Богиня на полставке думала, что мертва. Она была права.
Убийственно права.
Но то была эпоха неупокоенных, когда души и тела бродили по земле вместе и по раздельности. Среди богов гибель и возрождение – естественный цикл бытия. Когда человек, который был прежде богом, позвал к себе дух ее, он был уверен, что она отзовется.
Убийственно уверен.
В руках его была мощь легионов: за спиной его стояли мириады, заключенные в его душе, и миллиарды почитателей бога праха и пепла, и могущество самой богини.
И вышел против них единственный смертный и сказал им: «Нет!»
И вся сила богов не могла сломить его. Могли они лишь надеяться обратить его «нет» в «да».
Пат.
Время.
Долгое время.
Долгое, долгое, долгое время.
Осознание.
Осознание отсутствия: чего-то недоставало.
Всего.
Не было ничего.
Ничего, что имело бы имя, что можно описать словами, – не было здесь. Даже темноты. Даже пустоты. Даже отсутствия.
Только осознание.
На поле сознания металась единственная, нечаянная мысль: «Когда я появилась, здесь не было никакого „здесь“».
И с этой мыслью явилось понимание, и с пониманием вернулась память, и память эта заставила Паллас Рил мечтать, чтобы у нее остался рот, потому что она хотела кричать.
Но рот и крик можно описать словами, а ничего такого не было вокруг нее.
В один день по всем сайтам Сети проросла поганками новая иммерсионная игра. Назвалась она «СимРека» (тм) и, являясь продолжением классической серии компьютерных стратегических игр, отличалась от них парой оригинальных фичей. Смысл игры оставался по-прежнему примитивным: игрок брал на себя роль бога-хранителя речной долины в Надземном мире, и целью его было преобразовать жалкие поселения земледельцев и горняков, составлявших основу населения долины, в высокоразвитую цивилизацию. Путь к этой цели был, однако, усеян опасностями, начиная от простых циклов засух и наводнений до катастроф вроде смерчей, землетрясений и даже извержений вулканов, от болезней сельхозкультур и поломок оборудования до нападений драконов и вторжений враждебных эльфов и гномов. Игрок подключался к игре через сим-шлем «второй руки», подобный тем, с помощью которых воспроизводились записанные Приключения, так что погружение было очень глубоким, детализированным и весьма реалистичным. Ничего оригинального в этом не было – десятки, если не сотни подобных игр уже болтались по Сети.
Высокий рейтинг придавали игре как раз оригинальные особенности. Во-первых, она была интерактивной: все, кто подключался к ней через Сеть, играли одновременно, в реальном времени, пытаясь совместно добиться общей цели. Действия речного бога следовали равнодействующей предлагаемых ходов. Во-вторых, чем больше людей было подключено к игре в данный момент, тем могущественней становился бог – в обмен на уменьшение роли индивидуального выбора.
И наконец, игра была основана на реконструкции оригинальных студийных записей, скопированных из Приключений настоящей богини реки из Надземного мира, Паллас Рил. Игрок не просто наблюдал за результатами игры – он переживал ощущение божественного могущества.
Игра вызывала чудовищное привыкание. За несколько дней самые упертые из постоянных игроков заработали себе кличку «божники».
Играли все. Играл Марк Вайло, оправляясь от имплантации передатчика, связавшего его мозг с электронным групповым разумом Совета управляющих. Играла бы Эвери Шанкс, несмотря даже на затуманенные теравилом мозги, если бы охранники из Социальной полиции пропустили ее в помещения Кунсткамеры, не затронутые НН-полем. Даже Дункан Майклсон, наверное, играл бы, если бы не кибер-ярмо, закоротившее высшие когнитивные функции его мозга; теперь он служил органическим процессором, поддерживавшим впаянные в мозговую кору сетевые шины.
Тварь, которая называлась Артуро Кольбергом, тоже играла, хотя нужды в том не было; ей забавно было побыть недолго составной частью величественного массового сознания, а не узловой его точкой. Единственный из всех игроков, тварь понимала истинную цель игры – сосредоточить и направить внимание одновременно миллиардов людей. Заставить их думать об одном, одинаково, одновременно, синхронизировать и подогнать их стремления под единый шаблон – и всю эту ментальную энергию перекачать в Сеть в исключительно удобной для потребления форме. Единственный из всех игроков на Земле, тварь ощущала игровой процесс, не пользуясь техническими приспособлениями.
Ей довольно было закрыть глаза.
Но она не единственная питалась этой энергией. По сути своей сила сосредоточенного внимания сродни магии; а чародейство лучше оставить специалистам. Энергия направлялась с хирургической точностью, ради единой цели: питать и поддерживать крошечную белую звездочку во лбу мысленного образа Фейт Майклсон, который видел Тан’элКот.
Поначалу трудно было передавать энергию через границу между зонами действия земной физики и законов Надземного мира. Чтобы магические способности Тан’элКота не исчезли, он должен был находиться в покрытых НН-полем помещениях Кунсткамеры, но для того, чтобы получить энергию, ему нужно было подключиться к Сети.
