Богиня на полставке отошла в землю мертвых и сражалась там с чудовищами. С собой она привела чадо темного аггела и человека, который был богом. Порой сражались они против нее, а порой – с нею бок о бок, ибо в краю призраков и теней трудно отличить врага от друга.
В стране мертвых уверенным можно быть лишь в одном. В собственном «я». Вот почему легенды населяют эти края чудовищами.
Говорят, что, долго сражаясь с чудовищами, рискуешь сам стать чудовищем. Это неправда.
Гораздо страшнее обнаружить, что ты всегда был чудовищем.
Анхана окружила Дамона из Джантоген-Блаффа феерическими джунглями из снов.
Дуб оттеснил его в сторону и взметнулся вверх из трещины в стене дока. Дамон отпрыгнул назад и налетел на участок кукурузы, вымахавшей в рост человека: стебли с хрустом прорастали молодыми побегами, и те превращались из малых крупиц в высокие колосья, пока он смотрел на них, открыв рот от изумления и страха. По камням, обвивая его лодыжки, змеились тыквенные и арбузные усики. Тесня друг друга, из Чамбайджена поднимались яблони, ивы и персиковые деревья. Расталкивая, приподнимая и переворачивая понтонные пирсы, они росли так быстро, что на верхних ветках оставалась тина, свисавшая вниз зелеными гирляндами.
Через несколько минут река превратилась в болото, а защитная стена Старого города стала выглядеть непролазной чащей, рябившей листвой и яркими соцветиями.
«Это сделал я», – подумал Дамон.
Гудение в его венах – странное жужжание, пузырившееся вверх и вниз по шее, врывавшееся в голову и выходившее из нее, – началось со слабого шипения, но затем, по мере того как зелень пожирала город, оно вскипело и дошло до точки взрыва. Он знал, что погрузился в сон: такое могло случиться только в сновидении.
Монахи, которым Дамон велел патрулировать доки и ожидать появления Райте, вооруженного мечом святого Берна, были опытными эзотериками: ветеранами и специалистами в навыках тайных операций, начиная от рукопашных поединков и кончая магической контрразведкой. При первых шорохах растительности, восставшей к жизни вокруг них, они рассеялись и залегли в укрытия, как настоящие Профессионалы.
Он остался один.
Дамон больше не видел их в буйстве переплетенной зелени и не был уверен, что хочет увидеть. Он не был уверен ни в чем. «Что-то мне нехорошо, – подумал Дамон. – Меня знобит. Наверное, я все еще болен. Это какой-то лихорадочный сон».
Он несколько дней не покидал территорию доков. Дамон не мог держаться в стороне. Он лично расставил по постам дозорных и охранников, но не смел довериться им. Когда дела заставляли его удаляться от берега, ему чудились видения, в которых Райте ускользал, как юркая змея, и убегал.
А он знал, что Райте был в центре всего происходящего в Анхане. Он не мог дать ему уйти, иначе все надежды на ответ оказались бы тщетными. И поэтому Дамон возвращался к реке, мерил берег шагами, взглядом и ждал, потому что во всей Анхане мог доверять лишь самому себе.
«Потому что это мой сон».
Живот болел: посреди неистовства зелени его кишки извивались, как черви. Желчь вырвалась рвотой – изо рта выплеснулась молочно-белая жидкость с коричневыми прожилками. Сколько времени прошло с тех пор, как он ел в последний раз? И что он ел в последний раз?
Коричневые прожилки походили на кровь.
Он вытер рот тыльной стороной ладони, и прикосновение к губам ужалило его резкой болью. Губы шелушились, покрывались трещинами и пачкали руку алой кровью. Ему хотелось пить – ужасно хотелось пить. Он встал на колени, набрал в ладони холодной речной воды и поднес ко рту, но язык превратил жидкость в гвозди и битое стекло. Он чувствовал, как осколки ранили горло и резали внутренности…
«Наверное, мне нужна не вода, а что-то другое».
Дамон обернулся к лужице рвоты и сравнил коричневые прожилки в белой пене с липким красным пятном на тыльной стороне ладони. «Кровь», – подумал он.
«Кровь».
Пора выходить на охоту.
Краем глаза он заметил быстрое движение. Кто-то скрывался в зарослях. Дамон встал на четвереньки, раздвинул заросли кукурузы руками, затем проскользнул вперед. Вот! Опять! Или нет? Может быть, и в первый раз показалось? Что, если он видел это раньше или вспоминал старый сон?
Высокий каблук сапога, исчезнувший за стволом ясеня; мимолетный и испуганный взгляд женщины – ее расширенные глаза, смотревшие на него долю секунды, пока их не скрыли пшеничные колосья; запах немытых подмышек и промежности; металлический вкус крови, оставшийся во рту…
Его сновиденные джунгли были наполнены людьми.
Он слышал, как заросли медленно пробуждались к жизни. Со всех сторон доносились леденящие кровь крики, рычание и хрюканье, визг, мычание и вой. Они раздавались вблизи и вдалеке, порождая резонансы и эхо: крики людей, а не животных. Крики зверей, которыми всегда оставались люди.
Он пополз на звук хрустевших стеблей, но вопль боли, перешедший в слабый стон, заставил его подняться на ноги. Приминая тростник, на речном берегу боролись мужчина и женщина – в сплетении человеческих тел то и дело мелькал нож. Дамон не мог понять, кто из них нападал и кто защищался. Он видел только яростные взмахи рук, блеск лезвия и кровь.
Кровь…
Она притягивала его к себе, и Дамон пополз вперед, изнывая от жажды. Прежде всего это был только сон.
В зарослях тростника кто-то толкнул его в спину и сбил с ног. Упав на землю, Дамон почувствовал на губах смолистую жидкость сломанных стеблей. Они вонзились в лицо, и в то же мгновение напавший мужчина безжалостно прижал его коленом. Суетливые руки начали рыться в карманах одежды. Дамон не сопротивлялся. Он лежал на животе и отстраненно гадал, как это происшествие могло случиться в его сне. Затем он увидел тускло блеснувшие зубы, которые через мгновение впились в основание шеи и начали грызть его плоть. Боль, настоящая боль – чрезмерно реальная боль – вывела его из состояния изумления. «Этот сон не мой!»
Дамон изогнулся, схватил одной рукой косматую жующую голову и одновременно пальцами второй руки нашарил глаза мужчины. Тот заворчал, не желая отвлекаться от трапезы. Кулаки Дамона бесцельно молотили воздух. Он что было сил вдавил пальцы в глазницы. Человек принялся вырываться, отбиваясь, толкаясь и стеная от боли. Дамон отпустил его и через миг услышал звук глухого удара, за которым последовало влажное бульканье. Он перекатился на бок, сел и увидел одного из своих эзотериков. Тот перехватил нападавшего и ударом ножа рассек ему горло.
– Почтенный Дамон! – задыхаясь, произнес эзотерик. – Господин посол, я прошу прощения…
И склонился над ним с окровавленным ножом в руке.
– Было трудно добраться до вас… Все это…
Он указал ножом на окружавшую их вакханалию зелени. Дамон не мог отвести взгляда от острого лезвия: красные капли стекали по стальному клинку на запястье монаха. Они казались такими теплыми, такими… соблазнительными… Ему пришлось напомнить себе, что это не сон. Он находился здесь при исполнении обязанностей.
– Я ранен, – тихо прошептал Дамон.
Он убрал руку, которой зажимал рваную рану на плече, и из-под пальцев брызнула кровь.
– Рану нужно промыть и перевязать.
