Есть череда сказаний, что начинается в стародавние времена, когда боги людей порешили, чтобы смертные чада их в жизни своей короткой ведали лишь печаль, и потери, и несчастья.
И вот случилось так, что один из смертных прожил едва ли не весь отведенный ему срок, не познав горечи поражения, ибо сей смертный мог испытать поражение, только сдавшись. И вскоре царь богов людских взялся научить упрямого смертного смыслу поражения. И в конце – а конец этот ждет всех, кто дерзает соперничать с богами, – упрямый смертный сдался и умер.
Но среди мудрых череда сказаний не кончается его смертью.
Неспокойно лежалось в могиле тому мертвецу; не могли удержать его объятия земли. Труп его извивался, и бился, и плакал, вспоминая о прежней жизни.
Однажды вышел из сумрачного, непроглядного леса странник. Вел странника ветер из-за края мира и указал ему путь к беспокойной могиле. Глянул тогда странник на погост, и заговорил с умершим, и сказал ему: «Рой глубже, ищи могилу темней».
Ибо странником тем был подлый рыцарь, а тому ведомо было, что, лишь опускаясь, можно подняться.
Рука патриарха чуть подрагивала, чертя кончиком среднего пальца сухую дорожку в покрывшей чело испарине. Нетвердая рука опустилась ниже, погладила щеку в поисках жара и, промедлив немного, принялась растирать распухшие железки на шее.
– Его сиянию дурно? – несколько озабоченно промолвил офицер Очей Божьих. – Позвать лекаря?
– Не стоит, – пробормотал Тоа-Ситель. Даже если бы ему было нехорошо – а он чувствовал себя прекрасно, превосходно, – он никогда не стал бы демонстрировать этого при подчиненном.
Этому человеку нельзя было доверять.
– Продолжайте отчет, – рассеянно бросил он. Рассказ о том, как герцог Тоа-М’Джест беседовал с Кейном в камере Донжона, с трудом мог привлечь внимание патриарха. В мозгу его билось тревожное предчувствие, мрачное эхо близящегося несчастья.
– И Герцог весьма энергично отстаивал честь патриарха, – продолжал офицер.
– Без сомнения, – пробормотал Тоа-Ситель. – Он всегда так делает. Хочет меня обмануть.
– Ваше сияние?
– Ничего, капитан. Продолжайте.
– Камеру очистили, и в этот самый момент Кейна переводят вниз, в Яму. Выставить дополнительные посты стражи?
– Мм… Зачем?
– Э-э-э… я… – Капитан Очей неловко переступил с ноги на ногу. – Как я понял, ваше сияние обеспокоено безопасностью Кейна.
– Я? О, нет-нет-нет. Это был Герцог, – поправил Тоа-Ситель. – Это его отговорка.
– Ваше сияние, Яма полна людей и недочеловеков, которые ненавидят Кейна. Гибель неизбежна…
– Безусловно, – прошептал патриарх. – Но я очень сомневаюсь, что это будет гибель Кейна.
Чтобы разобраться в том, как делаются дела в Яме, у меня уходит не больше минуты.
Отцу здесь понравилось бы: общество пауков в банке. Здесь уже перешли от стадии военного феодализма к классической монополии на воду – сущие повелители Нила со «змеями» на месте правящего класса и т’Пассе с ее подлипалами в роли фундаменталистского подполья, которое добивается перемен, дестабилизируя… бла-бла-бла всякую хрень.
А «змей» в Яме хренова туча – сотни две самое малое. Неудивительно: «змеи» всегда были главным соперником королевства Канта. Можно было догадаться, что его величество беспременно воспользуется устроенной Тоа-Сителем чисткой кейнистов, чтобы свести старые счеты.
Я подзываю к себе т’Пассе.
– Что за лось? – киваю я в сторону огриллоя – здоровенного урода с боевыми когтями размером с кукри[5], – который бродит вокруг с таким видом, словно в жизни его интересуют только трах и мордобой, причем кто станет жертвой – волнует его меньше всего. Для щенка своих лет у него набралось изрядно шрамов. Вокруг него по неровным орбитам циркулируют шестеро прихлебателей, и на меня он поглядывает косо: хочет устроить разборку, но не раньше, чем я дам ему повод.
– Его зовут Орбек, – отвечает она. – Он перешел к «змеям».
– Отлично. Позови его ко мне, ладно?
Она напрягается.
– Разве я твоя служанка? – интересуется она, холодно глядя на меня.
Я загадочно взираю на нее:
– А что, нет?
– Мы не поклоняемся тебе, Кейн, – отвечает она оскорбительно учительским тоном, порождая во мне острое желание вломить ей от души. – Для нас ты не бог, но скорее воплощение философских взглядов…
– Да-да, понял; заткнись, а? Ты его позовешь или мне попросить кого-нибудь еще?
– Я, э-э-э… – Она хмурится, моргая – пытается сообразить, каких жертв потребует от нее чистота доктрины, – потом вздыхает. – Пожалуй… приведу его.
– Тогда спасибо.
Хансен – Делианн, или как его там – смотрит ей вслед, покачивая головой, словно эта сцена показалась бы ему забавной, не будь он так изнурен.
– По-моему, ты совсем не изменился, Хари.
Если бы так!
Я окидываю его взглядом и отворачиваюсь, не выдержав. Тяжело на него смотреть. Отчасти потому, что я все ожидаю увидать на его физиономии белую послеоперационную маску, но в основном оттого, что прошедшие двадцать семь лет пошли ему вовсе не на пользу. Рваная рана на скальпе не затянулась – такое впечатление, что кто-то пытался раскроить ему череп, – и волосы растут спутанными клочьями, будто у бедолаги лишай, и всякий раз, как я бросаю взгляд на его ноги, то радуюсь, что почти ничего не чувствую ниже пояса.
Интересно, ему так же тяжело смотреть на меня?
Делианн Митондионн, принц-подменыш, штатный дуболом Т’фаррелла Вороньего Крыла: громила скорее-в-печали-нежели-в-гневе. Глаза у него все те же: щенячьи и грустные; думаю, он до сих пор убеждает себя, что насилие – это последнее прибежище, и так далее.
Крис опускает голову, словно боится на меня глянуть.
– Поток сознания… – начинает он неуверенно, – то есть богиня… э-э-э… Паллас Рил – она явилась ко мне несколько дней тому назад.
Мне удается вымолвить слово:
– Мгм?
– Она сказала, что в ее силах создать противовирус, передающий иммунитет против ВРИЧ…
Он умолкает с надеждой, и я не могу смотреть на него, чтобы только не увидеть, как эта надежда вытекает из его зрачков.
– Она могла бы. – Я откусываю слово за словом, ломая зубы. – Если бы осталась жива.
– Значит, это правда, – произносит он так тихо, словно голос его сочится из слезных канальцев.
– Так обычно бывает со слухами. В них есть капля правды.
– Ходил еще другой слух, – бормочет он. – О ней и о тебе, что вы оба были…
– И это правда, – отвечаю я. – Одиннадцать лет. Чуть меньше.
Жаркий медный привкус ее крови до сих пор стоит у меня во рту. В ноздрях – запах пара над вырванным из груди сердцем.
В глазах Делианна я вижу безжалостное осознание.
– Как ты это выносишь? – шепчет он.
Я встряхиваюсь со всей силы. Не позволю ему уволочь меня обратно в темноту.