Так что, стоя на коленях в молитвенной позе у кровати, к которой была пристегнута Фейт Майклсон, Тан’элКот потирал время от времени выбритый квадратик за левым ухом, чуть выше, и ощупывал аккуратный полумесяц шва. Под этой плешью скрывался мыслепередатчик: секретная технология Студии, разработанная первоначально для того, чтобы передавать данные между континуумами Земли и Надземного мира.
Дни и ночи он проводил в неподвижности, медитируя; бог не может позволить себе отвлечься на слабость. Дитя, лишенное его способностей, приходилось поддерживать медикаментами: попеременно вводимые в ее вены стимуляторы и снотворные удерживали ее в состоянии полусна-полуяви. Периодические инъекции позволяли ей проваливаться в «быстрый сон» на полчаса, а то и больше – фаза «быстрого сна», с точки зрения Тан’элКота, мало отличалась от бодрствования, – но позволить ей провалиться глубже в забытье значило рискнуть всем, чего они достигли до сих пор.
Она не могла отдохнуть вполне – как и он сам.
Все усилия не окажутся напрасны, если только сумеет он дотянуться до реки и ее Силы. Временами ирония происходящего заставляла Тан’элКота улыбнуться: ему приходилось тратить силы, чтобы вызвать из посмертия тень Паллас Рил… хотя разве не были оба они богами? Этой мыслью он не делился ни с кем, даже обдумывать ее не осмеливался. Но в глубине сердца он знал, что стоит ему слиться с душой речного божества, и все переменится. Не будет больше побоев, пыток и унижений от руки Кольберга.
«Кольберг, – подумал он с легким презрением, – полагал, будто беду навлечет Паллас Рил».
Гнусный человечишка и не подозревает, что такое настоящая беда. Но когда связь с речной богиней будет установлена, Тан’элКот непременно ему объяснит.
Она помнила, как острие Косаля врезалось ей между глаз, помнила, с каким звуком раскололась лобная кость, помнила краткий миг пронизавшего все тело болью звона перед тем, как забвение поглотило ее.
Но что-то изменилось. Что-то коснулось ее из бескрайнего провала, которым была ее погибель; иначе сознание не вернулось бы к ней. Ощущения просачивались к ней, как родниковая вода сквозь известняк, неспешно и чисто: она была не одна.
Тело, живое дыхание, и кровь, и кость – тело, что принадлежало ей, но не ее собственное: гибкое и тощее, дубленая кожа и узлы на канате, пальцы, стиснувшие сталь, обтянутую мокрой от пота замшей, бритый череп…
Она вцепилась в тело, с радостным воем хлынула в него. Но то было не пустое тело: его уже занимал дух, столь же яростно стремившийся к бытию, разум острый и пронзительный. Он ударил ее в ответ всей мощью предельного своего ужаса, отторжения столь яростного, что тело в мысленной хватке богини обжигало ее, словно чрево солнца.
Но она не могла отпустить.
После пустоты даже страдание было ей сладко.
От ярости и гнева вскричала она, и завыл от гнева и ярости пленный дух, и началась битва.
Матрос нашел тело между ящиками на корме на третий день пути от Анханы. С тех самых пор как баржа двинулась вниз по течению, этого матроса преследовал загадочный звон в ушах. Слышен он был, только если матросу выпадало стоять на вахте в самые тихие ночные часы; даже легчайший ветерок заглушал этот звон, не говоря уже о дневной болтовне команды и тоскливых песнях шестовых.
В конце концов, одной безлунной ночью, когда вахта подходила к концу, матрос не выдержал; взяв лампу, он оставил свой пост и принялся обходить палубу. Поиски его шли не быстро и непросто, особенно потому, что поначалу матрос естественным образом предположил, что источник звонкого жужжания находится в одном из ящиков, и почти час потратил, прикладывая ухо то к одному занозистому дощатому гробу, то к другому.
Но наконец трепещущее пламя фонаря высветило контуры человеческого тела в щели между особенно неровно нагроможденными ящиками. Одного взгляда на сведенное судорогой тело юноши, на жилы, проступившие на шее, на зажатую в ладонях рукоять меча – и в особенности лезвие клинка, истаивавшее по краям до полной невидимости, – матросу хватило, чтобы немедля отправиться за младшим помощником.
Младший помощник был менее трусоват. Он забрался прямо в щель к лежащему и долго рассматривал, хмурясь. Хмурясь, он глядел, как мучительно выгнута спина лежащего, мостиком поднимаясь над палубой. Хмурясь, глядел, какой гримасой ужаса искажено его лицо и как побелели костяшки стиснувших рукоять меча пальцев.
– Может, пнуть его хорошенько? – спросил он матроса. – Вдруг очнется?
Матрос помотал головой:
– А если ему не понравится?
Младший помощник нахмурился еще сильнее:
– Что за гадский шум?
Имелся в виду, разумеется, загадочный звонкий гул, исходивший вроде бы от распростертого на палубе тела, – тот самый, что привлек в укрытие матроса.
– По-моему, – неуверенно ответил матрос, – это меч…
Младший помощник шарахнулся, опершись о груду ящиков. Что именно везли они вниз по реке от Харракхи до самой Анханы, ни для кого не было секретом. Это и правда мог оказаться меч святого Берна.
– Шестового сюда, – распорядился помощник. – Живо. Двоих шестовых пригони, пусть раскидают отсюда груз. Только тихо, за ради твою мать! Разбудишь капитана – и можешь добираться до Тераны вплавь.