Молодой монах затаил дыхание и нагнулся к начальнику, чтобы осмотреть укус, но Дамон отстранился.
– Нож, – сказал он, отворачиваясь в сторону.
– Что вы говорите, господин?
– Вытри свое оружие, брат, – хриплым голосом произнес Дамон. – Сначала вытри оружие. И делай так всегда.
Монах покраснел.
– Я… я прошу прощения, господин, – запинаясь, пробормотал он. – Просто все так внезапно…
Он указал рукой на джунгли, на труп с перерезанным горлом, лежавший в двух шагах от них; на мужчину в тростнике, из глаза которого торчала рукоятка ножа; на кровавый след среди сломанных стеблей, обрывавшийся в нескольких ярдах у того места, где раненая женщина с хрипом выдыхала остатки жизни.
– Кругом такое безумие… Эти события могут свести с ума кого угодно.
– Они никого не сводят с ума.
Дамон, шатаясь, поднялся на ноги, и тонкое жужжание в его голове усилилось.
– Они просто демонстрируют нам новые возможности.
– Все как во сне, – с беспомощным видом сказал монах.
– Да, – согласился Дамон. – Но это не мой сон. Он не наш.
Жужжание в его голове уже гремело, будто гром, пузырясь в артериях и булькая в сердце.
– Вы правы, – проворчал молодой эзотерик. – Вот именно. Все это нереально. Мы попали в ловушку чужого сна.
– Вставай. Собери остальных. Мы должны выполнить нашу миссию.
– Миссию? Что можно делать в чужом сне?
– Это сон, но он реален. Это сон бога, а все, что боги видят во сне, становится реальностью.
Жужжание превратилось в грохот, затем переросло в скрежещущий вой.
– Вы говорите о боге? – Молодой монах поморщился и недоверчиво покачал головой. – Неужели богам снится такое… безумие?
Дамон молча указал в сторону реки.
Там, сжимая в руке длинный тусклый меч, по воде шагал Райте из Анханы. Речные струи вскипали под его ногами, словно налетали на валун. Брызги оседали на рубахе и кожаных штанах. Он шел шатаясь и без конца спотыкался. Казалось, что ноги с трудом удерживали тело. Он шел вверх по течению, и на лице его клубились грозовые тучи.
– Вот он, – сказал Дамон.
– …Такая красивая…
Эвери Шанкс перевернулась на бок и сжала зубы, сдерживая стон. Поролоновый тюфяк, который служил ей ложем на холодном кафельном полу в операционной ветеринарной клиники, был удобным, и Эвери время от времени погружалась в краткий сон. Однако всякий раз, просыпаясь, она чувствовала себя так, словно ей удалили хрящи и заменили их наждачной бумагой.
Ее сон тревожили кошмары. Костлявые пальцы, покрытые гниющим мясом, сжимали похотливой хваткой ее локти, колени и бедра. Толпа работяг тискала ее грудь и ягодицы. Они лезли руками ей в промежность, обдавая ее тлетворным дыханием, и на каждом лице она видела злой и алчный взгляд Кольберга. Протерев воспаленные глаза, Шанкс попыталась вспомнить, отчего она проснулась.
– Я никогда не думал…
Это был почтительный шепот Тан’элКота. Отдернув руки от лица, Эвери вздохнула.
Операционная озарилась новым светом – более мягким, более густым и золотистым. Такого на этой планете не видели тысячи лет. Словно кто-то поймал первые лучи рассвета в майский день допромышленной эры, закупорил их в бутылку, как крепкое бренди, затем отфильтровал созревшую, сочную и очищенную яркость красок, которой не существовало за пределами сонетов и сказок. Этот свет больше чувствовался сердцем, чем глазами, – свет, возносивший душу ввысь, за пределы Земли. Это о нем слагали стихи, в которых поэты описывали преображающее величие улыбки возлюбленной девы; это его отголоски старались изобразить художники в затасканном образе нимба.
Свет исходил от лица Тан’элКота.
– Значит, получилось? – боясь повысить голос, прошептала Эвери. – Ты сделал это? Она в безопасности?
Взгляд Тан’элКота уносился к далям, не измеряемым милями. Он был направлен в другую вселенную.
– Как мне увидеть ее во сне?
Шанкс посмотрела на стальное ложе, где, медленно корчась от боли, лежала пристегнутая ремнями Фейт. Внутривенные трубки, идущие от капельницы, удерживали ее в постоянном кошмаре.
– Все кончилось? – спросила Эвери. – Она может обрести покой? Тан’элКот, ты дал ей покой?
Взгляд Тан’элКота медленно вернулся из невообразимых пространств, и на его губах появилась удовлетворенная, почти торжествующая улыбка.
– Уже скоро, Бизнесмен, – прошептал он. – Скоро.
Свет в техничке «Непрерывной многосерийной программы» исходил из самого сердца Анханы. Он преобразовывался в холодное электронное сияние одиннадцати экранов и озарял тварь, сидевшую в центре кабины, – ту, что когда-то была Артуро Кольбергом. Казалось, он пожирал глазами кипень необычной весны в Анхане.
Дверь суфлерки отворилась, но тварь не пошевельнулась. Офицеры Социальной полиции молча затолкали в помещение Тан’элКота и удалились, закрыв за собой дверь. Кольберг остался недвижим. Электронные экраны мерцали разноцветием красок: мшистая зелень, бурые камни и голубое небо.
– Все сделано, – сказал Тан’элКот.
Тварь закрыла глаза, наслаждаясь потоком Силы, который проходил через его собеседника.
– Это хорошо, что ты послал за мной, – сказал Тан’элКот. – Нам многое нужно обсудить.
Рука, покрытая заскорузлой грязью, махнула в сторону экрана, на котором худощавый юноша, вооруженный сияющим мечом, неуверенно шагал по поверхности реки. Вокруг него из воды поднимались деревья, изогнутые и скорченные, словно от боли.
– Ты видел это?
– Видел? – фыркнул Тан’элКот. – Это мое творение!
Глаза твари открылись и закрылись вновь, пережевывая зрелище.
– В его тело вошла богиня, – произнес Тан’элКот. – Она умерла по моей воле и снова ожила по моему велению. – В его голосе звенели тона внеземного торжества. – Мне кажется, настало время пересмотреть нашу сделку.
– Вот как?
– Я обещал нейтрализовать Кейна и Паллас Рил. Мои обязательства выполнены. Ты обещал вернуть меня моему народу, но не сделал этого. Наоборот, меня похитили. Меня запугивали и избивали. Меня искалечили. Если бы я знал твою натуру, то никакого соглашения между нами не было бы. Однако теперь… Теперь!
В голосе его вулканически рокотало торжество.
– Теперь богиня ступает по родной земле. Она предупреждена. Она уже вооружилась. Непокоренная! Отныне тебе остается надеяться только на меня. Лишь я могу повлиять на нее. Лишь я могу встретить ее Силу. Твое спасение в моих руках.
– Где Эвери Шанкс? – бесстрастно поинтересовалась тварь.
– С ребенком. – Тан’элКот поднял руку, предупреждая возможные угрозы. – Бизнесмен Шанкс ничем вам не поможет. Твой единственный шанс на успех зависит от влияния, которое я оказываю на богиню через ее ребенка. Это влияние целиком зависит от благополучия девочки: оно является физической и химической функцией особой конфигурации ее нервной системы. Если Фейт погрузится в глубокий сон, звено будет разорвано; новые переживания, подобные тем, что она испытала при разлучении с Эвери Шанкс, могут разрушить звено. Даже небольшая психическая травма способна вызвать изменения в мозге ребенка, и ее воздействие на звено будет полностью непредсказуемым. Ты не можешь рисковать, причиняя вред кому-нибудь из нас.