– Не выношу вовсе, – бормочу я. – Через пару дней всем нам уже не придется терпеть.
Возвращается т’Пассе. Орбек и его прихлебатели волочатся за ней, распихивая с дороги зэков и вообще изображая редких уродов. Кружок ребят, которых т’Пассе расставила сдерживать толпу, расступается, чтобы пропустить их.
– Как ты просил. – Она кивает в сторону Орбека.
– Класс. – Я обвожу рукой кольцо кейнистов. – Теперь прикажи своим шавкам не вмешиваться.
– Кейн, – произносит она с преувеличенным терпением, – едва ли не каждого заключенного в Яме ожидает казнь по обвинению в кейнизме. Ложному, могу добавить, обвинению. Ты здесь, как можно догадаться, большой любовью не пользуешься. Мои, как ты выразился, шавки – это все, что стоит между тобою и мучительной смертью.
– Мучительная смерть ждет нас всех, – напоминаю я. – Теперь пошла на хрен. И шавок своих забери.
Лицо ее каменеет. Она машет кейнистам, и те неохотно расступаются. Остальные зэки, наоборот, подступают ближе, слышится: «Передние – нагнитесь!» – потому что задним рядам ничего не видно. Прихлебатели Орбека расчищают площадку, покуда он стоит передо мною, точно горилла, сложив длинные руки на бочкообразной груди.
Очень скоро наступает тишина: все смотрят. Банда «змей» у родника взгромоздилась на каменный уступ, опоясывающий Яму, и с ухмылками наблюдает за нами.
– Хотел мне что-то сказать? – рычит Орбек.
В голосе его проскальзывает акцент обитателей Бодекена – это объясняет его отношение ко мне. Может, он даже из Черных ножей? Неужели мне настолько повезло?
– Не, – отвечаю я. – Просто хотел посмотреть поближе. На тупую рожу ты вполне сойдешь за одного из Вялых херов.
Он делает два широких шага и встает надо мной, выставив над стиснутыми кулаками боевые когти.
– Я Черный нож. Отец мой был Черный нож. Род мой был из Черных ножей. С тех времен, когда земля любила Черных ножей! – рычит он.
Ну надо же! С днем рождения меня, любимого!
Я ухмыляюсь в его оскаленную рожу.
– Знаешь что я тебе скажу, боров: отнеси меня туда, где можно хлебнуть чистой воды, и я не стану тебя обижать.
– Обижать меня, человечек? – Он подносит боевой коготь к одному из клыков, чтобы я мог оценить остроту обоих. – Ты?
– Эй, Делианн, – говорю я громко, так что меня слышит вся Яма, – может, ты не знаешь: в говорах огриллоев Бодекена нож и боевой коготь обозначаются одним словом – а последнее, в свою очередь, употребляется взамен слова «член». Клан Черных ножей обитал в пустыне, покуда я не повеселился с ними несколько лет тому назад. К тому времени, когда я с ними покончил, остальные кланы прозвали их кланом Сломанных ножей – Вялыми херами, иначе сказать. Вот почему так много их покинуло Бодекен и подалось в города. Не стоит у них.
– Хари… э-э-э, Кейн, – бормочет чародей и неуверенно поднимается на ноги, будто подумывая встать между мною и Орбеком. – Может, не стоит сейчас в это углубляться…
– Что, из-за этого хероплета?
– Э-э-э, ну…
– Мой отец говорит о тебе… – негромко и с угрозой в голосе заводит Орбек.
– В жопу твоего отца! – предлагаю я и тут же решаю извиниться: – Ой, блин, прости, забыл. Ты же не можешь, да?
Огриллой хватает меня за грудки и одной лапищей отрывает от земли, так что бесполезные мои ходули болтаются в воздухе, а боевым когтем второй потрясает у меня под носом:
– Не стоит, говоришь?
Я поднимаю руку, чтобы перехватить коготь, которым Орбек столь нахально размахивает. Боевой коготь огриллоя – нечто вроде исключительно могучего дополнительного пальца, сочлененного с предплечьем чуть ниже запястья, и, как большой палец руки, он едва может сопротивляться усилию, приложенному за границей области его движения. Я поворачиваю коготь вбок и вниз. Орбек ахает.
– Это как волшебство, – объясняю я, скаля зубы. – Вот я сделал из Вялого хера Тупую жопу. Отнеси меня к источнику чистой воды, и я снова превращу тебя в огриллоя – такого, у кого не оторван с мясом боевой коготь. Понял? Не дергайся – и у тебя останется шанс оттрахать своего папашу.
Орбек, однако, не в настроении мириться; может, не стоило лишний раз поминать его отца? Он воет от ярости и боли, отпускает мою рубаху, намереваясь врезать мне освободившейся рукой. Вот только, когда пальцы его разжимаются, на весу меня удерживает только моя же хватка на его боевом когте; мой вес до последнего грамма приходится на единственный сустав, выворачивая его наружу и вбок. Связки рвутся с глухим влажным хрустом. Орбек давится изумленным бульканьем.
Я креплюсь и удерживаюсь на вывернутом из сустава боевом когте добрых полсекунды – черт, крепок дуб! – и все же мой вес валит его с ног, и мы оба падаем на пол. Орбек сверху, но у меня достаточно места для маневра, чтобы вывернуть ему руку, точно крылышко цыпленка. Потом я протягиваю свободную руку, из-за плеча хватаюсь за его запястье и перехватываю собственное, так что предплечье мое упирается ему в локоть, отгибая плечо вверх и назад. Плечо образовавшегося рычага позволяет мне повалить Орбека на бок, так что он не может достать меня уцелевшим когтем. Потом я напрягаю руки – несильно, но огриллой хрюкает от боли, потому что мне не хватает десяти фунтов усилия, чтобы порвать ему, на хрен, все плечевые связки.
Физиономия его тычется мне в левое плечо. Если бы у него хватило соображения подумать о том, как изувечить меня, вместо того чтобы думать, как я могу изувечить его, он легко вырвал бы мне бивнями полруки. Я запрокидываю голову, демонстрируя улыбку.
– Ты подумай хорошенько, Орбек, – доброжелательно советую я. – Пока что я вывихнул тебе коготь. Заживет. Секунд через десять я выверну тебе плечо. После этого замах у тебя будет уже не тот. Останешься калекой на всю жизнь. Если и это не поможет, я тебя прикончу и начну заново на ком-то поумнее. Не хочешь поторговаться?
Прихлебатели его уже подтянулись, расталкивая остальных, – двое сметают с дороги Делианна, но Орбек наверху, а спина у него широкая. Один заносит ногу для пинка, и я ухмыляюсь ему:
– На что спорим, что я выдержу пинок, убью его, а потом убью тебя, прежде чем ты треснешь меня второй раз? Давай, раз такой крутой. Рискни.
Огриллой решает подождать. Просто сердце радуется, сколько благ мне до сих пор приносит репутация.
– Ну, Орбек, помощи тебе не дождаться… так что скажешь?
От боли на лбу огриллоя выступает пот. Несколько секунд Орбек невнятно рычит, потом наклоняет голову к самому моему уху и шепчет:
– Сдаюсь, только перед корешами не позорь!
Я применяю к нему крайне мучительный на вид приемчик, и он вполне убедительно ревет от боли.
– Подумай, – громко говорю я. – Десять секунд. Потом я тебя убью.
