Можно сказать, что матрица историй, называемая нами Историей, сама по себе является живым существом. Она имеет структуру, которую мы можем считать ее телом. Она обладает стандартными процессами, которые мы можем сравнить с движениями. Мы говорим, что История наступает или возвращается назад, что она взывает к одному и забывает другое. Мы смотрим на нее как на учителя, как на родителя или как на оракула.
Прекрасно понимая расположение вещей и следуя его законам, мы тем не менее по-прежнему обманываем себя и утверждаем, что говорим об Истории с метафорической точки зрения. А История не только живет. Она осознает. Она соответствует любому определению разума. История предвидит. История воплощает свои намерения. История имеет собственные нужды и желания.
Ее предвидение, намерение и воля определяются общим – точнее сказать, совокупным – потенциалом человечества. Следуя суровой логике неодушевленной материи, она выводит равнодействующую наших страхов и надежд. Бывают времена, когда История берется за молот, в другие моменты она склоняется в поклоне, а иногда замедляет свой бег и делает долгую-долгую паузу.
Анхана корчилась под душным одеялом джунглей.
Это был нежданный праздник, карнавал: приостановка обычных правил жизни и общества. Кому пришло бы в голову идти на рынок или на работу, когда все улицы стали лесной чащобой? Амбары взрывались порослью; мельницы тошнило побегами; из сухих семян пробивались ростки. Дверные косяки украсились ветвями, которые тут же покрылись листвой. Вершины холмов превратились в сады.
Для некоторых горожан это было время радости, отдыха и ребяческих игр – они резвились и танцевали посреди волн расцветающей жизни. Другие предавались философским размышлениям, удивляясь непредсказуемым странностям вселенной. Для остальных это стало моментом ужаса.
Многие не могли принять мир без правил.
Правила жизни и общества – правила, которые так часто проводили границы, душили свободу и вели к упадку, – служили главной цели: они давали человеку понятные шаблоны поведения, удобные аспекты веры и понимание законов игры. Без правил игра потеряла смысл. Остались только джунгли.
И эти джунгли кишели тиграми.
Человечество – единственный биологический вид, который является своим собственным естественным врагом. Вирус, поразивший такое огромное количество мозгов, уже переварил основную часть запретов и ограничений, сопутствовавших и помогавших человеческой цивилизации. Внезапно возникшие джунгли рассеяли остатки животной осторожности, которая служила последним сдерживающим элементом. Настало время для охоты и кровавых пиров.
Имелось два типа людей, лучше всего подходивших для этих странных джунглей. Для первого типа правила их жизни никогда не менялись. Например, для епископа Церкви Возлюбленных Детей Ма’элКота священные законы бога превосходили любые временные коллизии – даже такие непонятные и пугающие явления, как быстро растущий лес. Для солдат, которым поручили арестовать Герцога Тоа-М’Джеста, приказы всегда оставались приказами, независимо от того, где их отдавали – в гарнизоне, у палаток или под ветвями дуба, выросшего за десять минут на голом пустыре.
Вторым типом были люди, которые никогда не следовали правилам: те, кто всегда жил в диких джунглях.
Несколько последних оставшихся на свободе кейнистов собрались вместе на складе Промышленного парка, чтобы защитить свои семьи. Вооружившись копьями, мечами и луками, они с мрачным видом стояли в оцеплении и убивали тигров-людей, охотившихся слишком близко. Его светлость, достопочтенный Тоа-М’Джест, ответственный за Общественный порядок, – некогда бывший его величеством Королем, а еще раньше просто Джестом, юным карманником, толковым воришкой и многообещающим головорезом, – почувствовал инстинктивным животным чутьем приближение своры охотничьих псов.
На самом деле он, как и другие люди второго типа, ощущал себя уютнее, чем прежде, когда ему приходилось притворяться и следовать правилам.
Для остальных обитателей Анханы здесь были только джунгли.
Заметив цепь пехотинцев, пробиравшихся сквозь заросли по улицам Города чужаков, Тоа-М’Джест понял, что слишком задержался в своей импровизированной крепости. Стена, на которой он стоял, поднималась из руин мануфактурного склада на углу улицы Мориандар и аллеи Линнадалинн. Над его головой тянулся купол противофейной сетки, сейчас провисший под тяжестью проклюнувшихся из пеньки свежих, сочащихся смолкой конопляных листьев. Раздвинув бахрому веревок и стеблей, Тоа-М’Джест осмотрел приближавшийся отряд.
В авангарде шагал офицер в синей форме Очей Божьих. Тоа-М’Джест стиснул зубы, чтобы удержаться от проклятий. Он точно знал, что происходит, и ситуация была ужасной. Скорее всего, приказ исходил от самого патриарха, и он прекрасно понимал, какие указания получили солдаты.
Старый маразматик решил уничтожить его.
Герцог повернулся к альфа-Коту Серой стаи, стоявшему рядом. Вожак вместе со всем своим прайдом облачился в новейшую разработку экспериментальной антимагической технологии: полный боевой костюм из стальных пластин, исписанных серебристыми рунами-оберегами. Такая броня превращала гибких и проворных Котов в неуклюжих медведей, но в рукопашных схватках, которые шли в пещерах под городом, ловкость была не так важна, как надежная защита.
– Этого я и боялся, – мрачно проворчал Тоа-М’Джест. – Похоже, эльфы взяли под контроль сознание этих солдат.