Тварь промолчала.
– Медлить больше нельзя. Связь богини с рекой также является функцией конфигурации нервной системы. В настоящее время эта связь очень непрочная, и она станет еще ненадежнее, когда богиня перестроит захваченное тело. Благодаря своей Силе она может преобразить его или создать копию прежней Оболочки. В настоящее время она уже успела вернуть былую Силу. Если ты промедлишь, то я больше не смогу сопротивляться ей.
– Значит, пришла пора действовать.
– Сейчас или никогда. Дальнейшая проволочка сделает твою задачу невыполнимой.
– Хорошо. Ты убедил меня.
Тан’элКот нахмурился. Похоже, он не ожидал, что дело будет таким легким.
– Тогда выслушай мои требования…
– Забудь о них, – сказал тварь.
В его голосе появились властные тона. Тан’элКот досадливо покачал головой:
– Наверное, ты не понял моих слов…
Тварь поднялась на ноги и указала Тан’элКоту на кресло:
– Сядь.
– Тебе вряд ли удастся запугать меня, – предупредил Тан’элКот, видя, как тварь подходит к одному из пультов суфлерки.
– Заткнись, – бесстрастно сказала она. – Взгляни сюда.
Тан’элКот посмотрел на ряд ярких экранов. Тварь нажала на неприметную клавишу, и из каждого экрана вырвался сноп ослепительного света. Тан’элКот прикрыл глаза, но взрыв Силы внутри его черепа – как раз под полумесяцем шва за левым ухом – разорвал сознание в клочья, и он упал лицом на пол.
Тварь посмотрела на сотрясаемое корчами тело. Наверное, она хотела что-то сказать, но не могла вспомнить – что именно.
Разбитый, искромсанный и сожженный, бежавший в темные и тайные глубины сознания – Тан’элКот начал постигать истину.
«Я свалял дурака».
Имплантированный мыслепередатчик преобразил его – сделал что-то с разумом и духом, – взывая к нему, раскрывая мир с такой стороны, о которой он прежде не подозревал из-за физических ограничений чувств. Лучи света ослепили его, но наделили магическим видением.
Как в полузабытом сне, он созерцал божественный лик в малом зале дворца Колхари: лик, который был самым чистым и наивысшим проявлением снов неспящего бога. Этот образ являлся составной скульптурной композицией, сложенной из глиняных подобий его Возлюбленных Детей. Их ряды и слои создавали одно идеальное целое – прекрасное лицо. Это было лицо Ма’элКота, его величайшее произведение – Будущее Человечества.
Но теперь, простирая метафорическую длань свою к символу отъятой у него божественности, он понял, что этот шедевр был не творением его, а пророчеством. И даже рука, которой он тянулся к призрачному видению, была рукой не из плоти и крови, а неким подвижным скоплением крохотных фигур, нагих и одетых, рождавшихся и умиравших, питавшихся, крутившихся в суете своих дел, испражнявшихся и совершавших убийства.
Эти крохотные образы стали его плотью и кровью.
Он превратился в улей человечества – структурный остов, который оформлял, организовывал и указывал цель миллионам крохотных жизней, питавших его своей преданностью и верой. Головокружительный сдвиг перспективы на дюйм приблизил его к истине. Составные фигуры имели реальный жизненный размер. Это он был невообразимым гигантом, сложенным из дюжины миллионов людей – может быть, двадцати миллионов и даже больше…
Рабочие и праздножители, инвесторы и Ремесленники – всех их сжигала похоть. Их общий голод пересиливал его, оставлял дрожавшим, задыхавшимся и потевшим слезами из человеческой крови.
Он был ослеплен этим зрелищем. Мир, созданный из сверкающей стали и стекла, токсичной грязи и визгливых электронных голосов, был обманом. Игрой ума. Ловушкой для лохов. Узаконенное отчуждение, ставшее метаструктурой современной Земли, обмануло его, заставив посчитать себя самого личностью, – хитрость, направленная не только на него, но и вообще на любого человека из тех миллионов, составлявших целое, которым он и был.
Каждый из этих миллионов, живших в его теле, носил незатейливую белую накидку, закрывавшую лицо: магриттовы «Любовники», целующиеся через капюшоны без прорезей для глаз. Они даже не догадывались, что были частями одной большой фигуры. Их вуали не позволяли им увидеть тот конгломерат, который они создавали. Капюшоны стягивали шеи скользящей петлей.
Тан’элКот почувствовал такую же петлю на собственной шее. Он вдруг понял, что его голова накрыта такой же накидкой.
И тогда, подняв многосложные руки, он разорвал вуаль на уровне глаз.
Оказалось, он тоже был крохотной частью огромного целого – несмотря на то что обычный человек образовывал лишь край заусенца на его большом пальце. Тан’элКот представлял собой выступ титанической бесформенной горы слепого человечества, хотя сам походил на гигантскую гору…
Эта аморфная пульсирующая масса была размером с планету.
С Землю.
И в своей мутной роящейся псевдожизни она воплощалась в свой лик – лицо с пустыми глазами, похожими на озера из людей. Его ноздри создавались нациями. Рот был подобен океану – широкий и разинутый, как у полоумного.
Лицо, напоминавшее Кольберга.
Капюшоны на головах бесчисленных миллиардов людей, составлявших эту рыхлую амебообразную массу Кольберга, закрывали лишь глаза. Десятки миллиардов ртов были по-прежнему открыты, и каждый из них выл, требуя еды и питья. В них полыхал всеобщий глад, стремление пожрать Надземный мир: не ностальгия, а настоящий голод. Яркий и красивый мир, из которого он создал свой лик, стал пищей для этих огромных голодных масс.
Каким нужно быть негодяем, чтобы так обманывать…
Ему казалось, что он ведет их в будущее. Он думал, что обманывает их, что заключил хороший выгодный союз… Но на самом деле он давно отказался от себя – задолго до того, как вошел в этот мир. Он был лишь малой копией Слепого Бога – не чем иным, как звеном между огромным скомпонованным существом и его трапезой. Он был его рукой, языком…
«Что произошло и почему мне приходится скармливать мой мир чудовищу, которым я стал?»
Лежа на пальце Слепого Бога, он приближался к старческому гигантскому рту. К своему отвращению, он оказался засохшей соплей, которую это существо выковыряло из ноздри и намеревалось сожрать. Его накрыли гигантские сморщенные губы.
Слепой Бог слизнул с пальца свою добычу, пожевал и проглотил.
Бог, ставший человеком, открыл глаза нового тела, которое лежало на полу технической студии. Кольберг сидел на краю пульта и покачивал босой ногой. Зажав ладони между коленями, он смотрел на испачканные грязью и кровью штаны.
Пророчество Тан’элКота сбылось. Отныне в нем жил бог.
Долго-долго Кольберг разглядывал Ма’элКота, а Ма’элКот разглядывал Кольберга: Слепой Бог задумчиво созерцал самого себя, словно человек – свое отражение в зеркале. Но в данном случае зеркало тоже смотрело на человека.
Подгоняемая криками, Паллас Райте двигалась вперед.