Он снова наклоняется ко мне:
– Что, попросить нельзя было?
– Так лучше, – шепчу я в ответ. – Если меня убьют, твоя шкура вне опасности.
Он рычит, извивается и бьется в конвульсиях, точно заправский рестлер.
– Ну ладно, – шепчет он и цепляет меня бивнем под мышку – так, на секундочку. – Но помни. Ты победил? Помни, что я тебе мог навалять. Может, я бы сдох, но и тебе несладко бы пришлось. Так что имей уважение, блин.
Точь-в-точь я в его годы…
– Договорились.
Я перехватываю его запястье так, что могу высвободить руку и взять его шею в захват дзюдо. Запястье мое пережимает ему дыхательное горло, голова Орбека запрокидывается, глаза вылезают на лоб, и он выжимает из себя: «Ладно… ладно… не убивай…» – так сдавленно и хрипло, словно я взаправду пытался его удавить.
На пару нам удается изобразить все так, что я продолжаю удерживать великана, покуда мы оба поднимаемся с пола, и на пару же – убедить его оглоедов в том вовсе не очевидном факте, что я могу прикончить Орбека прежде, чем меня от него оттащат. В конце концов оказывается, что я свисаю с его плеча, одной рукой взяв в захват шею, а другой придерживая вывернутую руку в полузаломе за вывихнутый коготь.
– Кейн… – снова бормочет Делианн, взглядом спрашивая, не присоединиться ли ему.
– Оставайся тут, – жизнерадостно отвечаю я. – Я только водички глотнуть. Мы с осликом скоро вернемся.
Орбек шагает в сторону кучки «змей», и я подмигиваю Делианну через плечо. Не уверен, что он замечает; чародей растирает виски, словно у него мигрень.
Вода вытекает из трещины в стене и скапливается в небольшом круглом бассейне, от которого расходятся три извилистые канавки. Пол в Яме расположен слегка наклонно, источник – самое высокое место. Всем будет видно.
Почти как в прямом эфире.
Зэки расступаются на пути Орбека, оставляя перед ним узкую полоску голого пола.
– Кто у них главный? – шепчу я ему на ухо.
– Парень с зеленой тряпкой на башке, – сипит он сквозь гримасу чревовещателя. – Зовется Аспид.
На дороге нашей встает одно из меньших светил в созвездии Змеи.
– Эй, Орбек, ты в порядке? – интересуется он, верно полагая, что это забавно. – Коготок не болит? Здорово он тебе ручки-то заломал, а?
Я холодно гляжу на него поверх великанского плеча:
– Хочешь попробовать?
«Змей» хихикает:
– А ты куда собрался, калека?
– Пить хочу. К воде собрался.
«Змей» тычет Орбеку под ноги:
– Вот тебе и вода.
– Шутишь? Воняет, как жопа твоей мамаши.
Заключенные ржут, «змей» слегка алеет лицом.
– Для калеки у тебя язык больно длинный, старина, – глумливо бросает он. – Интересно, если его намотать мне на хер, ты им сможешь болтать?
– Эй, малыш, я всего лишь хочу выпить. Чистой воды. С этим тут сложности?
Ну вот, дождались: в свару вступают Аспид с присными, вон – тащатся, лыбятся. Поверить не могут, что у меня дури хватило сунуться к ним в лапы.
– Нет-нет, – великодушно замечает «змей». – Сложностей никаких. Но у нас тут правила такие, старина. На все своя цена. Вот сейчас у нас такой обменный курс: за глоток воды ты мне отсосать должен. Ничего личного. Закон такой, въезжаешь?
– Решил на халяву потащиться? – Я разражаюсь хохотом. – Я тебе не педофил какой, малыш. Подрасти сначала.
– Да у меня уже кое-что растет, – отвечает он, потирая пах.
– Да хрен ли тебе, Динни? – хрипло цедит Орбек передавленным горлом. – Меня-то пусти, а? Он же меня грохнет.
– Не моя проблема, – отвечает «змей», но Аспид из-за спины хлопает его по плечу.
– Нет, пропусти, – говорит он, изображая благородного рыцаря. – Кейн у нас знаменитость, Динни. В его честь можно и нарушить немножко правила. – Он отвешивает мне насмешливый полупоклон и поводит рукой в сторону источника. – Добро пожаловать, Кейн. Будь гостем.
– Спасибо. Ты очень любезен, – отвечаю я, пока Орбек тащится мимо. – Хочешь оказать мне еще большую услугу? Убери отсюда этого холощеного говноеда, когда я слезу.
– Орбек подчиняется мне, – говорит Аспид, – и не побеспокоит тебя, если я ему велю. Правда, Орбек?
– Как скажешь, Аспид, – сипит огриллой.
– Ну вот, Кейн. Здесь ты в полной безопасности. Жаль только, что о твоем прибытии не известили заранее. Мы бы начистили столовое серебро.
Черт, сплошные клоуны.
– Ага, как же! На колено, козел!
Приказ я подкрепляю мучительным на вид рывком за вывихнутый коготь, и Орбек со стоном опускается на колени. Я соскальзываю с его спины, и огриллой с рычанием вскакивает.
– Ублюдок! – орет он. – Твоего отца в жопу!
Он заносит для пинка здоровенную когтистую ступню, но Аспид останавливает его резким окриком. Интересно, что бы он сделал, если бы Аспид его не остановил? Должно быть, вышиб из меня дух.
Теперь уже не узнаешь.
Орбек отступает, бережно держа на весу раненую руку и бормоча под нос проклятия. Аспид наклоняется ко мне, опершись о колени, ровно настолько, чтобы я не мог до него дотянуться.
– Ну, Кейн, ты же понимаешь, что я не могу совсем отменить правила? Ладно, я тебя впустил. Но заплатить-то тебе все равно придется. – Он торжествующе скалит зубы цвета дерьма. – Надеюсь, ты не против.
– А я сопли не дам за то, что ты делаешь, если не получу воды.
– Все по порядку, – замечает он, хватаясь за пояс.
– Что, боишься в дураках остаться? Куда я денусь, по-твоему, – убегу? – Я перекатываюсь к краю чаши, чтобы отхлебнуть воды. Вода вкусная: холодная, кристально чистая, насыщенная минеральными солями, профильтрованная сквозь сотню футов пористого известняка. Делаю глубокий, славный глоток.
Тишина в Яме становится мертвой.
– Знаешь, Кейн, – говорит Аспид, ухмыляясь, словно дружелюбный аллигатор, – отсосом дело не обойдется. Для тебя – вряд ли. Мне тебя придется по-иному упетушить. В задницу. Это, понимаешь, типа наценка. За кредит.
– Да что с вами такое, ребята? – интересуюсь я. – Не понимаю я ваших пидорских игр. Ну то есть к мужеложцам-то у меня претензий нет, – чем бы меч ни вострить, как говорится, въезжаешь? – но вот какого рожна психи вроде тебя нормальных парней опускать повадились? Я же не пытаюсь трахать лесбиянок? Что вам с этого за радость?
Аспид выпрямляется все с той же ухмылкой и начинает расшнуровывать штаны.
– Может, это благоприобретенное? – отвечает он.
– Берн был такой же, – неторопливо замечаю я. – Слыхал про Берна? Я так и не понял отчего. Собирался его спросить, – я поднимаюсь на локти и одариваю его оскалом, – а он возьми да помри.