– Что вы сказали, ваша светлость? – спросил альфа-Кот.
Его голос был приглушен стальным шлемом.
– Никто не должен попасть сюда, ты понял? Мы можем доверять только самим себе. Эти несчастные ублюдки думают, что мы подчинимся. Похоже, они уверены, что действуют по приказу самого патриарха. Но что бы они там ни говорили, мы не пропустим их за ограду.
– Ваша светлость, – неуверенно сказал альфа-Кот, – а вдруг приказ действительно исходит от патриарха?
– С этим мы разберемся через день-два – после того, как все успокоится. – Тоа-М’Джест указал на джунгли, поглотившие разрушенный город. – Ты видишь, что делают с нами проклятые эльфы? Мы больше не можем рисковать. Никого не пропускать! Это приказ.
Не дожидаясь ответа, он отвернулся от Серого Кота и спустился по лестнице. В его подчинении находились еще трое альф – трое командиров на каждой стене форта. Они были такими же тупыми и нуждались в конкретных приказах.
Он поморщился, споткнувшись о камень, вывернутый из некогда ровной брусчатки на улице Мориандар. Ему было противно, что его ноги касались земли. Каждый шаг вызывал нервную гримасу. Эти ублюдки внизу по-прежнему сражались. Как они могли так долго держаться? Его люди брали пленников. Он лично допрашивал некоторых из них – оборванных и голодных, с воспаленными и гноящимися ранами. Большинство из них бредили в лихорадочном жару. Но он знал, что в любую секунду между булыжниками могли просунуться когтистые лапы, – в жутких снах он видел, как земля превращалась в жидкую грязь и, словно зыбучий песок, поглощала человека с головой, а цепкие лапы тянули тело вниз и вниз…
Выйдя из-под защитной сетки, он сразу забыл о подземных пещерах. Теперь его больше волновали возможные атаки сверху. Чертовы дриады… Будь они прокляты! Как он ненавидел этих маленьких тварей!
Время от времени древолазы прорывались из заваленных проходов, выбирались из пещер и наносили чудовищный урон своими жалами в ярд длиной с заостренными стальными наконечниками. Атаки дриад лишь изредка приводили к смерти, но они причиняли большие неудобства. Проклятые существа пользовались чарами невидимости: человек узнавал об их атаке только тогда, когда жало вонзалось ему в глаз. Обычно в правый. Это была их любимая цель.
При виде руин «Чужих игр» Тоа-М’Джест остановился. Именно здесь, прикрывая отход в пещеры, Лица Кирендаль вели последние арьергардные бои. Почти час воздух над «Чужими играми» казался адом из молний и огня, когда Тауматургический корпус проводил артобстрел, а эльфийские маги использовали в ответ свою силу. В конце концов корпусные чародеи разрушили здание и перекрыли вход в нижние пещеры. Даже теперь, спустя несколько дней, вывороченные камни сохраняли жар боя.
На самом деле Герцог вспоминал не битву, а те счастливые часы и дни, которые он провел в этом месте. «Я не понимал, как мне было хорошо, – думал он. – Кир, если ты еще жива, я хотел бы рассказать, как сильно скучаю по тебе». Покачав головой, он двинулся дальше.
Бесконечное обращение к прошлому мешало выживанию.
Никто из его подчиненных не понимал, зачем он велел возводить укрепление. Некоторые сомневались в практичности его затеи; они считали, что враги находятся под землей. От кого он ожидал нападения здесь, на поверхности? Тоа-М’Джест не утруждал себя объяснениями. Как любил говорить патриарх, он требовал не понимания, а исключительно подчинения.
Герцог не собирался рассказывать им, что вся Империя превратилась в гигантскую кучу дерьма. Он не собирался объяснять, что Тоа-Ситель сошел с ума. Он не хотел говорить о том, что собирался отсидеться в форте несколько дней, а затем сместить патриарха и занять его место. Как оказалось, он был слишком оптимистичен. Ему следовало бежать пару дней назад – наплевать на потери и бежать сломя голову.
Пустые мечты – вот что это такое.
Он решил, будто сможет, задержавшись, обратить ситуацию в свою пользу, потому что мечтал об этом. Ему нравилось быть Герцогом, наперсником патриарха, помощником главы многочисленных Очей Божьих – богатым и уважаемым, наделенным правами, о которых мужчина его возраста не мог и помыслить. Он действительно верил, что может помочь Империи и городу. Он обладал талантом создавать порядок из хаоса, что и доказал во время Второй войны за Престол, когда его Рыцари стали неофициальной политической силой столицы. После нынешних неурядиц он мог остаться единственным лидером, способным собрать разбитую Империю воедино.
Вот почему Тоа-М’Джест задержался здесь, надеясь на перелом событий. Но мир вокруг превратился в огромный писсуар. Он даже не мог сосчитать своих людей. В форте раз за разом вспыхивали стычки: сначала на кулаках, затем на мечах. Люди наносили коварные удары исподтишка – ножами, в темноте. Одна из ссор между его солдатами и магами из Тауматургического корпуса привела к гибели пяти Котов и двух чудотворцев.
А Герцог все медлил. Он мог оказаться последним здравомыслящим человеком в правительстве. Если бы он убежал, то кто бы тогда позаботился об Империи?
