— Две штуки золотом за мага. Еще четыре — за Бурхарда. Ну и по две за костомехов. Итого — десять. Не слишком жестко?

— Да прям! Слишком нежно.

— А нам не надо, чтоб Штольб заупирался. Лучше если расплатится сразу, и с чувством, что дешево отделался.

— Да он спляшет на радостях. Ты только за мага хорошую цену назначил. Костомехи… Ну ладно, тут вопрос спорный, сколько они стоят, — в свободной продаже их не было и нет. Опять же — те доводы, что ты привел… Но за Бурхарда-то можно пять штук просить, а то и шесть. Главный товар же!

— Главный, второстепенный — не важно. Лишь бы общая сумма устроила обе стороны. Свои резоны я тебе уже обозначил: у Штольба не должно возникнуть ощущения, что его приперли к стенке и собираются обчистить до последней осьмушки. А о резонах Штольба я я могу только более-менее обоснованные предположения строить. Из них и исхожу, развешивая отдельные ценники… Мага Айк похвалил. Я его мнению доверяю. А Бурхарда никто не хвалил. Лично я дал бы за него не больше, чем стоят его доспехи. Несомненно, Штольбу родственник дороже; однако он не сможет выкупить его, а мага оставить нам на растерзание. По этическим соображениям. Заломив цену за мага, мы подадим приору сигнал, что это понимаем. Пусть знает, что имеет дело не с дурачками, готовыми продешевить, а с серьезными людьми, которые всего лишь спешат… Короче, проси червонец и сразу предупреди, что торг неуместен.

— Сделаю.

— Но сперва распорядись вот о чем…

Тут нас прервали. В лагерь явился рыцарь и остановился поодаль, точно боялся замараться об двух вонючих бандитов, перетирающих свои грязные делишки. К его копью вместо флажка парламентера была привязана какая-то случайная белая тряпка. По ее краям я рассмотрел кружева. Что это? Носовой платок его дамы сердца, который она швырнула своему воздыхателю на турнирное поле в честь победы над соперником? Нет — шмотка великовата для носового платка. Ну, тогда трусы? Нижняя юбка? Панталоны?

— Его благородие барон Гирш, доблестный и славный комтур ордена Бдящих, требует вашего немедленного прибытия под стяг перемирия! — надменно провозгласил посланник.

— Ваш барон не может ничего требовать, — ответил я. — Так что сдрисни отсюда и передай ему наше высочайшее пожелание набраться терпения.

Рыцарь решил не оскорбляться. Потому что — на кого оскорбляться-то? На хамливого смерда, оборзевшего от того, что его нельзя выпороть, предварительно отрезав язык?

— Когда вы придете на переговоры? — зло, но уже попросту спросил он.

— Как только, так сразу, — сказал я. — Мы тут как раз и обсуждаем, кто и каким образом будет вести эти самые переговоры от нас. Осмотри Бурхарда и мага — убедись, что оба живы, и проваливай. Ты же понимаешь, что тянуть резину не в наших интересах. И Гирш тоже обязан это понимать, а иначе гоните его в шею из комтуров. Ваш гонец к Штольбу с условиями освобождения его племяша должен добраться до орденского замка не позднее заката, чтоб мы были довольны, и получили выкуп уже завтра. Из этого и станем исходить во всех своих действиях; этого же советуем придерживаться и вам. Поскольку или вы завтра привезете деньги, или будете хоронить Бурхарда. Не иначе. Причем будете хоронить меж двух дверей — я растопчу его костомехом. Кастера, так и быть, пожалею. Для него приготовьте гроб.

Рыцарь подошел к Бурхарду, скорбно опустился возле него на одно колено и произнес вполголоса несколько слов. Повернул голову к магу… Я не стал за ними следить — все равно ничего не расслышал и не разглядел бы. Зато шатавшиеся возле пленных разбойники тут же собрались вокруг колечком. Они и присмотрят за посланцем — не позволят рыцарю передать что-то заложникам или о чем-то условиться.