Аспид смотрит на меня с тем же выражением на лице:
– Тогда тебе повезло. Я, наверное, смогу удовлетворить твое любопытство.
Некоторые совершенно не понимают намеков.
– Ага. Ну ладно, я уже наслушался. – Я подтягиваюсь, чтобы взгромоздить себя на каменную скамью у основания стены, рядом с родником. Приходится изрядно поерзать, прежде чем мне удается сесть так, чтобы обозреть всю Яму.
Все до единого стоят на ногах, едва дышат в ожидании, – должно быть, такого развлечения, как собравшийся меня насиловать Аспид, здесь не было неделями. Даже стражники выстраиваются на мостках, ухмыляясь и подталкивая друг друга. Иные, надо полагать, не забыли еще, как я побывал здесь в последний раз, и любят меня едва ли больше «змей». Вижу я и Делианна, совсем недалеко, за обступившей нас толпой «змей». Видно, как он встревожен, но чародей держится и не вякает. За ним стоят т’Пассе и ее банда приживалов.
– Ладно, задницы! – ору я, набрав в грудь воздуха побольше. – Заткнитесь и слушайте!
Можно подумать, что на меня не все смотрели…
– Мне тут объясняли, как у вас дела обстоят, – правила вот толкуют. – Я поворачиваюсь к Аспиду, предлагая ему посмеяться вместе со мной. – Знаешь что? Говно ваши правила.
Он открывает было рот, но я поднимаю руку и продолжаю говорить:
– У меня для вас новые правила. Мои.
Я показываю всем один палец:
– Правило номер раз: наедешь на меня – умрешь. Без предупреждения. Без вопросов.
В толпе заключенных возникает изумленный гул. Аспид пялится на меня, словно я свихнулся на его глазах.
Я разгибаю еще один палец:
– Правило номер два: мое слово – закон. Я сказал – делай. Нарушил закон – отвечай. Нарушил дважды – сдохни.
Аспид презрительно фыркает:
– Не закончил? Еще что-нибудь?
– Еще одно, – отвечаю я, пожав плечами. – Правило номер три: наедешь на моих друзей – значит наедешь на меня. Затем смотри правило номер раз. Так что… – Я поднимаю руку и машу собравшимся. – Кто хочет быть моим другом?
Аспид фыркает снова. Соплями мается, что ли?
– Ну, не стесняйтесь! – кричу я. – Поднимайте руки!
«Змеи» удерживают толпу взглядами. Им даже не надо пугать и угрожать: напряжение мышц, холод в глазах чертовски внятно объясняют, что случится с придурком, вставшим на мою сторону.
Посреди Ямы вскидывается в воздух одинокая рука.
Заключенные расступаются враз.
– Ты покойник, козел, – говорит Аспид. – Ты понял?
На голом пятачке стоит, подняв руку, Делианн.
– Я хочу быть твоим другом, Кейн. Надеюсь, мы уже друзья.
М-да.
Кажется, его холодной отваге сносу нет.
– Опусти руку, покойник! – кричит Аспид.
– Язык придержи, олух.
– Что? – Аспид опускает взгляд. – Ты мне что-то сказал?
Т’Пассе выходит на пятачок рядом с Делианном и молча поднимает руку. К ним присоединяется один из ее последователей, и еще один, и еще.
– Мне показалось, – говорит Аспид, – мне показалось, ты сказал: «Аспид, прикажи своим ребятам вставить перо этим петухам безмозглым». Вот что мне показалось.
Я грустно качаю головой:
– Я бы на твоем месте серьезно подумал о том, чтобы быстренько оттащить туда свою пидорскую задницу и поднять руку.
– И с какой же это стати?
– А иначе, – отвечаю я, – хреново тебе будет.
Аспид поводит плечами, разминаясь, словно боксер между раундами.
– Смелые слова. Для старого калеки.
– Ты подумай, Аспид. Это очень унизительно. Вот, Орбека спроси.
– Хуже, чем сто херов в зад?
Я оборачиваюсь и смотрю на него с убийственным презрением:
– Драться собрался, козел? Тогда вперед.
Он щурится:
– Напрашиваешься?..
– Умоляю, блин! Ну, сдрейфил, что ли? Вот говнюк!
– Да пошел ты!.. – шепчет он и бросается на меня.
Аспид тянется к моей рубашке и останавливается – он видел, что случилось с Орбеком, и не настолько глуп – и готов удовлетвориться сильным пинком в свисающую со скамьи голень.
– Ага, дико больно – если б я не был калекой, козел. Я ног-то не чую. – Мне удается разразиться еще более мерзким смехом, чем в первый раз. – Как такой дебил вообще выбился в люди?
– Щас почуешь! – рычит он и хватает меня за лодыжку, сдергивая со скамьи.
Я звонко прикладываюсь об пол всем телом – больно. Аспид переворачивает меня на живот, и я вскидываю руки, открывая ребра для удара. Придурок, конечно, ловится. Башмак его врезается мне в ребра, но я принимаю удар, зашипев, как в муай-тай, и обхватываю его ногу, так что носок тычется мне под мышку, а свободной рукой отталкиваюсь от пола. Аспид изумленно вскрикивает, когда законы физики швыряют его на пол.
На то, чтобы осознать собственное падение, у него уходит куда больше времени, чем у меня на то, чтобы перехватить ногу; Аспид не успевает дернуться, как я беру его лодыжку в болевой захват на манер джиу-джитсу.
– Твоя взяла! – воет он. – Твоя взяла!
– Еще как взяла. – Я усиливаю нажим, покуда кость не дробится под моими руками с таким звуком, словно наступили на кучу мокрого стекла. – Моя всегда берет.
Аспид визжит: кролик в зубах у волка. Я подтягиваюсь по его ноге и бью по яйцам.
Вопль пресекается. Задыхаясь, Аспид пытается подняться, и я правой беру его шею в захват, а левой упираюсь в плечо и цепляю запястье правой: «четверка». Аспид молотит меня по ребрам, по ногам, но замахнуться не может, и удары получаются слабыми. Единственное место, куда он мог бы треснуть меня больно, – пах, но я мошонки не чувствую.
Самое классное в захвате «четверкой» – что в нем усилия обоих трицепсов, две трети мышечной массы плеча и немалая доля грудных и трапециевидных мышц преодолевают сопротивление мышц шеи, да и то с одной стороны. С точки зрения жертвы, вариант заведомо проигрышный. Хотя из-за химической пневмонии, или что меня там пробрало, я слабее котенка, у Аспида нет ни шанса. Я надавливаю чуть сильнее, и он пищит, чувствуя, как расползаются межпозвоночные связки.
– Ну, уймись, – советую я мягко. – Драка закончена, кореш. Тебе хана. – Остальные «змеи» неуверенно смыкаются вокруг нас, прикидывая, как бы меня прижать. – Скажи своим козлам, чтобы отошли, Аспид. Прежде, чем я сверну тебе шею.
Чуть ослабляю захват, и он сипит сквозь сжатые зубы:
– Отойдите… отойдите! Делайте что сказано!
Те чуть расступаются.
– Еще, – требую я. – Расходитесь. Еще немного, вот так, давайте.
Я разгоняю их, пока перед нами не образуется изрядное свободное пространство – чтобы всем было видно.
Переходим к катехизису.
– Ладно, Аспид, – говорю я. – Так кто тут главный?