Проскользнув под противофейную сетку, прикрывавшую северную стену форта, он мрачно напомнил себе: «Мир не дает награды за благие намерения». Всю жизнь Тоа-М’Джест придерживался правила, которое не раз спасало его в опасные времена: когда призом является выживание, на второе место выходит желание умереть последним. Эта мысль зазвучала эхом в его смятенном сознании, когда он услышал чей-то важный голос, громко объявлявший из-за стены о том, что патриархом подписан имперский ордер на арест Герцога Тоа-М’Джеста, бывшего ответственного за Общественный порядок, обвиняемого в предательстве, заговоре и преступлениях против Империи.
– Проклятье! – проворчал он. – Пора уходить.
Очевидно, пехотинцы блокировали и другие стены. Они наверняка спланировали эту операцию заранее. Оставался единственный путь отступления.
Вниз.
Не сказав никому ни слова, Тоа-М’Джест побежал.
Чутье говорило ему, что он может сторговаться с Кирендаль и ее подчиненными. То же чутье предупреждало: не вступать в переговоры с солдатами, не грозить, не блефовать и не спорить. Когда посланные за ним пехотинцы встретились в центре форта, он уже был далеко, уходя по пещерам и проходам, в которых хозяйничала его бывшая банда: заяц спрятался в своей норе, на пять шагов опередив гончих псов.
На Анхану опустилась ночь.
То была безлунная ночь с кучевыми облаками, окутавшими звезды. Несколько окон с незатворенными ставнями и еще более редкие открытые двери мерцали желтым светом масляных ламп в различных частях города. Однако единственным реальным светом в черноте ночи было бушевавшее в доках алое пламя.
В этом адском зареве мужчины и женщины набрасывались друг на друга, сражались, убегали и умирали. Среди жутких языков огня отчаявшиеся блюстители порядка колотили людей дубинками по головам и спинам, не жалея даже собственных сослуживцев. В этом чудовищном пожаре солдаты, сменив пики на ведра, маршировали через умиравшие джунгли.
Рядом с пылающими зданиями горела река. Вода была бесполезной: смешавшись с черным маслом, она еще больше распространяла пламя. Солдаты пытались забрасывать огонь песком и грязью. Вскоре даже офицерам, отдававшим приказы, пришлось взяться за лопаты и ведра.
В верховьях реки – в шестнадцати километрах от Анханы и в ста метрах к северу от берега Большого Чамбайджена – в воздухе появился куб, мерцающий разноцветными лучами. В какой-то момент он вспыхнул предзакатными огнями и исчез, оставив на земле двенадцать мужчин, одетых в металлизированные пуленепробиваемые комбинезоны, укрепленные сорбатаном и полужесткой углеволоконной керамикой. Их шлемы были сделаны из того же материала, и у каждого имелось забрало из затемненного бронестекла, покрытое сеткой из серебряной проволоки толщиной с человеческий волос.
Солдаты зашагали к реке, и в тот же миг за их спинами в воздухе появился и замерцал новый куб.
Первый из пришельцев достиг реки, опустил свой микроволоконный рюкзак на прибрежный песок, расстегнул молнию пластиковой упаковки и дернул за белый нейлоновый шнур. Рюкзак с шипением развернулся, надулся и превратился в большую лодку, в которую остальные начали укладывать свое снаряжение, используя для этого особые карманы на липучках, расположенные вдоль баллонов. В то же время ровно в пяти метрах вверх по течению лидер второй дюжины тоже начал расстегивать молнию рюкзака. Третья дюжина двинулась к участку берега в пяти метрах выше по течению от второго отряда, а за их спинами уже мерцал четвертый куб.
Из всех людей, собравшихся в тот час на берегу, лишь четверо были одеты не так, как все. Их комбинезоны отличались тем, что пуленепробиваемая ткань не была металлизированной, а на затемненных забралах отсутствовали сетки из серебряной проволоки. Двенадцать плавсредств поделили на группы – по три лодки, соединенные фалами. Четверо заняли места на кормовых сиденьях ведущих лодок и опустили свои посохи в воду, используя их как рули. Каждый из них, держа в ладони большой кусок полированного кварца, фокусировал взгляд на мерцающих гранях. Лодки тихо заскользили по воде в сгущавшуюся тьму.
В городе, куда они направлялись, монахи, крича от боли и умирая в огненной реке, пытались отыскать тело павшего посла. А под городом, в темной подземной пещере с низким каменным сводом…
Убийца, прикованный цепями к известняковой стене, смотрел невидящим взором во мрак, более жуткий и всеобъемлющий, чем та абсолютная ночь, в которой он обитал.
Человек, бывший некогда принцем Перворожденных, корчился в приступе смертельного озноба, и только несколько часов отделяли его от смерти.
Опальный Герцог скитался в непроницаемой тьме, потерявшись в бесконечном лабиринте.
А человек по имени Хабрак – сержант имперской гвардии, прослуживший в темнице двенадцать лет и имевший лишь одно взыскание в личной записи; представитель первого типа людей, тех, для кого правила никогда не менялись; мужчина, противопоставивший сверхъестественным джунглям, волнам черного масла и пожарам, угрожавшим уничтожить его город, свою бесстрастную и непоколебимую преданность долгу; солдат, твердо веривший, что за тридцать семь лет службы он повидал достаточно чудес, чтобы больше ничему не удивляться, – смотрел с открытым от изумления ртом, как его сияние патриарх Тоа-Ситель спускался по лестнице зала Суда в караульное помещение Донжона.