Несмотря на анатомию доставшегося ей тела, она по-прежнему оставалась женщиной. Чтобы удержаться на поверхности стремительной реки, ей пришлось ухватиться за ветвь плакучей ивы, которая выросла посреди русла несколько минут назад и уже начала захлебываться в обтекающих ее корни струях. Паллас отвела жужжащий клинок подальше от краденого тела и уцепилась за соседнюю ветвь. Это помогло ей сохранить равновесие на стремнине реки. Ее сбивчивая мелодия в Песне Чамбарайи заметно выделялась среди контрапунктических сдвигов гармонии и ритма. Тона мучительно сползали от единичных фальшивых нот во всеобщий диссонанс, переходя местами во всплески беспорядочного шума, который позорил, осквернял и извращал ее музыку.
Она прижала ладонь к уху и встряхнула головой, словно пыталась избавиться от криков внутри черепа.
Весна подстегнула и развитие чумы.
Поскольку любой обитатель города имел свой собственный мотив в Песне Чамбарайи, Паллас Райте осознавала все удары стали о плоть, каждый хруст кости под тяжелой булавой, затаенное дыхание в темных углах за запертыми и забаррикадированными дверьми, беспорядочный стук объятых ужасом сердец. Она тревожилась о каждом и не могла помочь никому. Все крики были человеческими.
В симфонии боли Большого Чамбайджена они казались почти шепотом.
Кто-то описывал индивидуальный ум как особый радиосигнал в широкополосном спектре частот огромной Вселенной. Исходя из этой метафоры, любая нервная система могла считаться приемником, настроенным при рождении и в процессе существования на восприятие такого сигнала. Завладев телом Райте, Паллас расстроила его нервную систему, чтобы больше не ловить чужой сигнал. Заблокировав частоты Райте, она принимала теперь только импульсы собственной индивидуальности.
Подобно расстроенному радио, где одна станция налезает на другую, она принимала свой сигнал через вспышки статики и череду помех. Они заставляли ее проклинать изнурительно визгливую громкость и длинные паузы, заполненные «белым» свистящим шумом. Ее раздраженное ворчание уносило Песню Чамбарайи от величия Баха к нытью постмодерна.
Она стремительно перебежала от ивы к ближайшему дубу у самого берега и скрылась в зарослях осоки. Упав на колени и сжав руками зеленые стебли, она издала стон и согнулась в приступе рвоты.
«Мамочка… Мама, почему ты мне не поможешь?»
Что-то случилось с Фейт – беда, которую Паллас Райте не могла понять. Чужое тело ограничивало ее восприятие. Она с трудом различала голос дочери.
Прикосновение реки через Райте походило на трансляцию живого сетевого шоу через старинное голосовое радио: обмен информацией был доступен только в крайне ограниченном объеме. Чтобы реконструировать тело для широкого диапазона сигналов с почти бесконечной скоростью передачи данных, она должна была удалить все старые конфигурации, создававшие Райте: заменить их своими частями, подогнать и сложить кусочки в новое жизнеспособное существо. Проще было сделать сетевой приемопередатчик.
Проще было перестроить саму себя.
Она по-прежнему стояла на коленях в мелководье, зарывшись дрожащими руками в ил. Направляя минеральные вещества в прозрачные тени костей, она придавала им отдаленное сходство с женским скелетом. Ей приходилось собирать алифатические соединения и аминокислоты из буйства растительной жизни. Вода реки служила кровью, желчью и лимфой.
Косаль содержал идеальный образец ее ума в мгновение смерти. Ум и плоть были обоюдными выражениями друг друга. Образец, сохраненный в клинке, стал шаблоном для нового тела.
Одно человеческое тело не так уж и сложно в сравнении с полной экосистемой.
Она строила тело изнутри начиная с мозга и позвоночника – точная настройка нервных тканей ускоряла самосозидание и увеличивала силу, которую Паллас черпала в реке. Она начала переживать эффекты дублированного восприятия: затуманивающий параллакс, похожий на зрение человека, ослепшего на один глаз.
Когда мозг и нервы были наполовину переделаны и помещены в колыбель из ила, ее обостренное восприятие помогло ей почувствовать вторжение Слепого Бога.
Он втекал в нее, как масло. Она закашляла от жира, который сочился через ноздри, скользил между губами, вливался в уши, как яд, теснил грудь, проникал в прямую кишку и влагалище. В то же мгновение ей показалось, будто в животе лопнул огромный гнойник, забрызгав внутреннюю полость гноем и желтоватой гнилью. Масло начало изливаться из ее рта и носа, потекло между ног, заражая весь мир. И в этом не было ничего удивительного. Она вдруг поняла, чем было нагноение. Она знала Слепого Бога, и Слепой Бог прекрасно знал ее. Канал, соединявший их, представлял собой сложную часть бытия богини. Через этот канал Слепой Бог влился в Песню.
Именно эта связь заставляла Фейт кричать и корчиться от боли.
Слепой Бог проник в нее и наполнил собой. Она с криком открыла глаза Райте. Слепой Бог взглянул на Анхану, заросшую джунглями, и, хохотнув в ее черепе, прошептал причудливым голосом Ма’элКота:
Хм, как эффектно! Нам нравится, что вы сделали с этим местом.
В ответном крике она выразила боль реки.
Прошу тебя, милая девочка. (Она содрогнулась больше от отвращения, чем от боли.) Эти джунгли нарушили порядок. Конечно, тебе больно. Но это просто боль – не более того. А теперь вообрази, что ты могла бы сделать, если бы действовала целенаправленно.
Перед ее мысленным взором появились образы, собранные в плотные гроздья. Каждая лужа превращалась в богатый пруд. В каждом поле разрастались кукуруза и злаки. Рыбы буквально кишели в реке, так что люди, стоявшие вдоль берегов, могли ловить их руками. Скот и свиньи круглый год приносили здоровое потомство.
Нужны бревна для строительства домов?
Желуди, упавшие в грязь, через несколько дней становились рослыми дубами – хотя в ее неправильной весне они вырастали за час.
Грязный воздух?
За одну-единственную ночь миллионы новых деревьев – огромные дождевые леса – воссоздали порядок в атмосфере.
Только одна твоя река может прокормить миллиарды живых созданий.
– Но ты убьешь миллиарды, чтобы дать это им, – ответила Паллас.
Она собрала жуткие образы деревень, наполненных раздувшимися трупами; образы Анханы, где люди гибли от рук убийц.
Ах да, болезнь. Ну уж прости за это.
– Простить? ПРОСТИТЬ?!
Довольно упреков! Ты должна понять, милая девочка, что это было инстинктивным – хм, мы можем сказать, «неосознанным» – маневром с нашей стороны. Еще с тех времен, когда название «Слепой Бог» было более чем метафорой.
Перед ней возник образ новорожденного младенца, который с закрытыми глазами искал губами материнский сосок.
Как хорошо, что мы позволили Ма’элКоту войти в наш союз. Его видение делает суть явлений ошеломляюще ясной. Подумай о болезни с такой точки зрения.
Она увидела дуб, стремительно выросший на плодородной почве; увидела молодые побеги, превратившиеся в ветви; на ветвях под лучами солнца распускались листья, образуя густую крону. И к тому времени, когда дуб вырос, весь подрост под его ветвями погиб от недостатка света.
Вполне естественный процесс. Ничего личного. С другой стороны, разве наш успех неоспорим? Мы одним взмахом расчищаем место для нового мира. Впрочем, можно кое-что вернуть назад. Однако прежде нам следует решить проблему, которую ты создала, не так ли?
– И из-за нее ты лишил меня жизни?!
Не совсем. Мы убили тебя потому, что ты восстала против нас. Мы убили тебя потому, что ты была властной и эгоистичной. Мы убили тебя потому, что твое противостояние могло уничтожить нас. Мы убили тебя честно – в целях самообороны. Взгляни!