– С-су.. – начинает он, но я пережимаю ему глотку.
– Попробуем еще раз. Кто тут главный?
– Ты, – рычит он.
– Отлично. Кто в Яме устанавливает правила?
– Ты.
– О, два из двух! – ободряюще говорю я. – Молодец. Вот теперь сложный вопрос. Надеюсь, ты слушал внимательно. Правило номер раз.
– Э… – начинает он, и я его убиваю.
Умирая, он еще пытается говорить, но выдавить может только булькающие хрипы – «кх… кх… кх…», это напоминает мне о Гаррете, потому что одним движением руки я сломал ему шею, и края позвонков ножницами рассекли спинной мозг, и он лежит, словно марионетка с оборванными нитями, а свет меркнет в его глазах.
Я отталкиваю труп и на руках подтягиваюсь обратно, на каменную скамью. Обвожу взглядом молчаливую толпу зэков:
– Еще вопросы?
И вот тут пара сотен собравшихся вокруг меня «змей» соображают постепенно, что они заперты в каменном мешке вместе с доброй тысячей человек, вскинувших в воздух руки и не испытывающих к ним ни малейшей приязни, и я смотрю, как все и каждый из них решают – учитывая правило номер три, – что тоже, наверное, хотят быть моими друзьями.
Некоторое время Делианн предавался раздумьям.
Он не мог бы сказать, как долго это длилось: волны лихорадки, прокатывавшиеся по его телу, непредсказуемым образом то сжимали, то растягивали время. Он мог размышлять часами и обнаружить, что прошли секунды, и, наоборот, часами мог исходить потом в ознобе, покуда рассудок его пребывал в кошмарном бреду.
Как только стражники уволокли тело Аспида и сходни поднялись за ними, Делианн протолкался к незнакомцу, который был когда-то его другом.
– Я хочу помочь тебе.
Хари окинул его долгим, недобрым, оценивающим взглядом:
– Ты прежде был излишне щепетилен. Тут пару дней будет жарко.
– Щепетильным и остался. Но это меня не остановит.
Хари кивнул, вспоминая:
– Да и раньше не останавливало.
– Верно, – согласился Делианн. В груди его поселилась стылая, колючая не-боль, словно под ребра ему воткнули тонюсенький острый стилет. – Так и было.
Хари не потребовалось помощи, чтобы навести порядок в яме: зажатым между «змеями» с одной стороны и кейнистами т’Пассе – с другой, остальным заключенным оставалось лишь покориться. «Лучше пусть тебя боятся, нежели любят, – рассеянно заметил он как-то в разговоре с Делианном, – ибо любят подданные по своей воле, а страшатся – по твоей».
Было это вскоре после смерти Аспида. Делианн склонился над лодыжками Хари, комком мешковины стирая омертвевшую плоть с язв. Если суровая эта процедура и причиняла Хари хоть малейшее неудобство, он этого не выказывал.
– Я читал «Государя», – ответил Делианн так же тихо и бесстрастно. – Сколько мне помнится, затем Макиавелли заключает, что лучше всего – когда тебя боятся и любят.
Хари сверкнул мрачной усмешкой:
– Да, тот еще фокус. Здорово… если получится. – Он пожал плечами, будто отгоняя мысль. – Лучше буду держаться того, что умею.
– Вызывать любовь не так сложно, Хари.
Ухмылка поблекла, глаза прищурились.
– Тебе – может быть.
– Это связь, вот и все. Осознание уже существующей связи. – Делианн помотал головой. От жара ему не удавалось изъясняться ясно. – Покажи, что они связаны с тобою. А ты – с ними.
– Ага, Конфуций, – ощерился Хари. – Намекнул бы лучше.
Делианн многозначительно глянул на Орбека. Тот угрюмо сидел на скамье в четверти окружности Ямы от родника.
– Весь день его шпыняют тем, как ты скрутил его. Одно слово, и Орбек – а с ним вся группировка огриллоев – окажется на твоей стороне.
Хари задумчиво кивнул:
– Попробовать стоит.
Когда Делианн закончил перевязывать раны той же мешковиной, Хари кликнул двоих «змей», чтобы те отнесли его в центр Ямы, и подозвал к себе Орбека.
– Я сказал дурные слова о твоем отце и твоем клане, – серьезно проговорил он. – Мне не следовало так поступать. Я прошу у тебя прощения.
От изумления огриллой не нашелся что ответить.
– Ты был готов биться и умереть за отцовскую честь, – продолжал Хари. – Я уважаю твою готовность и уважаю тебя. Ты истинный сын Черных ножей, Орбек. Твой клан должен гордиться тобой.
Он повысил голос, чтобы было слышно всей Яме:
– Никто из вас не заметил, что, покуда мы дрались, Орбек мог порвать мне бивнями горло. И не сделал этого лишь потому, что мы договорились. Я не победил его, а подкупил. – Он протянул руку. – Орбек, я бы хотел назвать тебя другом.
– Третье правило, да? – ухмыльнулся огриллой сквозь клыки, но руку принял, и видно было, как не хочется ему отпускать ее. – Тебе… э-э-э… – пробормотал огриллой, – наверное, нужен парень на подхвате? Такой, на кого положиться можно?
Хари прищурился:
– Предлагаешь себя?
Орбек пожал плечами.
– Хочешь – давай.
Огриллой с самым серьезным видом взгромоздил Хари на плечи и отнес обратно, туда, где сидел на камне Делианн. С высоты его роста Хари глянул на чародея и произнес одну только фразу:
– Хитрый ты все же сукин сын.
В следующие сутки Хари ухитрялся оказываться одновременно везде; вздремнул ли он хоть минуту, Делианн не поручился бы. Всюду его носил Обрек – настаивал на этом, и сама настойчивость преображала прежнее унижение в почесть.
Большинство заключенных было прямо-таки благодарно, что нашелся начальник, и сопротивление власти Кейна оказывали по большей части сами кейнисты. Как не уставала объяснять т’Пассе: «Кейнизм не религия, а философское направление. Твоя личность для нас несет сугубо символическое значение. Мы позаимствовали твою иконографию – Князь Хаоса, Враг Господень – у Церкви Возлюбленных Детей, чтобы подчеркнуть отказ от ценностей, которые проповедует Ма’элКот».
– Если бы меня спросили, – намекнул ей Хари, – я бы посоветовал не лапать мою иконографию.
– Ты имеешь право не соглашаться с нами, – ответила она. – Твое неодобрение значит для меня ровно столько, сколько я решу. Я имею право противостоять твоей воле.
– А как же! – Хари улыбнулся ей. – Уважаю твое право на сопротивление. А ты уважай мое право сломать тебе за это ноги.
– Да, уважение – это фундаментальный вопрос, – кивнула т’Пассе.
Большую часть времени Хари проводил, гоняя свое войско.
Он выбрал самых сильных, самых бешеных из «змей», тщательно перемешав их с Перворожденными и огриллоями. В обмен на позволение применять насилие в Яме им поручено было наводить порядок среди заключенных. Кроме того, им давали уроки рукопашного боя – в роли преподавателя выступала т’Пассе. Это особенно притягивало молодых и впечатлительных зэков: искушение научиться особым приемам самого Кейна.