Кожа патриарха стала дряблой и желтой, как у трупа, глаза провалились, из потрескавшихся губ сочилась кровь и стекала по подбородку. Его праздничная мантия была разорвана и испачкана рвотой. Полы одежды обуглились и покрылись разводами черного масла. Патриарха сопровождали шестеро взволнованных, вспотевших офицеров из Очей Божьих, одетых в кольчужные рубахи, такие же шапочки и стальные шлемы. Офицеры нервно облизывали губы и сжимали в дрожащих руках обнаженные мечи.
Придя в себя и вскочив со стула, Хабрак вытянулся по стойке смирно. Патриарх прислонился к решетчатой двери, словно только стальные прутья могли удержать его на ногах.
– Сержант, – прохрипел он. – Пора действовать. – Патриарх выжидательно посмотрел на Хабрака, затем поманил его к себе. – Подойди сюда, солдат. Не заставляй меня кричать. У меня болит горло. Ты что, не слышал меня? Время пришло.
Хабрак сглотнул. Отойдя от стола, он приблизился к решетчатой двери и остановился на почтительном расстоянии.
– Время для чего, ваше сияние? – осторожно спросил он.
– Время убить Кейна.
– Ваше сияние?
Патриарх помассировал дрожащей рукой накрашенную охрой бровь.
– Начался пожар. Разве ты не видел? Я сразу понял. О глупец! Как я ошибся! Впредь нужно быть умнее. Мне казалось, что я могу использовать его, а это он использовал меня. Так же, как и прежде. Город горит. Все горит, как горело раньше. Ты помнишь? Помнишь город в огне?
– Помню, ваше сияние, – мрачно ответил Хабрак.
– Тогда иди. Расправься с ним.
Дрожащая рука просунулась между прутьями и сжала плечо Хабрака.
– Ты хороший человек. Я доверяю тебе. Я всегда знал, что могу довериться тебе.
– Спасибо, ваше сияние.
– Как…
Патриарх устало смежил веки. Хабрак решил, что этот человек на грани обморока. Но когда он протянул было руку, чтобы поддержать его сияние, мутные глаза вновь открылись, и сержанта пронзил жуткий нечеловеческий взор, напоминавший взгляд орла.
– Скажи еще раз, как тебя зовут?
– Хабрак, ваше сияние. Сержант Хабрак.
– Не пытайся умничать, Хабрак. Будь проще. Вот в чем заключалась моя ошибка. Я думал, что достаточно умен, и потому не шел простыми путями.
– Быть проще, ваше сияние?
– Убей Кейна.
– Что…
Тоа-Ситель схватил Хабрака за шиворот и притянул к прутьям. Дыхание его сияния отдавало гнилью.
– Сделай это, Хабрак. Сделай во что бы то ни стало! Возьми дубину, спустись в Шахту и размозжи ему череп. Ты понял?
Хабрак напрягся. Он никогда не обсуждал приказы.
– Да, господин.
– И когда прикончишь его, брось тело в мясорубку.
– Да, господин.
– Прибей его. Без всякой жалости! Размельчи на части. Прибей и размельчи. Ты сделаешь это? Ты прибьешь его и размельчишь?
Хабрак козырнул:
– Да, господин. Но…
– Что?
– А как же день Успения?
– Забудь о дне Успения, – проворчал патриарх. – Как и обо всем другом.
– Да, господин.
– Ты хороший человек, Хабрак. Ты готов спасти Империю. Да! Голова! Сохрани его голову. И нашу Империю.
– Что, господин?
– Нам нужна его голова. Для кола.
– Будет сделано.
– Ты не сможешь покинуть темницу без головы Кейна, – сказал патриарх и указал на одного из Очей Божьих. – Отдай ему свой ключ. От этой двери.
Хабрак покорно снял ключ с большого железного кольца и передал сквозь прутья офицеру. Тот судорожно сжал его в кулаке.
– Первой через эту дверь должна быть передана голова Кейна, – сказал патриарх офицеру. – Ты понял? Никого не впускать! Никого не выпускать! Держать дверь запертой до тех пор, пока кто-то не поднимется из подземной темницы и не передаст тебе голову Кейна. Ты понял?
– Да, господин, – ответил Око Божье.
– Если эта дверь откроется по любой другой причине, то рядом с головой Кейна на шестах окажутся и ваши шесть голов! Я казню вас, даже если сам Ма’элКот прикажет вам открыть. Он может покарать вас в следующей жизни, но я убью вас в этой!
Офицеры тревожно переглянулись между собой. Патриарх повернулся к Хабраку:
– И не надейся, что они поддадутся на уговоры. Никто другой не откроет эти двери. Я распустил ротозеев, охранявших здание Суда. Им нельзя было доверять. В здании теперь только Очи Божьи. И они следят за тобой!
Патриарх кивнул, словно соглашался с чьим-то комментарием:
– Я буду в часовне.
Медленно повернувшись на каблуках, он стал подниматься по ступеням.
Какое-то время Хабрак смотрел ему вслед. Затем перевел взгляд на офицеров, и те в ответ посмотрели на него и друг на друга. Они выглядели очень напуганными. Взяв кольцо с ключами, сержант сунул руку в петлю на рукоятке дубины и отворил железную дверь, за которой открывался ход в подземную тюрьму.