— На чем мы остановились? — спросил я.

— Ты хотел, чтобы я распорядился, — напомнил Меченый. — Но не сказал, насчет чего.

— Ах да. Отправь ребят освобождать попавшего в ледяную ловушку костомеха. Пусть начинают его отдалбливать. До вечера он может сам и не оттаять. А вдруг ночью Бдящие выкинут какой-нибудь фортель? С наступлением темноты необходимо быстро и скрытно перенести лагерь подальше отсюда, оставив лишь дозоры на опушке березняка. И все добытое забрать с собой. Я не знаю, насколько хорошо Жюстина яму с грязью заморозила, и она сама не знает. Новичок в работе с тройственными кастами. Там температура могла до абсолютного нуля опуститься. Плохо будет земля долбежке поддаваться — кострами пускай отогревают ее, особенно если воин в скелете околел, и жалеть его не надо. Если не околел, приказываю как раз жалеть, отморозить не зажарив, и отпустить после высвобождения с миром. Даже в латах и с оружием. Будет Бдящим знак, что слово свое я держу, а я обещал позволить им забрать с поля боя всех живых. Они и забрали уже всех, кроме оператора этого костомеха. Добычи сегодня все равно мало, поскольку покойников мало, и снаряга еще одного воина нас не обогатит. Так что не будем мелочиться. Вторую группу пошли к другому костомеху. С него надо снять броню и повесить на моего — и наоборот.

— А не правильнее ли просто забрать доспехи с обоих скелетов? — удивился Меченый. — Законные трофеи!

— Так и сами скелеты тоже законные трофеи, но я уже объяснил тебе, почему их надо вернуть. По тем же причинам их нельзя возвращать голыми. Мне нужна для моего костомеха нормальная броня, и я ее заберу, но на королевском пусть останется хоть какая-то. Штольб должен быть уверен, что ему удастся скрыть выходку племянника. Для этого следует как можно быстрее сплавить костомехов и пехоту в Сапр, причем в презентабельном виде. А где приор так сразу доспехи для скелета возьмет, и тем паче для двух? Не исключено, что ему есть где взять. А вдруг нет? Заранее же у него не спросишь. Сорвутся переговоры — ничего не получим. Возможно, жизни потеряем. Нехрен жадничать! Десять кусков — отличный приз за бой вроде сегодняшнего.

— Добро! Пусть будет по-твоему. Только давай я посоветую тебе кое-что на правах старой дружбы. Устал ты. Перенервничал. Не напрасно — в любую секунду все могло прахом пойти. Дальше воздержись от участия. Поручил мне с Бдящих выкуп взять — я согласился. Значит, или возьму, или сдохну, ты меня знаешь. Устраняйся от забот командирских, забирай своих, и отправляйтесь-ка вы в «Гавань». С хорошим эскортом, естественно, чтоб о безопасности не беспокоиться. А я тут дальше сам.

— Да с превеликой радостью! Давно хотел ощутить себя герцогом Гинкмарским, готовым объявить независимость от Бальдура. Вот и побуду им, пока ты тут занят.

— Замечательно! Завтра встретимся в таверне.

Пройдясь по лагерю, я объявил сбор, передал права управления костомехом знающему парню из разбойников, и мы немедленно выступили. Пробирались окольными тропами, через бандитские заставы, потаенные лесные деревеньки, Заброшенный стан. В «Гавани» Жюстина взбрыкнула и заняла отдельную комнату — на первом этаже. Новая таверна строилась по тому же плану, что и старая; получалось, что магиня вселилась в бывшие апартаменты Мэлори. Понятно, что ей хочется побыстрее себя в новом амплуа попробовать, и заодно сразу дать понять обслуге, кто есть кто, поскольку прежнее расположение помещений знал не я один. Я не стал ни спорить, ни ругаться: мне сцен, близких к семейным, за время нашего союза и без того хватило. Засел на третьем этаже, потребовал ужин в номер и затащил в постель доставившую его хорошенькую служанку.