Перед ее мысленным взором завертелся глобус Земли. Он кружился в космическом пространстве – крохотный остров в огромном и враждебном океане; остров, перенаселенный четырнадцатью миллиардами людей, и с каждой секундой их становилось все больше и больше.
Двести лет назад Земля перешла рубеж экологического краха. Только расточительная трата невосполнимых ресурсов позволяет человеческой расе продолжать свое бытие. И только катаклизм, сравнимый с катастрофой мелового периода, может спасти планету от гибели. Через пять, максимум десять лет начнется великая чистка. Вот почему мы убили тебя. Ты отрицала необходимость вымирания человеческой расы. Неужели ты будешь утверждать, что мы ошибаемся?
Она даже не надеялась, что это ложь. Истина мощным потоком захлестнула ее разум. Двенадцать миллиардов человек должны были умереть. Возможно, больше. Она не могла представить себе этого – даже разумом богини. Планета, заваленная человеческими трупами.
Теперь взгляни на Надземный мир! Представь себе новую девственную Землю. Вообрази, какой она могла бы стать под опекой доброй богини. Благодаря тебе, твоей Силе и руководству мы сделаем этот мир вечным раем.
Она не могла поднять головы и сформулировать ответ. Она тонула в истине.
Единственным клочком сопротивления, за который цеплялась Паллас, был далекий и отчаянный крик ее дочери.
Ах да. Фейт. Один писатель из вашего мира – Нашего мира – представил данную проблему следующим образом: если бы мучительная смерть одного невинного и безобидного индивида могла обеспечить процветание и счастье всего человечества, то как поступила бы ты? Это загадка только для смертных. Для богов ответ ясен. Однозначно ясен. Ты найдешь его в истории, в какой бы век ни посмотрела: Аттис, Дионис, Иисус Христос – искупительные жертвы за род людской, как их ни зови.
– Но Фейт… – Паллас почувствовала ярость. – Она моя дочь!
Милая девочка, это ты отдала ее на пытку. Мы просто используем инструмент, который ты создала для нас.
– Фейт? Тсс! Не плачь, моя милая, я здесь. Все в порядке.
Однако Фейт продолжала рыдать. Прежде всего она была маленькой девочкой – еще одной жертвой в бесконечной литании по невинным душам, замученным богом. «Двумя богами, – подумала Паллас. – Слепым Богом и мной».
Она могла спеть для Фейт человеческую жизнь, но вместо этого спела свой собственный сон: о полном и идеальном союзе с тем, кого она любила. В ту пору она не понимала жестокости своих поступков.
«Откуда мне было знать?»
Внезапно внутренним зрением она увидела Ма’элКота во всем его величии: точеное лицо, чудесные волосы, могучая грудь и мускулистые плечи. Она всегда восхищалась прозрачной чистотой его синих глаз и благородной линией бровей. Рядом с ним стояла Фейт – нагая и плачущая. Они оба были связаны необъяснимым образом, суть которого она не могла постичь: как будто руки Фейт слились и сплавились в объятиях Ма’элКота.
Ей не нужно так страдать. Это ты продлеваешь ее муки. Ты можешь уберечь ее от боли. Прямо сейчас! Тотчас же!
– Я могу спасти ее?
Ма’элКот протянул руку к Паллас. Он предлагал ей мир и дружбу. Союз.
Тебе лишь нужно принять нашу руку, ответил он.
Паллас Райте отвернулась. Она даже не знала почему.
Прими ее, настаивал образ Ма’элКота. Неужели страдания дочери так мало значат для тебя? Прими нашу руку, и мы потеряем интерес к ребенку. Нам больше не нужно будет мучить ее.
Возможно, она прожила с Хари слишком долго. Возможно, в этом была причина.
Ты не можешь отказаться.
Образ дрогнул и покрылся рябью, словно отражение в котле с закипающей водой. На миг классически красивые черты Ма’элКота уступили место другому лицу. Она увидела вытянутый череп с морщинистой пергаментной кожей, усеянный бледными струпьями и темными пятнами гнили. Кривые зубы были покрыты серо-коричневыми точками. Глаза блестели от лютого и безграничного голода, который ужаснул ее.
Да, некая часть нас желает, чтобы девочка страдала. Любовь к насилию так же человечна, как любовь матери к своему ребенку. Но когда ты примкнешь к нам, твои желания окрасят нашу волю. Ты должна была понять эту истину после слияния с рекой. Разве твоя воля не повлияла на ее Песню? Присоединяйся к нам.
Паллас заплакала:
– Я не могу.
Слепой Бог показал ей девочку лет восьми, которая крадучись шла по аллее за многоквартирным рабочим общежитием в Манхэттене. Грязной ручонкой малышка размазывала сопли по губам и надсадно кашляла. Мелкая серая морось жгла ее кожу и оставляла волдыри на голой шее.
Неужели при виде этой девочки ты можешь сказать, что у нее нет права на чистый воздух? Нет права на хорошую еду? Почему она не может быть свободной и счастливой?
Малышка перебралась через кучу мусора и, увидев на земле куриную ножку с остатками мяса, заплакала от радости.
– Я служу реке, – нерешительно ответила Паллас. – И не отвечаю за эту девочку.
Нет, отвечаешь. Теперь ты знаешь о страданиях ребенка и можешь спасти ее от бед. За какое преступление ты хочешь приговорить ее к жалкой жизни? Ты же знаешь, какая судьба уготована ей.
– Она живет в том мире, который создал ты!
И мы принимаем ответственность за это. Мы делаем все, чтобы изменить ситуацию. А что отстаиваешь ты?
Она призвала образ верховьев Большого Чамбайджена, каким это место было до строительства железной дороги в Криловой седловине: кристально чистые источники среди мшистых камней и величия Зубов Богов. Паллас добавила к ним зеленое море девственного леса ниже горных склонов, орла, парящего в небе, и рычащего гризли, который поймал лосося…
Ну, милая девочка, что за пустые отговорки! Взять хотя бы медведя. Представь на миг, что твой медведь угрожает жизни маленькой девочки. Ты убила бы его без колебаний.
Она боролась с отчаянным упорством.
– Разве я натравила на мир твои безликие миллиарды?
Они не безликие. Ты ошибаешься. «Безликие миллиарды» – просто фраза или слоган, который ты придумала, чтобы обезличить их – сделать абстрактными и уготовить им отвратительные судьбы. Они не абстракции. Каждый из этих людей любит и ненавидит, плачет, когда его бьют, и смеется, когда счастлив. Они живые существа. И у каждого из них есть свое «я». Ты могла бы объяснить им в двух словах, почему они должны задыхаться и умирать на остатках разграбленной Земли?
– Только не притворяйся, что тебя это заботит!
А знаешь, нас это заботит. Ты можешь почувствовать нашу печаль. Любой из них – это частичка нас. Как же мы можем не заботиться? Мы тревожимся об их будущем так же, как и они.
Она не знала, что ответить. Даже в своем новом образе Ма’элКот сохранял безупречную логику. Паллас не могла представить гибель десяти миллиардов людей ради медведей, лосей и деревьев. Но она по-прежнему сопротивлялась, не зная причин своего упрямства. Возможно, все объяснялось тем, что Надземный мир был таким красивым, а Земля такой… безобразной.
Это оттого, что мы были слишком молоды, слишком слепы, чтобы создать ее правильно. Надземный мир не повторит судьбы Земли.