– Черт! – тихо буркнул Хабрак.
Он забыл взять нож. «И чем ты отрежешь ему голову? Дубиной?» Сержант вытащил из ящика стола длинный острый кинжал и, сунув его за пояс на кольчуге, зашагал вниз по лестнице, чтобы исполнить приказ и расправиться с Кейном.
Джест плутал во мраке очень долго.
К тому времени, когда когтистые лапы наконец появились из бесконечной пещерной полуночи и, схватив его, потащили в более густую тьму, он точно знал, кем был и что ему следовало сделать. Он был уцелевшим беглецом. И ему следовало остаться в живых.
– Я без оружия, – повторял он с тех пор, как убежал от Очей Божьих в пещеры. – Я сдаюсь.
Он говорил это снова и снова – бесконечно – может, несколько дней. В горле у него пересохло, губы потрескались. Глаза так долго вглядывались во мрак, что успели забыть о свете.
– Я без оружия. Сдаюсь.
Он продолжал повторять эту фразу, пока удар по затылку не лишил его чувств.
Темнота вокруг была соткана из звуков: из шарканья ног, ворчания и фырканья, сопения, звяканья кольчуг и стука мечей о камни.
В былые дни при сходных обстоятельствах его светлость достопочтенный Тоа-М’Джест, ответственный за Общественный порядок, устроил бы скандал, чтобы напомнить похитителям о важности своей персоны и намекнуть на имперские репрессии за любой нанесенный ему физический или моральный вред. Его величество Король начал бы торг, предлагая назвать цену за свободу, чтобы затем выполнить или аннулировать условия сделки в зависимости от своей личной выгоды. Но две эти личности были съедены тьмой. В живых остался только Джест – именно так мать назвала его при рождении, после того как мир и собственное тело сыграли с ней злую шутку.
– Добро пожаловать в мой скромный дом, ваша светлость.
Голос принадлежал Кирендаль, хотя в данном случае слово «голос» казалось несколько неправильным. Монотонный шепот, ясный и тихий, звучал так близко, что Джест должен был ощутить трепетное дыхание на шее и щеке. Но вместо этого почувствовал только грубые когти, впившиеся в его запястья. Перед глазами пульсировали неопределенные пятна света, распространявшие геометрическое мерцание. В пещере воняло, словно в Шахте под зданием Суда.
– Кир…
– Тсс! Не произноси больше это имя! Никогда не произноси его. – Голос говорившей утратил панические нотки и зазвучал размеренно-цинично. – Не к добру поминать имя неупокоенной мертвой женщины.
– Мертвой?
– Трижды мертвой. Фея совершила самоубийство – она выпила яд. Через несколько дней она умерла от горя на Общинном пляже. И наконец чуть позже она погибла, защищая свой народ и сражаясь с имперской армией на пылающих руинах собственного дома.
– Трижды мертва, но по-прежнему на меня в гневе, – тихо и без всякой насмешки сказал Джест. – Наверное, она очень сильно обиделась.
– Возможно, она когда-то была обижена. Но не теперь.
– Если… э-э-э… эта леди мертва, то с кем я разговариваю?
– С мстящим трупом той несчастной феи, – ответила темнота.
– Ох! – Он осмелился пошутить. – А я-то думал, почему твой голос звучит так забавно.
Но вместо смеха Джест услышал шелестящий шепот:
– Потому что ты слышишь голос, не принадлежащий мне.
– Да, – задумчиво произнес он. – Это точно. – «Будь я проклят, но она сошла с ума, как Тоа-Ситель». Он начал терять последнюю надежду. – Я хочу предложить тебе кое-что.
– Конечно хочешь.
– Я могу указать тебе расположение Котов, чародеев и Очей Божьих – их позиции и численность отрядов. Я расскажу тебе, где находятся припасы и оружие, отмечу на карте маршруты патрулей, охраняющих пещеры. Я лично составлю план для решающей атаки…
– И чем важна для меня эта информация?
Она не могла помешаться настолько. Или могла?
– Это принесет тебе победу в затянувшейся войне, – терпеливо объяснил Джест.
– Мы ни с кем не воюем.
– Леди, но с нашей стороны это чертовски похоже на войну!
Ответом было молчание. Он слышал лишь сердитое сопение и позвякивание кольчуг. Где-то сбоку раздавалось чавканье и что-то капало, будто у большой и голодной твари сочилась слюна.
– Твоя армия… – наконец произнес монотонный голос, – те отряды, о которых ты говоришь… Они сейчас озабочены другими делами – более важными, чем обход и патрулирование пещер. Ваш город горит, и по его руинам бродят человеческие упыри.
– Послушай… – облизав пересохшие губы, сказал Джест.
Как велико ее безумие? Он не знал, сколько дней и часов провел в темноте. Анхана могла быть на другой стороне мира. Неужели в бреде Кирендаль таилась крупица истины? Что же делать?
– Наш патриарх сошел с ума. Он думает, что я кейнист. Я мог бы наплевать на этого ублюдка и продолжить свое дело, но мне некому довериться. Все стали странными… Я хотел сказать, очень странными. – Голос его зазвучал доброжелательнее. – Почему мы с тобой никогда не говорили о доверии? Ведь я могу помочь тебе, а ты – мне. Услуга за услугу. – Он глубоко вздохнул. – Мне кажется, мы могли бы быть полезны друг другу.