Разумеется, стража не позволила бы проводить такие уроки, если бы поняла, что происходит внизу, но тренировки тщательно маскировались под спортивные танцы и проводились в кругу заключенных, подпевавших и хлопавших в ладоши в такт. Хари признался Делианну, что украл идею в стиле единоборств, созданном бразильскими рабами, – те тоже делали из боя танец, чтобы практиковаться на глазах у хозяев-португальцев.
Раздача пайков теперь строго контролировалась. Даже когда опускались плетеные корзины, каждую принимал один зэк, и к нему затем выстраивалась очередь, чтобы каждый получил отмеренную порцию пищи. Немедленно образовалась своя экономика, основанная на обмене продуктами и сексуальными услугами. Сделки разрешались любые, «солдаты» Кейна следили лишь за тем, чтобы обмен проводился честно. Вымогательство или принуждение в любом виде карались быстро и безошибочно. Правосудие Кейна ни разу не наказало невинного; в истории двух миров его судебная система была единственной, в которой невиновность служила совершенной защитой.
Единственным судией в Яме был присущий Делианну дар.
Из-за лихорадки он стал заглядывать в души все чаще. Стоило ему долго приглядываться к человеку, и – накатывало; он проникал не только в обстоятельства каждого дела, но и в сердца истцов. Споры стали редки, а самозваная полиция Ямы, невзирая на преступные склонности большинства ее тружеников, – абсолютно неподкупна, после того как мелкое вымогательство, совершенное одним из солдат Хари, послужило поводом к исключительно жестокой казни.
А еще в Яме стало тихо. Когда заканчивались тренировки, беседовать можно было нормальным голосом, не срываясь на крик, как приходилось прежде. Стража на мостках не знала, что и думать о неожиданных переменах; Хари запретил своим подданным отвечать на грубые оскорбления и насмешки стражников, велел подчиняться прямым приказам и почтительно отвечать на прямой вопрос, но в остальном полностью игнорировать стражников.
Он соорудил себе трон – покрытое грубой подстилкой сиденье на камне у родника. Оттуда открывался вид на его крошечное мирное царство, где львы и агнцы равно слишком почитали его бескомпромиссную жестокость, чтобы жаловаться, не говоря о том, чтобы проявить неповиновение.
Сточной канавой Ямы стала лишь левая канавка, по которой стекали воды источника. После одного убийства и нескольких серьезных побоев в остальные стоки никто не осмеливался справлять нужду. По центральной канавке текла вода для умывания, где каждый заключенный мог ополоснуться или постирать тряпье; невзирая на отсутствие мыла, к концу первого круга помывки скотская вонь над Ямой рассеялась, оставив лишь не слишком скверный запах пота. Сток, изгибавшийся вправо, заключенные вымыли порванными на тряпки рубахами от бассейна до слива в другом конце тюрьмы, и по нему текла питьевая вода, чистая и свежая, как сам бьющий из скалы родник.
Делианн, когда его не звали в судьи или, верней сказать, оракулы, проводил время, сидя на полу с поджатыми под себя ноющими ногами и пребывая в чародейском трансе. Он изучал завихрения черного Потока, которые окутывали темную Оболочку Хари, и видел в лихорадочном бреду, как каменные стены колышутся, идут неспешными, высокими волнами, словно в открытом море.
Много времени он проводил, думая о черном Потоке. Думая о сплетениях случайностей и решений, которые по ошибке зовутся судьбами.
Много времени он проводил, размышляя о Кейне.
Дважды пытался он рассказать Хари о том, что` открыл, но всякий раз обстоятельства были против него. Хари полностью ушел в заботы об укреплении и пропитании своего крошечного феода; Делианну удавалось отвлечь его лишь ненадолго, а приступы лихорадки поражали его косноязычием.
– Твоя Оболочка… – начал он в первый раз. – Ты знаешь, что такое Оболочка?
– Ага, – рассеянно подтвердил Хари. – Я был женат на чародейке.
– Твоя Оболочка черного цвета. Тебе должны были говорить, что она черная.
– И?
– Все дело в Потоке. Камень Донжона не останавливает черный Поток. Не думаю, что его что-то могло бы удержать.
– Давай к делу, Крис. Короче.
– Твоя Оболочка, она черная из-за такого Потока, разве ты не понимаешь? Ты не можешь ей противостоять.
– Делов-то. У многих в Оболочках видны черные пятна.
– У всех есть черные пятна на Оболочках. У каждого. Только обычно их не видно за другими цветами. Но угольно-черная аура! Это большая редкость. Огромная. Передать не могу какая. Думаю – более поздние случаи мне неизвестны – последнюю наблюдали у Джерета из Тирналла.
– Древность какая, – пробормотал Хари. – Он ведь почти что миф.
– Не древность, вовсе нет. История. Только хумансы считают ее древней. Хари, Пакт Пиричанта был заключен, завершив восстание Джерета, всего лишь пятьсот лет назад. Да я знавал живых свидетелей этому. Мой отец – я хочу сказать, король… Т’фаррелл Воронье Крыло был там как свидетель от Перворожденных. Джерет Богоубийца – фигура столь же реальная, как мы с тобой. То, что ты слышал о нем, что говорится в песнях и сказаниях, скорее правда, чем выдумка.
– А я тут при чем?
– Та же сила: ты решаешь и делаешь. Эта способность сделала Джерета Богоубийцей, а тебя делает Кейном.
– Слушай, ты бы прилег? Совсем бредить начал.
– Твоя сила – это моя сила, это власть для всех. Мы все наделены ею… только не пользуемся. Черный Поток, понимаешь? Это метафора. Как удар в челюсть. Фокус. Направление. Концентрация. Без страха. Воплощенная воля. Явление. Вот что такое Кейн.
– Не понимаю.
Делианн положил на колено сплетенные пальцы и оперся о покрытый испариной камень. Холодные скалы вытягивали жар из тела, и, когда чародей заговорил снова, речь его стала более внятной.
– Порой я вспоминаю, – произнес он медленно, – чему ты учил меня на тренировках в Консерватории. Помню, как ты напялил на меня сорбатановую броню, чтобы показать мне настоящий удар. Двадцать семь лет прошло. Я пережил немало драк – меня огры метелили! – и никто, ни одна живая душа не била меня так сильно.
– Удар – это не только и не столько сила, – заметил Хари. – Хороший удар – наполовину физика, наполовину психология.
– Как и черный Поток. Любой может пользоваться им, как любой, у кого есть руки, может дать в глаз. У тебя просто лучше получается. Ты отбрасываешь все несущественное. Сильно ли ты ударишь, если боишься сломать руку? Хорошо ли станешь драться, если боишься проиграть?
– «Пусть тебя не тревожит собственная безопасность – предложи противнику свою жизнь», – пробормотал Хари и поджал губы. – Брюс Ли.
– Философ?
– Ага. – Он выдавил улыбку. – Умер молодым.
Делианн пожал плечами:
– А Кейн – нет.
Хари отвернулся.
– Не говори мне о Кейне, – промолвил он. – Я пытался быть Кейном. И очутился здесь.
– Нет, нет, нет! Ты очутился здесь, потому что пытался не быть Кейном.
Вот этого говорить как раз не следовало – теперь Делианн понимал это. Упоминание Кейна зарубило разговор на корню. Кейн потребовал у Орбека отнести его к паре «змей», затеявших свару, а Делианну грубо предложил побеседовать в другой раз, когда чародею станет получше.