Шестовыми на барже служили огры; вдвоем они быстро и тихо сумели убрать ящики, нависавшие над юношей. После этого младший помощник приказал одному из них потыкать тело шестом – тридцать футов крепкого дуба толщиной с бедро хуманса. Шестовой опасливо потыкал лежащего в плечо.
Юноша дернулся, звонкий гул на миг стал громче и басовитей, а длина шеста теперь составляла двадцать семь с половиной футов, потому что последние тридцать дюймов лениво прокатились по палубе, остановившись под ногами у младшего помощника.
Тот вспомнил, что собирался пнуть лежащего каблуком, и попытался представить, как бы ему жилось без тридцати дюймов ноги.
– А вот теперь будите капитана, – мрачно заключил он. – Скажите, что надо послать гонца обратно в Анхану, в монастырское Посольство. Срочно.
Кейнова Погибель боролся за жизнь в тишине столь полной, что даже память о звуках покинула его.
На базовом уровне сражение шло за определенные участки нервной системы. Со своего плацдарма на левой ладони она ползла по нервам, точно проказа: мельчайшими шажочками пробирающаяся под кожей смерть. Он отбивался, поддерживая в чародейском трансе предельно отчетливый образ своего тела, но…
Представить, что у него была левая рука, он больше не мог.
Рассудок подсказывал все детали до последней: изгиб свежего заусенца на мизинчике, полукруглый шрам на костяшке, глубоко въевшийся в ладонь боевой крест – но они стали абстрактными, бесцветными описаниями. Сложить из них картину собственной руки он больше не мог. Образ тела, созданный его разумом, кончался на запястье. Дальше рука становилась смутной, расплывчатой тенью… но тонкой, хрупкой, несомненно женской. Увиденная глазами, рука не изменилась бы вовсе, но жизненные силы в ней резонировали в такт чужому сердцу.
Она отняла его руку и сделала своей.
На более высоком, метафизическом уровне сражение шло при помощи символов. Кейнова Погибель сплел из себя тугой узел: комок воспоминаний и намерений, любви и злобы, ненависти, страха и похоти. Она окутала узел собою, перекатывая так и эдак, подергивая выступающие нити, терпеливо расплетая клубок. Он стягивался от каждого ее прикосновения: этот узел был символом его личности, структуры сознания, которую поддерживает энергетический резонанс нервной системы. Сейчас ее поддерживали руны, начертанные на клинке, который сжимали они вдвоем. Расплести клубок – значило сгинуть в неоформленном Потоке. Это была бы смерть.
Окончательная смерть. Распад личности и рассудка.
Абсолютное ничто.
Фронт битвы колыхался между двумя этими крайностями, и главным оружием в ней была логика боли: «Вот так – больно, да? А вот так? Разве ты не знаешь, как легко избавиться от боли? Просто отойди…»
Он бил ее отцовскими кулаками; она раздирала ему брюхо родами; он жег ее унизительным презрением Делы, когда женщина, отнявшая его девство, назвала его мальчишкой при своем новом любовнике; она давила его удушающей тоской осознания того, что она всегда будет второй в мужнином сердце. Разделяя с ним боль, она изучала его, а он – ее; они стали ближе, чем муж и жена, чем мать и дитя, и близость эта делала битву еще более жестокой. Сражались они с бешеной страстью обманутых возлюбленных.
И Кейнова Погибель проигрывал.
Он погружался во тьму…
Пожран царицей Актири.
В одном лишь были вполне согласны противники. Стоило ему почуять близость чужой руки, как он бил наугад, и она вела его руку. Если его упорство ослабнет, она пожрет его живьем. Если ее упорство поколеблется – он извергнет ее во тьму внешнюю. Не сразу понял Кейнова Погибель, что глаза его плотно зажмурены, что чувства, которыми он ощущал приближение чужих, не ему принадлежат, но ей: зловещий нюх на дыхание жизни, оплодотворявшей груды мяса вокруг него и делавшей их людьми.
Вот тогда он понял, что она уже слишком много отняла у него. Сумей он узреть хоть малейший шанс к спасению – ухватился бы за него зубами и когтями, но шанса не было. И на него накатило спокойствие. Безмятежность.
В этой безмятежности он нашел Силу.
Пусть он уйдет в небытие – но уйдет сражаясь.
Собственные чародейские способности дарили ему неожиданную поддержку: как богиня могла заставить его нервы резонировать в тон своим мыслям, так и жертва ее могла настроить на нее свой разум. Сосредоточив внимание на комке пустоты, куда провалилась его левая рука, Кейнова Погибель нащупал там краешек ее восприятия. Через нее он ощущал капитана баржи, матросов, шестовых и обширную кляксу хворей и нарастающего безумия – город выше по течению; чувствовал, как плещется в реке рыба и как омывает вода тину и траву, которыми рыба кормится.
Вот теперь он проник в мысли богини. Конечной целью ее было не захватить телесную оболочку противника: она послужит ей плацдармом, ступенью. Богиня жаждала реки и – больше того – всего, что касалось реки и что омывала река на своем протяжении. Жаждала Силы всего живого, струившейся через тело ее противника. Стремилась нырнуть с ним вместе в глубочайший омут, покуда река не смоет их души.