Наутро в сопровождении десятка головорезов прибыл мой костомех в новых доспехах и с двумя мечами вместо одного. Я полюбовался на своего красавца, овеянного боевой славой и отмеченного знаком качества, заказал кузнецу пару загнутых буквой «Г» костылей, вбил над дверью в кухню и водрузил на них меч Лины. Пусть остается там в память о ней. Об остальных погибших. О былых временах.

Меченый получил выкуп с Бдящих уже к полудню, но опасаясь их молодецкого удара в спину, отходил от березняка с большой осторожностью и до таверны добрался лишь к вечеру, совершенно вымотавшись. Так что подробности передачи заложников и костомехов я узнал лишь утром следующего дня. Мы сошлись на завтрак в обеденный зал и устроились за столом напротив друг друга. Жюстина — рядом с Меченым, давая понять уже мне, что между нами все кончено, а между ними как раз налаживается. Рядом со мной сел Айк.

Помолодевшая «Гавань» еще не успела пропитаться обычными ароматами постоялых дворов, не всегда привлекательными. А самое главное, они пока не слились в один, хорошо знакомый любым путешественникам, неразложимый на составляющие, сразу забивающий ноздри и не дающий ощутить что-то кроме него. Приятно пахло всем по отдельности: свежим деревом, вкусной едой из кухни и с тарелок, пенящимся в кружках темным пивом. На чистую, не засаленную до предельной неопрятности столешницу можно было облокотиться без отвращения, и ее не покрывали вырезанные ножами и нацарапанные стилетами имена и ругательства. Нам никто не мешал — не орал рядом, не скандалил, не пел песен, не подслушивал, не лез в разговор. Зал в этот ранний час был еще пуст: по нему бродил лишь огромный рыжий котяра.

— Гирш пришел в ярость, когда обнаружил подмену доспехов скелета, — сказал Меченый. — Так накалился, что его собственные латы чуть не расплавились. Однако присланные Штольбом деньги отдал. Видно получил вместе с ними четкое указание от приора заплатить, даже если мы в чем-то по мелочи схитрим.

— Гирш — один из главных претендентов на место Штольба, — заметил Айк. — Клянусь, он воспринял подмену как пощечину конкретно себе.

— На здоровье, если нервов не жалко, — пожал плечами я.

— Это просто к твоему сведению. Конечно же комтур уверен, что инициатива была твоя. И отныне считает тебя своим личным врагом.

— Повторюсь: на здоровье. Что он мне сделает? Пойдет за мной в погоню к центру Гинкмара? Скатертью дорога. Буду счастлив увидеть, как он гробанется в этих лесах.

— Смотри сам не гробанись. Забудь о спешке. По пути не упускай ни одного случая для прокачки. Не думаю, что ты дойдешь до некрополя с уровнем ниже шестидесятого.

— У меня костомех. В отменных доспехах теперь.

— На него и надежда. Иначе я бы целую неделю потратил, лишь бы убедить тебя отказаться от похода.

Весточка спорхнула со стола и стала увлеченно выискивать что-то в устилающих пол опилках. Ее узрел кот. Он бросился на пичужку и принялся с пронзительным хищным мявом гонять ее по всему залу, заскакивая на столы, прыгая с них, не давая бедняжке взлететь под потолок.

— Не трогай птичку, скотина! — крикнул я, но тут же сообразил, что увещевания бесполезны, схватился за лук и достал из колчана стрелу. Сидевший передо мной Меченый вскочил и раскинул руки, мешая прицелиться.

— С ума сошел? — заорал он. — Этот кот — талисман таверны! Убьешь его — тебя разбойники не помилуют!

— А ничего, что ваш талисман хочет сожрать мой талисман? — заорал я в ответ. — Уберись из сектора обстрела! Иначе я прикончу тебя, потом кота, а потом мы посмотрим, кто кого не помилует!