Вторая попытка, несколько часов, а может, и дней спустя, была чуть успешнее. В этот раз Делианн подступил к теме осторожнее; пару раз он заводил с Хари беседы, вовсе не касаясь главного. Они пересказывали друг другу, что случилось с ними после того, как они расстались в Консерватории, двадцать семь лет тому назад.
Приключения Кейна Хари упомянул лишь вскользь, поскольку в основном они были знакомы и Делианну; по большей части он рассказывал о жене и дочери, об отце, о доме, который отняли у них. Делианну было что поведать в ответ: начиная с первых дней в Надземном мире, когда он едва не умер с голоду, прежде чем нанялся вышибалой в «Экзотические любовницы» к Кирендаль и встретить там Торронелла. Он рассказал о своем усыновлении, о жизни принца-подменыша – кулака Сумеречного короля – в Живом чертоге и окрестных краях, закончив злосчастным походом по следу сгинувшего в Трансдее посольства. Он рассказал о Томми и странным образом порадовался и взгрустнул одновременно, узнав, что Хари хорошо помнил вышибалу и относился к нему с уважением и некоторой приязнью.
– Томми умер кейнистом? – переспросил Хари вполголоса и покачал головой. – Поверить трудно. Он всегда был такой, знаешь, такой вменяемый. Практичный.
– Т’Пассе сказала бы, что практичность – это суть кейнизма.
– Давай только не будем!
– Томми был не простой парень. Может, когда-то так и было, но человек, который спас меня, не был обычным. Не могу сказать, что его выделяло из толпы. С тем же успехом можно называть это кейнизмом.
– Называть, – буркнул Хари. – Как там любит повторять Орбек? «Назвали коровью лепешку овсяной, да на вкус все одно дерьмо».
– Ты считаешь, что в именах нет силы, Хари? Томми не согласился бы. Томми дал новое имя мне. Слишком могущественное. И я не могу воспользоваться им, хотя получил его по праву.
– Что за имя такое?
Делианну пришлось отвернуться, чтобы скрыть набежавшие слезы.
– Он назвал меня Митондионном. Как говорят Хумансы, – королем эльфов.
– Что, точно?
Делианн беспомощно повел плечами:
– Торронелл занес ВРИЧ в Живой чертог. Моя семья мертва. Хоть и по праву усыновления, я тоже Митондионн. – Понурившись, он сглотнул. – Последний из Митондионнов.
Хари молчал долго-долго. В конце концов Делианн поднял глаза и поразился, какая боль стояла в черных глазах собеседника.
– Господи, Крис, – прошептал он. – Прости. Я… – Он покачал головой, сердито оскалившись, и потупил взгляд. – Забываю я, понимаешь? Моя жизнь рухнула и так обломками засыпала, что и не разглядеть, как с другими судьба обошлась. Иногда я бываю редкой задницей.
Делианн улыбнулся:
– Это тоже имя.
– Крис…
– Признай, что некоторые имена обладают силой, Хари. Пойми.
– Ну да, да, ладно. Это так важно?
– Исключительно важно. Чудовищно. На свете нет ничего важней. Подумай. Подумай, под какими именами ты известен. Как называют тебя люди. Тебя прозвали Клинком Тишалла, Хари. Не раздумывал об этом?
– Клинком Тишалла прозвали Кейна.
Делианн отмахнулся; спорить о том, в чем заключается разница, он не собирался.
– Тишалла, бога смерти, зовут также Ограничителем и Разделяющим. Тишалл суть власть перемен, он – тьма внешняя за гранью оформленного бытия. Вот почему его считают богом погибели: смерть – это основная перемена. Главная. А изменение – это основа опыта. Подумай: в отсутствие перемен мы имеем застой – то есть отсутствие новых ощущений. Наши ощущения – это реальность. Вот что такое бытие, не больше и не меньше. Вот откуда берется квантовый «эффект наблюдателя». Реальность – это поток изменений. И все. А Клинок Тишалла – это волновой фронт изменений. Всерассекающий меч.
– Клинок Тишалла, – со злостью бросил Хари, – это гадский рекламный бренд. Какая-то скотина в Студии решила, что он круто звучит. Звучное погоняло для наемного убийцы. Оно ничего не значит, просто глупая придумка.
– Танец Шивы, – вызвал Делианн из памяти иное имя. Логическая цепочка выскальзывала из пальцев по мере того, как лихорадочно работающий мозг навязывал на нее все новые аналогии. – Твоя мать была из Индии, верно?
– Бенгали.
– И твое имя Хари. Псевдоним Вишну, верно? Она никогда не рассказывала тебе о старых богах?
– Может быть, – осторожно ответил Хари. – Она умерла, когда мне было… лет восемь, наверное. Уже не припомню.
– О Шиве она не упоминала?
– Шива-Разрушитель. Чтобы знать, кем был Шива, не надо считаться индуистом.
– Кто есть Шива, – поправил Делианн. – «Есть» в том смысле, что сила, которую воплощает его образ, вполне реальна и никуда не делась. Шива – это освобожденная энергия. Абсолют движения. Разрушение и созидание: ими движет одна сила. Разрушительное творчество, творческое разрушение… Это не парадокс, нет! Это распад языка. Рождение и гибель не антонимы. Оба они – антонимы застою.
Он говорил все быстрей и быстрей, пытаясь выдавить из себя все слова разом, логические цепочки дымились в лихорадочном жару.
– Старинное имя, лучшее имя – Шива, танцующий в Бездне. Сила, что обращает порядок в изначальный хаос, – это та же Сила, что организует в хаосе семена нового порядка, потому что истинный хаос не способен к переменам, понимаешь? Шива – враг всему, что неизменно. Танец Шивы – это игра космических энергий; в нем нет ни добра, ни зла, он просто есть. Его танец – воплощение перемен, и он касается всего на свете. Силы. Жизни. Разума.
– Жизни?
Хари прищурился:
– Жизнь и Сила – одно и то же, и вместе они – Разум. Мысль – это энергетическая система, не больше. Элементарные частицы, из которых сложен этот камень, – Крис постучал костяшками по каменной скамье над родником, – электроны, кварки внутри протонов и нейтронов, – они тоже формы, приданные энергии. Той же самой, Хари. В основе основ энергия есть энергия. Вот почему, допустим, скальная чародейка из племени покорителей камней может смять этот уступ голыми руками – ее мозг настроен на гармоники частот, присущих мыслям камня. У покорителей камней даже есть поговорка: «Пока ты работаешь с камнем, камень работает с тобой».
– Хочешь сказать, что все на свете мыслит?
– Нет. Что все на свете есть одна Мысль.
– Метафизика, – с омерзением отмахнулся Хари. – Парень по фамилии Пирсиг сказал как-то, что метафизика – это ресторан, где меню занимает тридцать тысяч страниц, а на кухне пусто.
Делианн ответил ему странной улыбочкой:
– Тогда поразмысли вот о чем. Мне кажется, что воплощение перемен, которое древние индусы назвали бы Шивой, – это то, что я называю черным Потоком. Жрец из Липке назвал бы его дыханием Тишалла. Это Сила, которая движет клинком бога смерти. – Он прервался и тихо закончил: – Это ты, Хари.
– Думаешь?
– Говорят, что погибель следует за Кейном, словно стервятники за войском.
– Ага. А знаешь, почему так говорят?
– Потому что это правда.