Перебирая бессчетные души, которых он мог коснуться при ее посредстве, Кейнова Погибель искал ту, что хоть на миг отвлекла бы внимание царицы Актири, затупив бритвенное лезвие ее мысли. Далеко-далеко приглушенный, но мучительный, как заноза в отмороженном пальце, столь слабый и потаенный, что едва ли смогла бы царица Актири уловить его без помощи своего упрямого и даровитого противника, звучал сдавленный стон предельного ужаса.
Маленькая девочка звала маму.
Доссайн из Джантоген-Блаффа, мастер-связист из монастырского Посольства в Анхане, установил Артанское зеркало на окованном медью сундуке, в котором оно обычно хранилось. Навес на корме баржи, сложенный из сломанных ящиков и просмоленной бумаги, соединялся с навесом, что соорудили матросы, чтобы осенние дожди не заливали недвижное тело посла Райте.
Вокруг Райте бдили четверо эзотериков с длинными посохами. Временами один из монахов протягивал свое оружие в сторону лежащего, но стоило оконечности посоха приблизиться к тому на длину руки, как звенящий клинок, блеснув, отсекал от него кусок. Глаза Райте оставались закрыты, и поза не менялась, если не считать мгновенной судороги, сопровождавшей каждый удар.
Палубу усеивали деревянные обрубки. У входа под навес стояли еще двое монахов с запасом целых посохов. А за порогом еще четверо суровых братьев, преграждавших путь любопытствующим матросам и капитану, все более озлобляющемуся с каждым часом.
Доссайн сумрачно покосился на своих помощников – брата-хранителя и брата-чтеца. Те одинаково неуверенно пожали плечами. Мастер-связист устало потер глаза; поездка в бешено несущейся карете от Анханы до пристани, где стояла на приколе баржа, заняла больше суток, и монах никак не мог избавиться от утомления и озноба. Он начинал подозревать, что подхватил ту же лихоманку, с которой слег исполняющий обязанности посла Дамон, который так и не смог приехать, невзирая на ясно выраженное желание явиться сюда лично и оценить ситуацию собственными глазами.
Дамон полностью отдался поискам своего трансдейского коллеги с того момента, как посол Райте не явился, как ожидалось, в Посольство несколько дней тому назад. Наедине он признавался Доссайну, что, по убеждению его, в Анхане, равно как по всей Империи, творилось нечто несказуемо ужасное и у истоков этого ужаса загадочным образом стоял Райте. Он бессвязно бормотал что-то про Кейна и патриарха и как тайные враги тянут лапы к Монастырям и врио посла Дамону лично, и мастер Доссайн успешно отметал его слова как лихорадочный бред – до того часа, когда вступил на борт проклятой баржи.
Во всяком случае, он и заподозрить не мог, что нелепый донос капитана окажется верным во всех подробностях. Невозможная эта истина заставляла его против воли опасаться, что в Дамоновом бреду могло оказаться больше правды, чем может логически заподозрить разумный человек.
Доссайн уже связывался через зеркало с Посольством, и его уверили, что следующий сеанс связи примет лично Дамон.
Без охоты он принялся за дыхательные упражнения, призванные настроить его Оболочку в резонанс с вибрациями гриффинстоуна, питавшего зеркало. Еще секунда – и слившиеся Оболочки настроились на цвет и форму Оболочки Артанского зеркала в Посольстве. Отражение Доссайна в зеркале сменилось физиономией брата-динамика из Анханы; мастер-связист приветствовал его согласно обычаю и попросил позвать посла Дамона.
Волосы Дамона были всклокочены, по лбу струился пот; глаза походили на вареных устриц и отчего-то не могли глянуть на собеседника прямо.
– Мы провели предварительный осмотр, господин посол. Ситуация, – Доссайн нервно поерзал, – соответствует описанию речников. Посол Райте скован необъяснимым риктусом. Он не говорит и не движется, кроме как для того, чтобы поразить мечом любое тело, готовое его коснуться. Наши противочарные сетки бесполезны и требуют починки: когда мы попытались опутать его, он рассек сеть прежде, чем та сомкнулась над ним.
Дамон мучительно раскашлялся, утирая губы.
– А меч?
Доссайн обернулся к брату-хранителю:
– Исполняющий обязанности посла желает знать твое мнение о клинке. Возьми меня за руку и взгляни в зеркало.
Монах подчинился, и Доссайн заметил, как взгляд его зашарил в поисках собственного отражения на месте физиономии Дамона. Брата-хранителя непроизвольно передернуло, и он начал, сбиваясь:
– Брат-чтец и его помощник согласны с моей предварительной оценкой… до более подробного… э-э-э… изучения ситуации. Наиболее вероятно – почти бесспорно, – что этот меч является зачарованным клинком Косаля, ныне известным как меч святого Берна… хотя в его истории – как можете догадаться, весьма долгой – нет сведений о том, чтобы этот меч вызывал одержимость или… э-э-э… судорожные припадки. Это само по себе говорит против такой точки зрения; кроме того, на клинке видны знаки – судя по всему, руническая надпись или чаропись некоего рода, изучить которую вблизи мы не смогли по понятной причине… однако известно, что клинок Косаля ничем не украшен. С другой стороны…
– Итак, – отрезал Дамон – голос его, невзирая на болезнь, оставался крепок и суров, – вы не знаете, что случилось с братом Райте, не представляете, как можно вызволить его из этого состояния и возможно ли предпринять подобную попытку.