Поругаться окончательно нам помешала Весточка. Устав улепетывать от наглого хищника меж ножек столов и табуретов, она свернулась в свиток. Кот недоверчиво его обнюхал, погонял бесполезный пергамент лапами по полу и отошел в сторону. Вид у него был обманутый и обиженный. Весточка снова превратилась в птичку и устроилась на полке большого камина. Кот хотел заскочить туда, однако не решился: полка была слишком узка, и он побоялся свалиться с нее.

— Мой талисман сильнее вашего! — обрадовано заржал я. — Заведите себе получше.

— Не тычь в меня стрелой! — предостерег Меченый, отстраняясь. — Она у тебя отравленная! И вообще — что за манеры? Ты же не в лесу, а в культурном месте.

— В культурных местах не нападают на постояльцев с целью их слопать, — возразил я. — А теперь попробуй скажи, что Весточка не постоялец?

— Постоялец, постоялец, — нехотя признал Меченый. — Эй, Ассасин! — обратился он к коту. — Не смей трогать эту птичку, понял?

Кот фыркнул и вышел из зала, гордо задрав хвост, давая понять, что ничего он не понял и понимать не намерен. Сами сидят завтракают, а ты свой завтрак еще добудь, и когда почти добыл, он становится несъедобным. И вместо того, чтоб посочувствовать, тебя хотят подстрелить и ругаются!.. Весточка оскорблено смотрела коту вслед. Живешь себе живешь, никого не трогаешь, и вдруг какое-то рыжее чудовище принимается носиться за тобой, клацая зубами и размахивая когтями. И где? В том самом обеденном зале, в котором тебя приветливо принимали за любым столом, щедро угощали вкусными крошками, а иногда отваливали целые бисквиты.

После завтрака я продолжил начатые еще вчера дела по подготовке похода к некрополю. К обеду управился. Последний взнос Эртриксу и фуриям сделан, оружие и снаряжение проверены, накопители заряжены до отказа, в вещмешок костомеха упакован двухнедельный запас продуктов для меня и фураж для Люцифера. Трава для коня везде найдется, а зерна ему в Гинкмаре я добыть не надеялся. И чем дальше мы уйдем, тем меньше будет попадаться нам дичи. С нечистью ведь не только разумные не дружат — животные тоже. И в местах, где ее много, обычных зверей встретишь редко. Съедобные же монстры вкусны не всегда, а у некоторых от съедобности одно название. Только характеристиками сыт не будешь — это я еще в своем мире уяснил. Возьмешь, бывало, упаковку чего-нибудь, изучишь состав. Вроде все ингредиенты в пищу пригодны. А попробуешь — жрать это нельзя даже с голодухи, годится только тараканов травить.

Никаких проводов я просил мне не устраивать. Путь предстоял опасный, очень опасный, и я боялся, что буду чувствовать себя за столом в свою честь как на собственных поминках. Задерживаться тоже ни на одну лишнюю минуту не собирался. Не хотелось становиться виновником еще одного штурма «Гавани», буде Штольбу, Гиршу или еще кому из Бдящих захочется отомстить за проигрыш Бурхарда и унижение ордена. А еще я недавно вычитал в базе знаний, что выйти в дорогу в средине дня — нормально для стоящих между Мраком и Светом. А если надумал с головой в мистику окунуться, то и желательно.

Попрощался с Палашом и волколатниками. Проводник оставался при таверне. Броневолки пока тоже, а куда отправятся потом, они еще не решили. Заметив, что я готов отчалить, Меченый подошел ко мне и сказал:

— Надеюсь, ты не в обиде из-за Жюстины. Клянусь, пальцем не шевельнул, чтоб ее у тебя увести.

— Да и шевельнул бы — какая разница? — пожал плечами я. — Ты же взрослый мужик — понимаешь, что у нас с ней все давно выгорело, и последние угольки погасли. Постарайся, чтобы у вас так не случилось. Она отличная девчонка, и станет еще лучше, если научится мал-мал сдерживать свою дурь. Пить уже бросила — прогресс налицо!.. А Мыку с Живчиком семья нужна. Ты успел догадаться, что в придачу к Жюстине двух сыновей заполучил?