Перед ней расцвело видение: город, красотой превосходивший Афины золотого века и затмевавший величественный Рим; город, объединивший в себе лучшие черты Лондона, Парижа и Санкт-Петербурга; город с изяществом Ангкор-Вата и величием Вавилона.
Даже эти медведи, о которых ты так заботишься, все твои деревья и живые существа, ползающие и ходящие по земле, плавающие в водах и парящие в воздухе, – все они могут сохраниться.
И везде, куда бы она ни смотрела, мир был покрыт лесами и садами, полосами прерий и гибкими руслами серебристых рек.
Надземный мир не будет второй Землей. Вместе мы в силах сделать его новым Эдемом, где женщины будут рожать в наслаждении, где мужчинам не придется поливать поля горьким потом. Где все живущие и приходящие в жизнь обретут благоденствие и мир.
То был мир, о котором она всегда мечтала. Разве не так? Возможно, именно поэтому они с Хари не нашли друг в друге счастья. Мир ее грез был чужд для него. Он ненавидел этот идеал.
Он шутил: «Вечный мир? Это для мертвецов». Он говорил: «Конечно, я верю, что для тебя это город. Но для меня он выглядит как свиноферма».
Ты права, немного насмешливо заметил Слепой Бог. В нашем новом раю для Кейна не будет места.
Ей вспомнилось, как, сидя в кресле у Шермайи Доул, она запустила кубик «Из любви к Паллас Рил». «К черту город! – сказал тогда Кейн. – Я сжег бы целый мир, чтобы спасти ее». Она никогда не понимала, как Кейн мог говорить такое.
Однако ответ прост. Он мерзкий злодей.
Из красноватых бликов памяти, которая управляла мозгом ее нового тела, всплыло еще одно воспоминание: снова Хари, теперь старше, седоватый, уже без бороды, лишь со щетиной на подбородке, который грозил стать двойным, в паланкине на краю кратера высоко в горах Трансдеи неподалеку от Криловой седловины. Хари пожал плечами. «Будущее Человечества, – произнес он медленно и немного печально, словно излагал навязшую в зубах, но неизбежную истину, – может идти в жопу».
Как он мог так говорить? Как он мог в это верить?
Теперь ты поняла? Не мы твой враг, а он. Кейн – воплощение зла. Тебе перечислить его преступления? Клятвопреступник!
Она увидела его лицо глазами Фейт, когда он боролся с Социальной полицией и обещал, что спасет ее. Когда он клялся, что сделает все возможное и добьется справедливости.
Лжец!
Образы валом валили из кубика «Из любви к Паллас Рил». Как часто и жестоко Кейн лгал, обманывая даже Короля, своего лучшего друга; рискуя собой и жизнями тех, кого вел в бой.
Убийца!
Она вспомнила, как нашла его на темной улочке Анханы, в конце Приключения «Слуга Империи». Она держала голову Кейна на коленях, а из глубокой раны в его животе хлестала кровь. Эту рану нанес мечом страж, охранявший двери спальни самого принца-регента Тоа-Фелатона. Она вспомнила, как испытала шок и тошноту, когда поняла, что круглый предмет на мостовой рядом с ними был не комом тряпья, а окровавленной и измазанной в дерьме головой принца-регента, убитого в своей постели.
Паллас не могла оспорить эти обвинения, и все же…
И все же…
– Кейн…
Подумав о нем, она почувствовала его ритм в Песне Чамбарайи: свирепую пульсацию ярости и отчаяния, которые маскировались под черный юмор. Она увидела его там, где он находился в это самое мгновение: прикованного к мокрой известковой стене, нагого, утопающего в своих испражнениях, и гангрена пожирала его безжизненные парализованные ноги.
Внезапно она заметила абсолютно белую звезду, которую уже видела однажды раньше – в Железной комнате, когда лежала связанной на алтаре, пока Кейн торговался за ее жизнь с несговорчивым богом. Он горел – горел сырой вскипавшей энергией, испепелявшей все живое.
Эта звезда…
Она помнила, как смотрела на бога Ма’элКота в яростной битве, которая случилась семь лет назад в небесах над стадионом Победы. В тот момент она могла уничтожить его – река пела с неописуемой силой. Но ценой победы стала бы гибель десятков тысяч его Возлюбленных Детей, миллионов деревьев, трав, рыб и выдр – всего живого, что создавало Песню реки. Ради этого бесчисленного множества она предложила ему свою жизнь и жизнь Хари.
Все эти годы она винила Кейна в том, что он отвернулся от нее. «Но это я предала его. Он был для меня менее важен, чем существа, которых я никогда не видела и которые никогда не знали обо мне. Могу ли я говорить, что любила его? Быть может, любовью богини – любовью, которая лелеет все жизни одинаково, но ни одну из них в частности. В споре богини и женщины я оказалась слабой богиней и никудышной женщиной».
Теперь она предстала перед новым выбором – полностью противоположным первому. Она могла принять предложенную руку – пойти на сотрудничество и остаться в живых. В этом случае Паллас спасла бы не только миллиарды людей на Земле, но и собственную дочь. И все же она не соглашалась.
Не могла.
Не могла забыть, что они сделали с Фейт. Не могла поддаться их шантажу. Не могла стать сообщницей в насилии над своей дочерью. В конечном счете не могла сделать то, что ей говорили.
Потому что они были ей омерзительны.
Озарение нахлынуло на нее. В новом свете она увидела резон, который удерживал ее от рабского согласия.
Это был Райте.
Она изменила его тело, но и тело изменило ее. Оно дало ей средство, благодаря которому ее воля могла выражать себя. Оно повлияло на ее мнение о себе и образ мышления. Она стала не такой, какой была прежде. Она стала более человечной. Более похожей на Кейна.
В Райте тоже горела звезда.
Ей вдруг стало ясно, почему Хари так рассердился, когда она попросила его забыть о своем несчастье и поплыть вместе с рекой. Она с изумлением подумала: «Наверное, если бы естественно было быть счастливым, люди не были бы так многообразно несчастны».
Это только рефлекс, милая девочка. Воздействие тела, которым ты обладаешь. Если ты возьмешь себе другое тело, твой ответ изменится.
– Это тело – мое тело. Ответ, который ты слышал, даю я.
Ставки слишком велики, чтобы решать исход партии случайными факторами биологии.
– Велики? Тогда, я думаю, ты можешь назвать свои уговоры… – она зло усмехнулась, – неудачными.
Она снова спроецировала «Рим» Слепого Бога – райский город-мир, простершийся на весь Надземный мир. Ее всевидящее око парило в небесах и погружалось в скопления белых сияющих зданий – через улицы и реки города, через парки и сады, мимо прудов и деревьев, мимо спальных районов и трущоб. Она осматривала территорию будущего Слепого Бога.
Что ты ищешь?
Паллас встречала пекарей и мясников, писцов и мусорщиков, фермеров и сборщиков урожая, учителей, рассказчиков, играющих детей и ласковых влюбленных. Она находила извозчиков и бондарей, каменщиков и мельников, домохозяек, гончаров, стекольщиков и кузнецов. Она видела людей, которым было уготовано спасение.
Что? Что ты ищешь?
– Я ищу белую звезду.
Не думай о красоте. Красота – это искус. На кон поставлены людские жизни. Лучше позаботься о детях.
«Один мудрец как-то сказал мне, – подумала она, – что сострадание достойно восхищения среди смертных. И наоборот, у богов оно считается слабостью».
Неужели ты готова уничтожить род людской ради одного человека?
– Нет, полагаю, не готова.
В ее сердце медленно росла и зрела уверенность. Ее убежденность уже накрыла деревья в новорожденных джунглях Анханы.