– Я… э-э-э… ну… – Брат-хранитель сглотнул. – В общем, так и есть. Но… – Он неуверенно ткнул пальцем туда, где на палубе бревном валялся Райте. – Э-э-э… радиус реакции брата Райте постепенно увеличивается с того момента, как мы начали осмотр этим утром. Мы ожидаем, что он стабилизируется на расстоянии пяти-шести футов – максимальном, куда он может дотянуться клинком, если только не сумеет каким-то образом подняться на ноги.
– А если он встанет?
– Ну, э-э-э…
Дамон нахмурился:
– Полагаете, это действуют чары?
Брат-хранитель кивнул:
– Оба наших товарища, способных входить в транс, подтверждают это, хотя их доклады сами по себе вызывают некоторые трудности. Хотя Оболочка пострадавшего несет явные следы повреждения – скорее всего, магической природы, – в окружающем ее Потоке нет никаких возмущений; иначе говоря, если это действуют чары, мы не в силах определить, откуда они проистекают.
Дамон вздохнул:
– Я вижу только одно решение. Мы должны поместить его вместе с мечом в подвальный склеп.
Ход мыслей посла был Доссайну понятен. Подвальный склеп был частью монастырских владений брата-хранителя: обложенная стальными плитами комната в подвале с дверью толщиной в два фута. Тщательно защищенный от потоков Силы склеп был хранилищем опасных магических артефактов. Как склеп, так и дверной проем были довольно велики; возможно даже, что Райте удастся туда затащить, не спровоцировав убийственного защитного рефлекса. Там Райте будет полностью отрезан от внешних источников Силы и, возможно, сумеет перебороть загадочные чары, сковавшие его.
– Но… но… – запротестовал брат-хранитель, – как же нам доставить его в Посольство? Мы его с баржи-то снять не можем!
– Для начала, – заметил Дамон, – нам необязательно снимать его с баржи. Достаточно передвинуть баржу.
– С капитаном возникнут проблемы, Дамон, – пробормотал Доссайн. – Он уже капризничает и бормочет что-то о компенсации за потерянное время. Думаю, он просто отправил бы посла Райте на дно и поплыл бы дальше в Терану, если б мог.
– Выкупите его груз, – распорядился Дамон. – Если придется, выкупите проклятую баржу. Но верните Райте сюда. Не знаю, что происходит, но твердо уверен – это связано с ним.
– Но… но расходы… – заныл брат-хранитель.
– Посол Райте является подданным Монастырей, и он в беде, – процедил Дамон сквозь стиснутые зубы. – Исполняйте.
– Но, – мягко заметил Доссайн, – если предположить, что состояние посла не изменится за время пути, мы так и не сможем снять его с баржи.
– Это уже не ваша забота. Тащите его сюда.
Связь прервалась.
Доссайн вздохнул:
– Что ж… возвращаемся в Анхану.
В конце концов против них Ханто Серпа настроило то, что они творили с девочкой.
В смутном туманном киселе, что сходил для теней умерших за мысли, он полагал, что расплавил бы на металлолом проклятый Венец Дал’каннита, если бы знал, что, преобразившись в Ма’элКота, сам он окажется здесь: призраком в собственном черепе, против своей воли вовлеченным в бесконечное, беспредельное насилие над невинным ребенком.
Иной раз Ханто мерещилось, будто он вплетен в колоссальную слизистую паутину, – стеклянистая мерзость цеплялась за нагое тело девочки, капала в глаза, забивалась в рот, и нос, и уши: каждая капля искала отверстия, которое открыло бы ей путь к реке. А в другой раз мерещилось, что девочке вспороли живот, а он перебирает неторопливо ее кишки, внимательно изучая их дюйм за дюймом в поисках неуловимой связи с разумом Чамбарайи. Подчас то было насилие, простое и явное, жестокое надругательство, попытка мучениями добиться капитуляции: «Пусти нас к реке».
Иногда мерещилось, что с девочки содрана кожа и живая плоть обтягивала его, словно гротескный маскарадный костюм, будто бы, прикинувшись ею, он мог дотянуться до реки.
Не то чтобы Ханто пребывал в сознании; если так, то в чужом. Как и остальные тени, он был личиной, но не личностью, набором взаимосвязанных воспоминаний и впечатлений, отношений и манер, который Тан’элКот поддерживал, чтобы препоручать ему отдельные задачи, которые иначе пожирали бы неоправданно большую долю его внимания. Конкретно Ханто был специализированной подпрограммой, с помощью которой Тан’элКот получал доступ к областям украденных воспоминаний и умений, связанным с искусством и эстетикой.
Но он был не просто программой: он был фундаментом, оригиналом, ядром того существа, что стало богом Ма’элКотом. Когда Ханто выдавалась возможность подумать, ему нравилось считать себя душой бога.
Ханто Серп никогда не гонялся за женщинами, да и за мужчинами тоже; плотские страсти оставляли его равнодушным. Он не стремился к богатству; для него оно было средством, но никак не целью. Он не был любителем роскоши и неги, и жизнь в бесконечных развлечениях не привлекала его. Не стремился он и к власти над окружающими.