– Ты хочешь стать полезным? И именно это желание привело тебя сюда? Ты снова вдруг заинтересовался моей выгодой?
– Я… э-э-э…
Как в этой долбаной сырой пещере его губы могли так пересохнуть? Облизав их еще раз, он тихо произнес:
– Если бы я сказал, что не скучал по тебе, это было бы притворством.
– А ты скучал?
– Знаешь, ты просто подумай об этом. О себе и обо мне. В каком-то смысле мы рождены друг для друга.
– Я помню, – прозвучала призрачная тень некогда прекрасного голоса Кирендаль. – Я помню, как была желанной.
– И я, – почувствовав брешь, добавил Джест. – Я помню, как желал тебя. Мы были счастливы в нашем союзе. Знаешь, ни одна другая женщина не пробуждала во мне таких чувств…
– Я не женщина.
– Ни одно существо женского рода, – быстро поправился Джест. – Ни женщина, ни Перворожденная, ни покорительница камней – никто не дарил мне такого счастья, как ты. Я грезил о тебе ночами, просыпаясь в поту от страсти. Я боялся думать, что никогда не увижу тебя.
– Ты хотел увидеть меня? Таково твое желание?
– Да, помимо прочего, – признался он. – Я имею в виду, что мы могли бы вернуть былое. У меня есть свои люди среди Очей Божьих. Что касается Котов, то они пойдут за мной – все до единого. И потом я знаю, где чародеи держат запасы гриффинстоунов…
– Нам нечего возвращать.
– Ну тогда… – Джест попытался улыбнуться. Интересно, видела ли она его лицо? – Тогда мы могли бы снова стать счастливой парой. Что скажешь?
– Вот как? – Ее голос стал свистящим. – Тебе захотелось еще раз прикоснуться к моей груди и бедрам?
– Больше всего на свете, – ответил он и мысленно добавил: «Если только я останусь в живых».
– Хорошо. Я приму дар твоей любви. Поцелуй меня, и покончим с этим.
Пальцы, похожие на ветви убитого стужей дерева, обхватили лицо Джеста. Что-то твердое и покрытое коркой прижалось к его губам, испачкав их густой и липкой жидкостью, напоминавшей… Нет! Это действительно была полусвернувшаяся кровь.
Корка раздвинулась, острые зубы впились в его нижнюю губу. Язык, похожий на ороговевший обрубок, с силой вошел в его рот, принеся с собой запах пещеры и привкус старого, почерневшего от гнили мяса. Лапы с острыми когтями отпустили его руки, и Джест упал на колени, задыхаясь и давясь от тошноты.
– Неужели мой поцелуй больше не пробуждает в тебе былую страсть? – со злой насмешкой спросил голос.
– Нет, просто я… – Джест закашлялся. – Ты немного напугала меня, вот и все. Я не ожидал. Я не знал, что ты так… э-э-э… близко. Мне казалось, что твой голос доносился сбоку.
– Это не мой голос. Он звучит внутри тебя. Я больше не говорю с людьми.
– Не понимаю.
– Конечно не понимаешь. Понимание – это мое проклятие. Мой дар.
В темноте появилось светлое пятно. По мере того как освещенность усиливалась, бесформенные контуры пятна обретали силуэт.
– Это был дар моего старого друга, – прошептала Кирендаль. – Он тоже когда-то желал меня. Он дал мне понимание и в то же время одарил смертью.
Мерцающий образ стал более четким, и Джест увидел перед собой отвратительную искалеченную паучиху – точнее, истощенное подобие паукообразного существа, у которого оторваны четыре лапы из восьми. Голова паучихи гипнотически медленно наклонялась вперед и назад, словно та глотала непрожеванный кусок мяса.
– Представь, что ты сходишь с ума и знаешь о своем безумии, – продолжил голос. – Представь, что ты понимаешь причину, которая заставляет тебя убивать друзей и пожирать их трупы, – понимаешь и продолжаешь пожирать. Ты можешь вообразить себе такое?
– Я?!.. Э… Нет.
– Ну так сможешь.
Слабый ореол вокруг искалеченного существа стал ярче настолько, что Джест увидел ее лицо, изможденное голодом и нервным истощением. Кожа, похожая на полупрозрачный пергамент, потемневшая и покрытая гнойными болячками, туго обтягивала кости без плоти. Нагая, бесполая, с клубком внутренних органов во чреве и бесцветными космами на черепе, она плотно сжимала окровавленные потрескавшиеся губы, хотя голос продолжал звучать.
– Я могу разделить это с тобой, Тоа-М’Джест… величество… или как там тебя… Ты станешь таким же, как я.
– Хорошо, договорились, – ответил Джест.
Для любовных утех она больше не годилась, однако он мог заключить с ней сделку и купить себе свободу.
– Дели со мной, что хочешь. Я вижу, что сейчас ты… э-э-э… немного нездорова. Но это не значит, что мы должны проиграть свою битву.
Она не шевельнулась и не приоткрыла рта, но призрачный голос проревел в его сознании:
– Мы не ведем никаких битв!
– Значит, я ошибся в своих предположениях, – с печальной улыбкой сказал Джест.
Он отступил назад, потеряв всякую надежду на спасение.
– Я всегда говорил, что каждый раз, когда Кейн приходит в город, у нас начинаются войны. Хм! Твои слова успокоили меня. Теперь я могу быть счастлив.