– Но кто отделит одно от другого?
Либо ты служишь жизни, либо смерти.
– Какому типу жизни? Это вопрос не жизни и смерти, а спор между Кейном и тобой. Как ты думаешь, на чьей я стороне? Он нравится мне больше.
Кейн – зло. Ты видела его преступления и знаешь истину.
– Другой мудрец сказал однажды, что если кто-то начинает говорить о добре и зле, то следует подальше припрятать свой кошелек.
Она почувствовала, как на нее накатило тихое смирение.
Если ты не с нами, значит против нас. В голосе говорящего прозвучала будто никому не адресованная угроза.
Она потратила одно бесконечное мгновение на проверку своих страхов и надежд. Среди них было несколько старых, но ни одного нового.
– Пусть будет так.
Наступила долгая пауза. Пауза тяжелых размышлений. Затем Слепой Бог сказал:
У нас твоя дочь.
– Это ваше единственное оружие, – холодно ответила Паллас – так же холодно, по-зимнему, светилась звездочка Райте. – Вы не посмеете ей навредить.
Возможно, согласился Слепой Бог. Но тебе…
Еще как посмеем.
В другой вселенной, сидя в зеленоватом сиянии электронных экранов, на которых худощавый юноша с мечом в руке брел по поверхности реки, существо, бывшее некогда Ма’элКотом, проворчало:
– Так будет лучше.
Тело, принадлежавшее прежде Артуро Кольбергу, ответило:
– Гораздо интереснее.
– Забавнее. Как в клинике трудяг.
– Да.
– Ага.
И они прошептали хором:
– Жаль, что Кейн не видит, как мы насилуем его жену.
В этот миг Паллас Райте начала умирать.
На всей территории Анханы цветущие деревья, травы и растения поникли, завяли и сомлели. Их листья и цветы стали исходить зловонным липким соком. Эта черная густая жидкость источала химический запах кислоты, металла и горелого масла. Там, где она капала на камни или стекала по дереву, оставались выжженные пятна и полосы. Плющ, прежде поднимавшийся к крыше дворца Колхари, пожух и покрылся черной нафтой. Кукуруза, которая проросла сквозь брусчатку улиц, засохла и полегла. Попадая в реку, масло убивало рыбу и тростник. В конюшнях, где овсяные закрома превратились в цветущие сады, вязкая жидкость стекла с губ напуганных лошадей, и те фыркали, блевали черной массой и били копытами.
Черное масло жгло Паллас Райте. Оно сочилось по коже. Ожоги надувались волдырями, чернели и лопались, изливая собственное масло, которое снова обжигало и все глубже въедалось в плоть. Паллас вышла из гниющей осоки и, вернувшись в реку, окунулась в воду. Но она не могла избавиться от кислоты. Черное масло было не на коже. Оно проникло внутрь. Оно жгло изнутри.
Ухватившись за ветвь умирающей ивы, Паллас Райте черпала силу реки – свою божественную силу. Дрожа от боли, она пыталась исцелить похищенное тело: построить его сызнова, обновить плоть и кости. Но ее усилия рождали новые потоки нафты. Черная жидкость была ее частью, частью реки, компонентом Силы. Она разъедала плоть так быстро, что Паллас Райте не успевала исцелять себя. Река ревела от боли – то были вопли людей, птичьи крики, кошачий рык и писк раненых кроликов. Только крохотная часть этой боли была физической.
«Я молила бы о помощи… Но кого? К кому богиня может обратиться за поддержкой? И что мне теперь делать?»
«Ты должна бороться».
Голос из памяти принадлежал Хари. Конечно! Разве он мог дать другой совет? Борьба была смыслом его жизни.
«…Прекрати ныть, убогая задница, и дай им настоящий бой».
Она никогда не могла вбить ему в голову, что некоторых целей нельзя достичь в бою. Некоторые вещи просто таковы, какие они есть. День и ночь. Времена года. Жизнь и смерть.
«Все это дерьмо собачье, – вспомнились ей слова Хари. – На кой хрен тогда дома? Чтобы сражаться с временами года. А костер? Чтобы прогонять ночь. А медицина? Чтобы дать пинка болезням и смерти. Любовь ведь тоже для этого. Даже если ты не намерена победить, не обязательно сдаваться».
«Ладно, – устало согласилась она с голосом из памяти. – Я буду биться. Только ты должен помочь мне, Хари. Мне очень нужна твоя помощь».
«Черт, и ты ее получишь».
Это было так похоже на него, что она улыбнулась. Покрытая масляной пленкой речная вода смыла ее слезы.
Сжимая в руке Косаль, она вышла на берег и остановилась рядом с умирающей ивой. Все тело болело. Ладони покрывались все новыми и новыми волдырями, которые раздувались и превращались в один сплошной гниющий нарыв. Паллас склонилась над незаконченным телом, которое создавала из ила Большого Чамбайджена. Но едва она начала оживлять его, лихорадочно создавая из глины, камней и речной воды, как Слепой Бог вошел в нее глубже. Используя силу миллиардов несчастных, он грубо завладел ее телом. Это он заставлял ее воссоздавать себя.
Слепой Бог хотел, чтобы она сотворила новое тело.
Наполовину сотворенные нервы Паллас Рил, которая лежала рядом с ней в иле, уже могли чувствовать жгучий яд черной жидкости, наводнявшей реку. Чем ближе к концу подходила работа, тем больше смерти скапливалось вокруг. Два тела стали больше чем одним.
Теперь она могла видеть глазами тех тел, которые некогда принадлежали Кольбергу и Тан’элКоту. Она видела суфлерку в Сан-Франциско; чувствовала алчную похоть их взглядов, устремленных на экраны, и предвкушение победы, нараставшее, как оргазм. Затаив дыхание, они следили, как она создавала тело женщины.
Паллас вновь посмотрела на почти готовую форму из ила: на выпуклую грудь и изгибы бедер. И отвернулась. Она не могла надругаться над рекой. Ей захотелось разрушить созданное тело: сфокусировать Силу на мече и одним стремительным ударом уничтожить эту форму и клинок. Но тогда ее шаблон перешел бы из меча в реку. Разрушение клинка наполнило бы речной поток ее сознанием, и ненавистный Слепой Бог навечно поселился бы здесь.
Он надел на нее китайские оковы. Каждое движение усиливало их неумолимую хватку. Все пути отступления были отрезаны. Она не могла уйти в пустоту, раствориться, стать ничем в темном море небытия. Используя зачатки нервной системы, созданной из ила, Паллас начала реставрировать психику Райте, настраивая ее на первоначальный резонанс.
Слепой Бог напевал от удовольствия, словно шахматист, подстроивший противнику изощренную «вилку». Через две пары глаз в суфлерке Студии она увидела Актеров и поняла причину его радости. Мужчины обступали ее: все плотней и плотней. Их дыхание участилось, члены напряглись, сочась влагой от похоти Слепого Бога. Эти Актеры были его инструментами. Став простым узором, созданным магией меча, она уже не остановит тех, кто тянулся к рукоятке клинка. Ей не хотелось давать им такую возможность. Другой обладатель Косаля приведет с собой новую богиню, заранее покорную воле Слепого Бога.
Кольцо Актеров сжималось. Она видела их глазами Слепого Бога. Паллас точно знала, где находился каждый из них, как его зовут, какая у него биография. Она знала все об этих людях. Собрав силу реки, она могла бы уничтожить их одним ударом.
Слепой Бог засмеялся. Он разрешал ей смести их в небытие.
У него было много Актеров. Очень много.