Единственной его страстью была красота.
Возможно, причиной тому послужили обстоятельства его рождения, отяготившие его перекрученным телом, вселявшим лишь жалость в сердца, и лицом, которому женщины предпочли бы навозную лепешку. Возможно. Анализировать корни своей одержимости он тоже не стремился – она была частью бытия, как солнце, ветер и перекошенный хребет. Заинтересовать себя правдой или кривдой, добром или злом, истиной или ложью он никогда не умел. Красота была единственным смыслом его жизни.
Вскоре после того, как он совершил грандиозный прыжок – от собирательства к творению, он создал себе новое «я»: вылепил из себя образ ужасающей красоты, коим был Ма’элКот. Но даже в самые недобрые минуты не было в нем ничего омерзительного. До сего дня.
Вот почему столь отвратительно было для Ханто Серпа то, что сотворили они с Фейт Майклсон. Оно было уродливо.
Поразительно, безнадежно, убийственно уродливо.
Он не мог закрыть глаза, ибо не было у него очей. Не мог отвернуться, ибо и головы у него не было. Благодаря неотъемлемым особенностям своего бытия он не мог не знать мучительных подробностей бесконечного надругательства над ребенком. Состояние это Ханто находил нестерпимым, но изменить его не мог никаким образом: он был лишь набором черт, способностей, воспоминаний, лишенным собственной воли, – личина, но не личность.
И все тени отзывались на его омерзение. Несчастный Ламорак мог лишь хныкать. Даже Ма’элКот – прежде бог, а ныне осколок личности, которому поручено было искать связь с рекой, – ненавидел дело рук своих, но остановиться не мог.
Здесь стало так тесно.
Внутренний мир Тан’элКота переполняли, грозя разорвать изнутри, бессчетные, почти бессмысленные людишки: безликие следы безликих толп Земли, крошки практически безвольных рассудков.
Но «практически» – не то же самое, что «вполне»; сама их численность делала совокупную волю толпящихся карликов неостановимой. Ханто уверен был, что Тан’элКот никогда не стал бы мучить дитя, если бы не их нескончаемое давление; но какие бы сомнения ни оставались у него, их смыл людской океан – потоп людишек, которых Ханто называл про себя просто «они».
Тан’элКот мог противостоять им не больше, чем остановить прилив.
Каждый из них жаждал реки, жаждал того, что река воплощала собою: простора, места, богатства, земли, чистой воды и чистого воздуха, свежей пищи – настоящих, только что с дерева, плодов и настоящих овощей и натурального мяса. Им было плевать, чем за это будет заплачено.
Каждый в отдельности из них, скорей всего, испытал бы омерзение при мысли о том, чтобы пытать ребенка, любого ребенка – но каждый мог переложить вину за страдания девочки на миллионы, миллиарды своих сородичей, так что любой готов был наполнять собою ее душу, покуда совокупное давление непрошеных гостей не порвет ее на кровавые ошметки.
Одну десятимиллиардную долю вины за ее страдания и ужас снести было очень просто.
Так что, когда во лбу ее отворилась крошечная слепящая искра, будто вспыхнувшая в ночном небе единственная звезда установленной связи, Ханто открыл, что плакать можно, и не имея глаз. Из гнева и отчаяния, из любви к красоте, из-за стены между мирами черпал он непривычную мощь. Впервые в жизни он нашел в себе силы сказать: «Нет!»
Он лелеял эту мысль в себе, скрывая от Ламорака, и Ма’элКота, и от прочих теней, и от бессчетных, бесчисленных мириад безликих жадных их, свое тихое «нет!».
Он был один, а их – миллиарды. Но он умел ждать и мог терпеть.
Если выдастся ему хоть шанс, он сделает шаг.
Две дня кряду ползла баржа вверх по реке. Шестовые подталкивали ее баграми под заунывные песни, волокли нанятые мастером Доссайном по пути упряжки волов. Но наконец баржа встала на прикол у стен Старого города, чуть выше моста Рыцарей.
Добрых полтора дня ушло на то, чтобы получить все потребные разрешения от имперских властей, но за несколько часов инженеры Посольства торопливо соорудили огромный поворотный подъемник, возвышавшийся над стеной. У основания его стрелы канат был пропущен через двублочный полиспаст, а на оконечности ее перекинут через одиночный блок, чтобы разделиться затем на четыре цепи, прибитые концами к палубе баржи вокруг того места, где все так же, застыв в противоестественной судороге и сжимая меч, лежал Райте.
Навес над ним снесли, и одаренный чародейской силой монах обходил лежащего по кругу, вырубая кусок палубы под ним при помощи одного из ценнейших артефактов в распоряжении Посольства – Клинка, выловленного из реки шесть лет назад и принадлежавшего прежде, согласно поверью, самой Паллас Рил.
Дамон наблюдал за происходящим со стены, заглядывая в бойницу и машинально почесывая кончики пальцев – сухие, растрескавшиеся, сочащиеся кровью. Он замечал, как поглядывает на него искоса стоящий рядом мастер-хранитель Посольства, но принять его всерьез как-то не мог. Что взять с дурака? Кроме того, хранитель всегда выступал против Дамона – еще один из мелочных людишек, что вечно сговариваются за его спиной. Оба молча смотрели, как выплескивается в мир и уходит обратно в фокальный кристалл жезла иссиня-белый Клинок.