– Кейн?!
Это слово напомнило ему рев урагана. Оно взорвалось в мозгу Джеста с ослепительной вспышкой, отчего он вскрикнул и прикрыл глаза рукой.
– Кейн здесь? Он сейчас здесь?
Джест сгорал под свирепым взглядом Кирендаль. Он не мог отнять руку от лица.
– Я… э-э-э…
– Отвечай!
– Да, – вздрогнув от грома в ушах, сказал он. – Через два дня после битвы на Общинном пляже монахи поймали Кейна и отдали его патриарху.
– Так это был он. Все сходится. Я знала, хотя и сомневалась. Теперь мне понятно, что мы должны делать. Это очевидно.
Джест опустил руку и украдкой обвел пещеру взглядом. Размерами она не уступала Большому залу дворца Колхари, и ее заполняли тысячи живых тварей.
Перворожденные, покорители камней, огриллои, тролли, огры, древолазы и прочие создания, одетые в лохмотья или совершенно нагие, больные и, возможно, умиравшие. В лужах рвоты и между камнями лежали мертвые тела. А над этой массой трупов и живых существ возвышалась Кирендаль – их искалеченная королева, обнаженная и еще более безумная, чем ее подданные.
– Вставайте, дети! Просыпайтесь и берите оружие! Разве вы не слышали? Это шанс отомстить нашим убийцам. Мы можем уничтожить человека, который убивал нас без счета и жалости!
Когда ее оборванные подчиненные собрались вокруг них, яростный взгляд Кирендаль пронзил Джеста, как дротик.
– Ты знаешь, где он?
Напуганный пленник облизал пересохшие губы. Он знал Кейна двадцать лет. Этот человек спас ему жизнь и сделал его Герцогом. То, что Джест сказал Тоа-Сителю, было правдой: он любил Кейна, как родного брата. Но…
Джест не мог отказаться от самого себя. Он боролся за жизнь. И поэтому он тихо ответил:
– Кейн в Донжоне.
Тьма вернулась с торжествующими воплями. Тьма стучала башмаками и огрубевшими босыми пятками, вопила и бранилась дикими голосами на незнакомых языках, бряцала оружием и звенела броней. Его схватили и потащили по камням, поднимая вверх и бросая вниз, подталкивая копьями и заставляя скользить по крутым склонам.
Теперь он знал, что темнота скрывала все, кроме истинной природы человека.
Благодаря искусной режиссуре возмущение общественных слоев и призывы к спасению Майклсона нарастали бурными темпами. Когда они достигли пика, Уэстфилд Тернер еще раз обратился к миру, живущему в Сети. Он объяснил, что Студия уже несколько дней вела форсированную подготовку к миссии спасения, однако заточение Майклсона в подземной тюрьме делало прямое вторжение Актеров виртуально невозможным – скала, в которой располагался Донжон, оказывала непонятное воздействие на Трансфер. Актеры не могли переноситься туда и обратно.
Немалое количество озабоченных граждан нашло эту проблему несколько странной. Просмотрев повторно сцены в Донжоне, показанные в цикле «Из любви к Паллас Рил», они не заметили неблагоприятного воздействия скалы на трансляцию мыслепередатчика Кейна. С другой стороны, руководство программы знало, о чем говорило, не так ли? Лишь некоторые осмеливались поднимать вопрос об ошибке Студии. И только самые параноидальные сторонники теории заговора подозревали, что история, рассказанная Тернером, была откровенной ложью.
Позже выяснилось, что какой-то побочный эффект бедствия, охватившего Анхану, полностью отсек город от трансляторов Студии. Участники сетевых дискуссий предполагали, что это было связано с надвигавшейся войной в пещерах под городом. По их мнению, Лица могли нанести ответный удар: последние кадры, переданные из Анханы, показывали город, объятый пламенем. Все Актеры, задействованные в НМП, оказались отключены от линии. Им грозила ужасная опасность. «Но не теряйте надежды, – воззвал к миру Уэстфилд Тернер. – Как однажды сказал сам Кейн: „Никогда не сдавайтесь“. Что касается нас, то мы будем бороться до конца. Я прошу вас поддержать мою петицию к Конгрессу праздножителей. С согласия Конгресса мы можем послать туда боевые отряды на случай вынужденных действий. В своем прошении я указал, что нам, возможно, потребуется полномасштабная спасательная операция. Она может оказаться последней надеждой на вызволение Председателя Майклсона. Ради нас он раз за разом выходил на линию огня. Теперь пришла наша очередь. Мы не оставим его в беде. Мы не позволим ему пропасть. Есть вероятность, что нам не удастся спасти его, но мы будем бороться за Кейна до конца!»
Президент Тернер умолчал о том, что основная подготовка к вторжению была проведена несколькими днями раньше – когда еще не знали, жив Кейн или нет.
Пока он выступал перед публикой, первые отряды 82-го подразделения Социальной полиции, принадлежавшие компании «Бауэр», – усиленный стрелковый батальон в сопровождении нескольких взводов нерегулярных частей, укомплектованных из лучших Актеров, обученных в Надземном мире, – спускались на надувных лодках по Большому Чамбайджену к Анхане.