— А как же! — разулыбался Меченый. — И, знаешь, не против.

Когда он ушел, явилась Жюстина. Она не стала спрашивать, обижаюсь ли я на нее — просто сунула мне в руки конфискованный некогда ею футляр вампира:

— Бери, скупердяй! Ты так и не сказал, что он мой. И да — тебе он действительно нужнее, чем мне. Особенно в этом походе пригодится.

Мне стало стыдно. А кроме того, я на Жюстину разозлился. Еще вчера решил оставить футляр ей. Ну да, не сказал, — а как бы я сказал, не чувствуя себя идиотом? У тебя внаглую забирают какую-то вещь, а ты потом такой: владей на здоровье, я тебе ее дарю от души? Так, что ли? С риском нарваться на ответ: да пошел ты нахер, она давно моя!

Может, если бы я глубоко понимал женщин, то сообразил, что Жюстина изначально присваивать футляр не собиралась. Но как их понимать — в них сам сатана не разберется глубже, чем на несколько миллиметров. И вот теперь моргай глазами, и думай, чего такого остроумного сказать, чтоб выйти из положения. А Жюстина, конечно, не поможет. Куда там — она ж специально так подстроила.

А не стану я выходить. Черт с ней — постыжусь, не облезу. Хотя действительно паршиво как-то складывалось у нас с подарками — и не только с футляром этим проклятым, а вообще. Сейчас вспомнил — точно, я ведь никогда ничего Жюстине не дарил. Пока в ополчении парился — денег не было. Потом занят был: то в плен попадал, то выбирался из плена, то дрался с кем-нибудь, — а она в Каритеке сидела. Потом долг отдавал, опять дрался и дрался… Потом клан денег требовал, и не только в плане расходов, но и чтобы заначка хорошая имелась. Вдруг понадобятся срочно финансы — где их так сразу возьмешь? На восстановление таверны сколько ушло — страшно вспомнить… А сейчас и хотел бы что подарить, а нечего. Всю наличку ввалил в подготовку к походу. Все для него закуплено, эликами зарядился до отказа, но помимо того у меня на руках даже самой мелкой и ненужной хреновины не осталось, поскольку таковые проданы вчера. Как и крупные. Как и любые, без которых можно обойтись. Выручка ушла все туда же — на подготовку. Моя доля в «Гавани» дохода пока не принесла. Столько бабла в последнее время поднял, а к некрополю уйду словно нищий — с несколькими медяками в кошельке. Благо в дороге мне и они не понадобятся.

— Зря переживаешь, — сказала Жюстина. — Ничего мне от тебя не надо. И никогда не было надо — кроме тебя самого. Я что, по-твоему, совсем дура, и не видела, с кем связываюсь? Не понимала, что ты о девушках, даже когда они рядом, думаешь лишь тогда, когда трахнуться хочется? Прекрасно понимала, будь спокоен. Это ты ничего не понимаешь…

— Я исправлюсь, — пообещал я.

Жюстина расхохоталась. Она смеялась долго, звонко и заливисто, потом сдавленно, чуть не задохнулась, из глаз потекли слезы. Кажется, у меня все-таки получилось сказать нечто остроумное.

— Иди уже! — попросила она, как только смогла говорить. — Ляпнешь еще что-то в этом роде — я сдохну. Смерти моей хочешь?

Я сунул футляр в котомку, подошел к стоящим поодаль Живчику и Мыку, и предупредил:

— Не вздумайте драпануть за мной. Я вас с собой ни в коем случае не возьму, даже если будете скрытно пробираться по моим следам неделю, а затем объявитесь. Выпорю и верну обратно. Поняли?

— Поняли, — печально ответил Мык.

— Но ты хоть расскажешь, что было, когда вернешься? — с надеждой спросил Живчик.

— Если вернусь, обязательно расскажу. И припру каждому из вас по самому необычному артефакту, какие только добуду по дороге. А теперь пока-пока, мне пора.