Этот небольшой импульс Силы ускорил потоки яда, изливавшиеся из нее. К тому времени река несла смерть уже на мили вниз по течению. Деревья в верховьях потели черным маслом. Стволы покрывались пятнами мертвой коры, словно их разъедала оспа.
«Пожалуйста, – сказала она самой себе. – Я прошу от тебя лишь немного вдохновения». Паллас погрузилась в Песню, умоляя реку дать ей какой-нибудь намек. «Хотя бы проблеск идеи».
И тихий робкий голос из-за ручья слез Фейт, хрипловатый от нервного истощения, прошептал:
– Ну, если тебя волнуют только Актири, то я могу помочь.
Бесплотный дух Ханто Серпа не терял времени на пустые мысли, слова и объяснения. Он знал, что они пришли за ним. Ханто знал, что их миллиарды станут тем океаном, в котором он утонет. Вместо этого он передал по связавшей его с богиней тонкой нити описание того способа, которым воспользовался когда-то Ма’элКот: легкое, почти незаметное изменение локальной физики – крохотный сдвиг в резонансе реальности, который обеспечивал постоянство мироздания.
Он почувствовал ее смущение, похожее на вопрос в ответе. Но они приближались, засасывая его, подминая под себя. У него хватило времени лишь на то, чтобы передать ей полузабытые воспоминания о дворце Колхари и напомнить о том, что Ма’элКот когда-то тоже страдал от проблемы Актири.
А затем бушующее море жизней поглотило его в своих глубинах.
Мысленно напрягая нервы, сделанные из речного ила, Паллас спроецировала образ, который показал ей бесплотный дух Ханто, – сферическую конструкцию, мерцавшую фиолетовым светом. Это был элегантный вариант простого Щита, золотистый спектр которого она перенастроила на ультрафиолетовый диапазон. Когда она заполнила конструкцию вибрирующей силой реки, Щит исчез из виду, достигнув частот, которые больше не воспринимались ее зрением.
Центральная точка конструкции находилась в дюйме от лба глиняной Паллас Рил, лежавшей на речном берегу, – на дюйм выше уровня ее ушей. Она вносила в Песню свою мелодию, и та распространялась медлительной волной болевого шока. Эта волна поглощала все, чего касалась: доки, Старый город, склады и пещеры внизу, крольчатники, Город чужаков и даже южный берег реки. Она в миллион, два миллиона, десять миллионов раз превосходила по интенсивности то поле, которое Ма’элКот соорудил рядом с дворцом Колхари.
Глиняная Паллас шевельнулась, булькнула, и из ее глаз пошел пар. Недоделанные нервы ее тела были малоэффективны. Чтобы уменьшить накал, вызванный перенапряжением, ей приходилось сбрасывать жар в окружающую среду.
Паллас отделилась от тела Райте, и его тело свело судорогой от боли. Она переписала себя в меч и заглушила узор своей индивидуальности теми общими воспоминаниями, которые делила вместе с Райте. Как только разум приведет ее в чувство, она вспомнит все, что они оба знали.
Богиня не могла восстановить Райте полностью. Она не могла залечить ожоги и избавить от воспоминаний, которые выжгла в его сознании. Но Паллас старалась изо всех сил. Она оставила в нем ответ, который Райте искал, сражаясь против Слепого Бога. Богиня указала ему на тайник с оружием. Это был единственный способ отблагодарить его за спасение.
Она сплела в его уме последнюю команду и наделила ее статусом инстинкта: «Защищай меч любой ценой».
…Затем излила остатки воли в глиняное тело.
Энергия, запасенная в ее элегантном невидимом Щите, детонировала от взрыва глиняного тела Паллас Рил. Эта мощная детонация образовала дымящийся кратер у доков и подбросила Райте в воздух. Меч, выпавший из рук, погрузился в маслянистые воды Большого Чамбайджена и исчез в их мраке. Райте ударился об известковый блок волнолома у стены Старого города и упал в реку. Он плыл лицом вниз, такой же безжизненный, как опавшие листья гниющих деревьев.
В то же мгновение масло, стекавшее с ветвей и стволов, вспыхнуло, словно бензин.
В сотнях ярдов ниже по течению человек по имени Дж’Тан, или Франсис Росси – в зависимости от мира, в котором он находился, – прятался за планширом лодки, почти полностью перевернутой стволами умиравших ив. В узком проходе между кузницей и складом Палнара к кирпичной стене прижималась женщина, тоже имевшая два имени – Шолет, или Тина Велш. Чуть выше, на крыше склада, пара опытных воров с окраины города – с самой дальней окраины – замерли, держа в руках веревки, по которым они планировали спуститься к докам.
Все они – и еще семеро таких же – подбирались к человеку, шагавшему по реке. Их взоры были прикованы к мерцающему мечу. Человек приближался к ним. Внезапно, сначала потихоньку, а потом все быстрей и быстрей, вокруг них стали расти джунгли. А еще через какое-то время, направляясь к цели, им пришлось выискивать проходы в черной топи зловонного масла.
Внезапно все они почувствовали, как над головами и сквозь тело прошла странная колючая волна. Мгновением раньше река выплюнула на берег огромный сгусток ила и огня. Пламя переметнулось на черное масло, ручьями вытекавшее из джунглей, окрепло и помчалось к людям. Каждый из них вдруг встряхнул головой, словно пробудившись от тяжкого сна – сна, который против воли нес их к этому моменту. И каждый сказал себе (с небольшими вариациями, зависящими от словарного запаса): «Какого хрена я тут делаю?»
И, придя в себя, они бежали от реки, словно от преддверия ада.
В суфлерке «Непрерывной многосерийной программы» Слепой Бог разговаривал сам с собой.
Он имел два рта. Голос, исходящий из первого, был низким, ровным и сладким, как мед; второй отличался резкой хрипотой. Не важно, какой из них говорил. Здесь был один участник монолога.
– Задержка, – произнес первый голос, когда экран с гниющими джунглями «заснежил» помехами статики. – Всего лишь задержка.
– Причем даже не серьезная, – ответил второй голос, когда на другом экране, демонстрировавшем, как на поверхности реки горит черное масло, тоже пошел «снежок».
По мере того как экраны с видами пылающей Анханы превращались в прямоугольники, заполненные электронным «снегом», в Студии становилось все светлей и светлей. Слепой Бог знал, что сделала Паллас, – их восприятие друг друга было обоюдным. Ее поступок не пугал его. Через мгновение после того, как последний экран побелел, связь с рекой отключилась. И только в дальнем углу сознания Слепого Бога всхлипывала Фейт Майклсон.
Город стал недоступным для Трансфера.
– Нам нужны Актеры, чтобы завладеть мечом?
– Я думаю, что нет. У нас есть отряды. Боевые отряды. Социальная полиция. Вооруженные люди. Если мы захотим, то можем захватить город силой.
– А мы захотим.
– Да, нам нужна легенда. История, которая привлекала бы людей к экранам. И держала каждого в напряжении.
– Нет ничего проще. Мы можем сообщить им, что вынуждены начать вторжение.
– Город в огне…
– У нас просто не было выбора.
– Вот именно. У нас не было выбора.
– И это единственный способ спасти Кейна.
– Точно. Единственный способ спасти Кейна.
К шипению помех, шедшему из динамиков Студии, присоединилось раздражающее кудахтанье. Казалось, что программа проводила опрос всех лучших сетевых шоу планеты и отбирала бесчисленные звуковые файлы с консервированным смехом. Но на самом деле это был хохот Слепого Бога, смеявшегося над собственной шуткой.