Когда Хабрак увидел Кейна, тот сидел, прислонившись к мокрой скале. Его ноги увязли в грязи, доходившей до самых ступеней лестницы. Он напоминал ту деревянную куклу, которую много лет назад Хабрак нашел на зимней дороге. Какой-то капризный ребенок бросил ее у стены, и она упала в кучу навоза. Хабрак отнес куклу домой, отчистил и склеил сломанные части. Как блестели глазенки его дочери, когда утром в свой день рождения она получила подарок…
Сержант взглянул на арестанта и нахмурился. Будь то Кейн или не Кейн, ему не хотелось дубиной вышибать мозги беспомощному и безоружному человеку. После двадцати лет в армии и семнадцати лет в охране Донжона, двенадцать из которых он прослужил в чине сержанта, Хабрак считал, что знает свои обязанности. Он должен был присматривать за порядком в подземелье, превращенном в тюрьму. И все. Он не был, ядри его, имперским палачом. Разве не так?
Но объяснять это сраному патриарху не имело смысла.
Он не мог отказаться. Ему дали приказ, ему ясно намекнули на последствия. И он не мог перепоручить эту грязную работу кому-то из своих подчиненных. Более того, он не был уверен, что они выполнят задание правильно. Многие из них восприняли бы казнь как личное дело. Многие из его подчиненных проработали здесь достаточно долго, чтобы помнить о прошлом визите Кейна.
Это случилось семь лет назад – как раз в смену Хабрака. И именно его парни были убиты или искалечены во время бунта, который Кейн организовал, прикрывая свой отход.
Палица тяжело опустилась на землю возле ног. Хабрак просунул руку в кожаную петлю, закрепил ремень на запястье, приподнял дубину и критически осмотрел ее: дубовую рукоятку длиною с предплечье, обвязанный ремнями набалдашник и железные кольца с шипами. Он немного помедлил. Кончик его языка погладил щеку изнутри, следуя широкому витому шраму, который соединял уголок рта с суставом челюсти.
Он снова вспомнил тот момент: внезапно открывшуюся дверь Шахты, черные искрящиеся глаза Кейна и блеск его ножа. В воспоминании рука с ножом двигалась медленно, словно облако по летнему небу; но в реальности стальное лезвие выбило ему зуб и рассекло щеку прежде, чем он что-то понял.
У Хабрака было больше причин для личной мести, чем у любого из его подчиненных. Сейчас он мог воспользоваться случаем и, перед тем как убить своего обидчика, хорошенько проучить его, поиздеваться над ним. Но он не хотел этого. Возможно, там, над его головой, горел город и целый мир утопал в дыму и крови. Однако здесь, в Донжоне, должен царить порядок. Хабрак и каждый из его людей будут выполнять свои треклятые обязанности, покуда не поступит новый приказ.
Он опустил дубину и позвенел висевшими на поясе ключами. Сейчас он размозжит Кейну голову и бросит его в мясорубку. Без всякой радости. Просто выполнит приказ. Вот для чего нужны солдаты.
Глаза Кейна были остекленевшими и неподвижными. Хабрак провел перед ними лампой. Зрачки не отреагировали.
Мертв.
Хабрак кивнул сам себе. Неудивительно, если принять во внимание мокрые серые язвы, изжевавшие ноги Кейна. Похоже, перед смертью он нацарапал что-то на стене. Многие узники в Шахте поступали так же. Хабрак считал, что эти несчастные и забытые богом люди отчаянно хотели оставить какое-то упоминание о своем существовании. Иногда они писали что-то интересное, даже забавное.
Хабрак покосился на каракули, но не понял ни слова из того, что хотел сообщить заключенный. Затем он вспомнил, что, по слухам, Кейн был патканцем. Очевидно, надпись была сделана по-паткански. И судя по всему, патканцы использовали другой алфавит. Хабрак не мог сказать, были то буквы, числа или какие-нибудь иероглифы. Он выругался про себя. Как обидно! Кейн нацарапал на стене последнее слово, но никто не сможет прочитать его.
Еще один мертвец, безвестный, как и остальные.
Оно и к лучшему.
Пусть он хоть трижды живой или мертвый, а Хабрак должен выполнить приказ. Одного хорошего удара по макушке будет достаточно. Не имеет смысла дробить лобную кость – так можно испортить лицо, а для того чтобы выйти отсюда, нужно будет убедить офицеров в том, что это действительно Кейн.
Он подцепил носком башмака грязное колено узника и попытался развернуть тело боком. Бить труп в таком положении было неудобно. Хабрак нахмурился и, прицеливаясь, покосился на голову Кейна. Наверное, лучше нанести удар двумя руками. Он нагнулся, поставил лампу на ступень лестницы, а когда снова повернулся к заключенному, то увидел, что Кейн смотрит ему прямо в глаза.
– Эй, – неуверенно произнес Хабрак, – ты что, живой?
Кейн не ответил. Он даже не дышал.
Огромная тень, которую Хабрак отбрасывал на стену, съежилась и уменьшилась, когда он отступил на шаг от лампы. Сержант поднял дубину, опробовал хватку и замахнулся, словно двуручным мечом.
– Эй! Ты слышишь?
Он еще раз толкнул носком башмака полусогнутое колено Кейна.
– Ты живой или нет?
Губы Кейна изогнулись, обнажив зубы, блеснувшие в тусклом свете, словно волчьи глаза.
– Знаешь, что случилось, когда ты пнул меня по ноге? – тихо спросил Кейн. Голос калеки скрипел, словно зола под пальцами. – Было больно.