Зубец крепостной стены отсырел от стылой росы, и Дамон прижался к нему щекой, чтобы унять лихорадку. С рассвета он ничего не пил; саднило в горле, и глотать было тяжело.
Капитан баржи стоял поблизости, заламывая руки и что-то бурча под нос.
– Грубое решение, – пробормотал мастер-хранитель, наверное, в сотый раз.
Дамон хмыкнул. Да, не слишком изящно и недешево. Зато таким образом они смогут доставить Райте в склеп, не рискуя ничьей жизнью.
– А я говорю: пристрелить бы сукина сына, – прорычал капитан. Он перенес уже столько унижений, сколько в силах вытерпеть человек: сначала банда монахов помыкала им четыре дня кряду с таким видом, словно они в мире хозяева, а теперь увечат его палубу. – Пара мужиков с самострелами в минуту избавилась бы от него. Почему бы не пальнуть?
– Потому, – ответил Дамон, не оборачиваясь, – что он подданный Монастырей и он в беде. Таким образом, он по праву может требовать от меня любой помощи, которую я в состоянии ему оказать.
– А как насчет моих прав? – парировал капитан. – У меня тоже есть права!
– Да ну?
Капитан глянул на затылок Дамона, потом на вооруженных до зубов монахов, расставленных послом по краю стены. Те поглядывали на него до жути равнодушно.
– Может быть, – предположил Дамон, – вы сочтете возможным их перечислить?
Понурившись, капитан отступил. Слышно было, как он бормочет под нос:
– Ага, давайте, служите своему гадскому человечьему Будущему. По нашим головам – и вперед.
Монах на палубе выпрямился и отступил, трижды взмахнув над головой отключенным жезлом. Рабочие у лебедки потянули канат, и кусок палубы вместе с Райте поднялся в воздух, слегка покачиваясь и дрожа в лучах вечернего солнца.
Предполагалось, что пострадавшего вместе с палубой поднимут на стену, а затем опустят по другую ее сторону прямо на телегу, поджидающую на улице внизу. Затем их ждала неторопливая, опасливая езда по мощеным улочкам Старого города к черному ходу монастырского Посольства, где груз ждали еще десять монахов. Они на плечах осторожно и легко отнесут лежащего на палубе Райте в склеп, не приближаясь к смертоносному клинку.
Посмотреть на это собралась немалая толпа зевак – как на пристани по другую сторону реки, так и вдоль каменной ограды моста Рыцарей. По мере того как вырубленный кусок палубы поднимался все выше над стеной Старого города, то тут, то там слышались аплодисменты.
Дамон не обращал внимания, завороженный неподвижностью Райте, – даже трупное окоченение сошло бы давным-давно.
– Он лежит так несколько дней, – прошептал посол, ни к кому в особенности не обращаясь. – Как он может? Я глядеть на него и то утомился.
Брат-хранитель покачал головой. Они уже вели на эту тему бесконечный спор, но так и не нашли удовлетворительного ответа.
– Обычного человека такое усилие, помноженное на срок, на полсрока, убило бы. Не могу представить, откуда он берет силы.
– Откуда бы ни брал, источник еще не иссяк, – мрачно промолвил Дамон. – Он опять шевелится.
Возможно, что-то в мерном качании палубы, ползущей вверх вдоль черных каменных стен, пробудило спящего, а быть может, смех и аплодисменты толпы. Дамон готов был предположить даже, что Райте неведомым образом прознал о планах поместить его в подвальный склеп.
Есть вещи, которым суждено остаться неведомыми.
Дамон видел только, как лежащий развернулся вдруг, ударив клинком Косаля по одной из цепей, державших по углам кусок палубы. Сталь разошлась под клинком со звонким «шшинннь!», словно наждаком провели по серебряному колокольчику.
– Вира! – взвыл Дамон. – Вира, гнои тя в глаз!
Платформа качнулась чуть сильней, чем прежде. Еще двое монахов встали к лебедке, торопливо вытягивая канат, чтобы поднять груз до края стены и перевалить на другую сторону, но Райте в перекате ударил Косалем по второй цепи. Под испуганные крики толпы платформа качнулась, будто люк под висельником, и тело Райте из Анханы полетело вниз, на палубу баржи с высоты шесть десятков футов.
Дамон мрачно следил за его падением.
Когда Райте, на волосок разминувшись с палубным ограждением, рухнул в речные воды, толпа радостно загомонила снова.
– Ныряльщики! – гаркнул брат-хранитель, размахивая руками. – Ныряльщики, пошли!
Монахи на палубе подались было к борту, прежде чем Дамон перекрыл гам громоподобным окриком:
– Стоять! Приказываю – стоять!
Хранитель обернулся к нему:
– Господин посол, вы не може…
– Могу. Это вы не можете. Я здесь старший. Никогда не перечьте моим указаниям.
– Но он, может быть, еще жив! Его можно спасти!
– Не нашими силами, – ответил Дамон, указывая на непроглядно мутные воды Большого Чамбайджена. – Вы готовы послать туда людей? А что случится с теми несчастными, кто его все же найдет?
– Я… я… – В глазах Дамона брат-хранитель увидал отражение летящего на палубу разрубленного посоха, и, продолжив логический ряд, онемел. – Простите, господин посол, – просипел он, когда голос вернулся к нему. – Я не подумал.
– Очень удачно, что это не относится ко мне, – ответил Дамон и отвернулся. Перегнувшись через край бойницы, он вглядывался в бурлящие воды реки, пытаясь высмотреть хоть какой-то признак того, что посол Райте еще жив.
Но шли минуты, а несчастный так и не вынырнул.
Дамон закрыл глаза.
– Полагаете, – спросил чуть погодя брат-хранитель, очень тихо и вполне дисциплинированно, – что уже можно посылать ныряльщиков? Он, без сомнения, уже утонул, а мы обязаны вернуть меч. Нельзя рисковать тем, что клинок попадет в руки неведающих.
– Я не уверен, что Райте мертв, – отозвался Дамон. – Ему полагалось умереть много часов назад, если не дней. Не знаю, что поддерживало его силы тогда, и не знаю, может ли это поддерживать его теперь.
– Что же нам тогда делать?
– То, что следовало делать с самого начала, не будь я столь упоен собственной хитростью, – флегматично ответил посол. – Ждать, наблюдать, стеречь.
– Ха, – буркнул капитан баржи, не сходя с места. – Было бы проще, если бы вы его пристрелили, как я советовал.
– Проще, да, – согласился Дамон и тяжело вздохнул. – Уйдите лучше, пока меня не одолело искушение упростить наши отношения тем же путем.
На дне реки он тонул в царице Актири.
Вода не могла причинить вреда ему, ибо царица Актири хранила его телесную оболочку своей властью. Словно дитя во чреве, он не нуждался в дыхании, покуда живые струи обтекали его, проникая насквозь.
Он сопротивлялся упрямо и жестоко, как всегда, даже зная, что умирает. Она продолжала терзать его, и он терзал ее в ответ. Терпение богини было безгранично, а мощь беспредельна, но Кейнова Погибель мог черпать из источника ее Силы и обороняться ею.
Поэтому гибель его тянулась долго-долго.
Прошел день, потом другой; речным чутьем богини Кейнова Погибель ощущал неспешные обороты солнца. Возможно, больше было тех дней или меньше; хотя он мог воспринять, день царит на поверхности или ночь, память уже не могла сохранить, сменялись они раз, или три, или пять раз, или дюжину.
Богиня слоями, точно очищая луковицу, снимала жизнь с его души.
И настал поворотный момент, когда некая отстраненная часть его разума спросила: ради чего, собственно, терпит он муки. Ради чего ему теперь жить?
Чтобы видеть, как умрет Кейн? Месть его уже свершилась. Он причинил Кейну боль в меру собственных страданий и доказал миру, что Враг Господень не более чем простой смертный.
И Кейнова Погибель понял, что смерть врага ему не интересна больше. А когда смертная тьма смыкалась над его рассудком, осознал, что смерть не интересна ему вовсе.
Возможно, он перестал быть Кейновой Погибелью.
Или никогда ею не был.
Ясно вспомнились отчаяние Кейна, мечты о забвении, фантазии сладкой, соблазнительной гибели. Вспомнилось, как мечтал Кейн о тишине, избавляющей от мук. Клубящиеся мрачные тучи, что истают, покуда цвет и тьма останутся не более чем воспоминаниями…
И вот тогда, достигнув последнего звена в долгой запутанной цепочке своей судьбы, он нашел, где сделать выбор.
Он выбрал.
«Так будет лучше», – подумал он и рухнул в бесконечность пустоты.
Посреди глухой поздней осени по берегам Большого Чамбайджена потянулась к сланцево-сизым тучам и пепельному свету молодая трава. Среди высокой изумрудно-зеленой поросли, расцветая, тянулись к невидимому солнцу крокусы, похожие на теплые снежинки. Скрипели и дрожали деревья, когда распускались стиснутые перед грядущей зимой кулачки почек.
Холмы ниже Криловой седловины гремели эхом ревущих в гоне оленей, и звенел воздух от птичьих песен. По всей длине реки вставали на дыбы кони, мяукали коты, мчались на теплом не по сезону ветру собачьи свадьбы. Даже медлительные, туповатые твари людской породы чувствовали, как бежит быстрее кровь и бьет в голову, – пришла весна!
Так и было: вся весна в один день.
Улицы Анханы проросли вдруг молодыми колосьями кукурузы, вьющимися вверх из конских яблок; побеги травы ломали булыжник, превращая его в зеленеющую щебенку. Из семян, которым полагалось бы утонуть в реке, проклюнулись дубы и ясени, клены и хлопковые деревья. Ветви их цеплялись за стены Старого города, оплетали быки перекинутых через Чамбайджен мостов. Окна закрыла молодая зелень, шпалеры исчезли под пологом ползучего плюща. В минуты Анхана обратилась в тень города, десятки лет назад брошенного на поживу джунглям: скелет, придающий форму пожравшей его зеленой поросли.
И то была истинная весна; ибо что есть весна, как не земное эхо, отдающееся вослед голосу богини, когда та возглашает:
Я ЖИВА!