– Потому что другая сволочь из отдела маркетинга придумала звонкий слоган. Я с этим парнем был знаком; он мне как-то сказал, что всех Актеров на Студиях Северной Америки заставили повторять его всякий раз, как поминалось имя Кейна, покуда фраза не прижилась. Это все совпадение, Крис. Оно ничего не значит.
– Все на свете – совпадение, Хари. Оно будет значить ровно столько, сколько ты решишь.
– Пустое совпадение, – упрямо повторил он.
– Вся Вселенная построена на совпадениях, Хари. Что именно такие планеты крутятся вокруг именно таких звезд в конкретной галактике, что их населяют именно такие формы жизни, что судьба свела нас вместе здесь и сейчас после того, что мы сделали, и такими, какими стали: все по воле случая. Вселенная – это система совпадений.
– Ты, кажется, говорил, что Вселенная – это структура мысли.
– Да, – проговорил он. – Именно так.
И Делианн уже собрался объяснить, почему в этом нет противоречия, но Хари опять отвлекся, разнимая огриллоя с двумя Перворожденными, а потом нашел дела более важные, чем беседа, изначально не слишком ему интересная. Чародей забрался слишком далеко в абстрактные области, а Хари был человеком практичным. Если речь не шла о том, на что можно наложить руки или что может наложить руки на самого Хари, удержать его внимание было совершенно невозможно.
Делианн наблюдал за танцем-тренировкой сквозь бегучее кольцо хлопающих в ладоши, гикающих заключенных. В некоторых па он узнавал приемы, которым учился сам на занятиях по рукопашному бою в Консерватории, а больше – те, которым учил его сам Хари: короткие движения, перенос центра тяжести, чтобы сменить точку удара, от которого не можешь уклониться, скользящие движения ног, позволяющие с обманчивой медлительностью зайти противнику во фланг, удары по суставам, особенно по коленям и локтям, и захваты, применяемые не только для того, чтобы удержать противника, а для бросков, для того, чтобы крушить черепа и ломать шеи.
Чтобы убивать.
Делианн четко видел, что задумал Хари. У него всегда был цепкий взгляд. Возможно, в этом заключался единственный его настоящий дар: видеть и понимать.
«Ладно, – сказал он себе, – время подниматься. Последний шанс спасти мир».
Тоа-Ситель начал подозревать, что весь мир болен лихорадкой, очень похожей на его собственную.
Из окна спальни на девятом этаже западного крыла дворца Колхари солдатики на стенах Старого города казались игрушечными. Даже двигались они неестественным, механическим шагом, словно перевертыши, взявшиеся неумело изображать людей.
За рекой среди еще дымящихся руин Города чужаков складки натянутой поверх штабного шатра противодриадной сетки определенно образовывали тайные знаки. Тоа-Ситель не находил в них значения, но войска внизу явно посылали сигнал, чтобы его мог заметить пролетающий грифон, или дракон высоко в небесах, или незримый сильф.
Возможно, тот самый стихийный дух, что забрался патриарху в ноздри, покуда тот спал, и наградил его омерзительной лихорадкой. Как же повезло ему, что он проснулся прежде, чем дух пожрал его всецело! Хотя патриарх чувствовал, что сильф еще рядом, замечал краем глаза фигуру, но та истаивала в тенях за портьерами прежде, чем удавалось ее разглядеть.
Но победить духа было несложно: тот получал власть лишь над спящим.
Поэтому патриарх не спал.
За спиной его Око Божье читал длинный скучный отчет. Как и предсказывал патриарх, Кейн раздавил всех, угрожавших ему, и тем передал в руки Тоа-Сителю долгожданную улику.
Далеко внизу среди расставленных по улицам бывшего Города чужаков армейских палаток двигались фигурки. Одной из них был Тоа-М’Джест. Вон тот, в алом камзоле. Или в темном плаще? Нет, скорее, тот, что рядом, пониже и поуже в плечах; на глазах патриарха крошечная фигурка подозвала к себе остальных. Они собрались кружком, перешептываясь. Думают, что в силах скрыть измену. Они не знают, как много слышит их патриарх.
А он мог слышать все.
По всему городу – по всей Империи – Подданные сговаривались против него. Думают, будто ему это неведомо. Решили, что они в безопасности.
– Арестовать его.
– Ваше сияние?
– Тоа-М’Джеста. Ответственного за Общественный порядок. Выписать ордер. Он освобожден от своего поста и должен быть помещен под стражу.
– Ваше сияние? – бесстрастно переспросил офицер. – По какому обвинению?
– Не важно. Сговор с врагами человечества.
– Но… но, ваше сияние, он с большим успехом ведет Пещерную войну с недочеловеками…
– Это часть его плана. – Тоа-Ситель раздраженно вздохнул. Как мог этот тип столь высоко подняться в рядах Очей Божьих, если по скудоумию не видит дальше собственного носа? – Он сговорился не с эльфами, не с гномами или огриллоями. Он сговорился с Кейном.
– Я… э-э-э… с позволения вашего сияния, мне трудно в это поверить, – проговорил офицер. – Герцог бросил Кейна в Яму.
Тоа-Ситель пригладил редеющие волосы мокрыми от пота ладонями.
– Именно туда Кейн и стремился, неужели не ясно?
– Не вполне, ваша святость.
Тоа-Ситель раздраженно отмахнулся. У него не было времени объяснять очевидное.
– Я уверен, что Герцог вполне вам верен, ваша святость, – осмелился проговорить офицер.
Патриарх отвернулся от окна. Глаза болели, но перестали слезиться так, что даже сморгнуть было больно. Поэтому он больше не моргал.
Оку Божьему было определенно неловко.
– Да? – переспросил Тоа-Ситель. – Уверены?
– Я… я полагаю…
– Правда?
Офицер сглотнул и не ответил.
– Арестовать Герцога, – повторил Тоа-Ситель, и в этот раз офицер не спорил.
– Э-э-э, а официальное обвинение, ваше сияние? – спросил он робко.
Патриарх пожал плечами:
– Кейнизм, наверное.
Далеко-далеко внизу бурлила и билась в русле река, словно тоже кипела от жара.
Офицер повернулся к двери, но Тоа-Ситель остановил его:
– Нет, обождите. Рано. Мы покуда не знаем, что замыслил Тоа-М’Джест. Следите за ним. Распознайте его соратников. Наблюдайте и ждите. Когда он сделает шаг – взять.
Офицер кивнул с явным облегчением:
– Да, ваше сияние.
– А вот Кейн… – пробормотал патриарх. – Кейн. Это предатель известный. Довольно нянчиться с Врагом Господним.
Он оскалил желтые клыки. Глаза его налились кровью.
– В Шахту его.
Я не замечаю, как подходит Делианн, пока тот едва не падает. Один из зэков придерживает его за плечи, но чародей отталкивает его и ковыляет дальше.
– Орбек, – шепчу я. – К нему. Кажется, бедолаге нужна помощь.
Преуменьшение редкостное: что Делианну сейчас нужно, так это провести пару недель в реанимации под капельницей с антибиотиками широкого спектра действия. Ему удается проползти по одной из расчищенных ребятами дорожек.
– Я знаю, что ты делаешь, – хрипит он, шатаясь надо мной.
Я подаю Орбеку знак, и тот, кивнув, поднимается на ноги и обходит Делианна, чтобы поддержать, если бедняга все же завалится. Если чародей и замечает его, то виду не подает.
Пот катится с него градом, кожа напоминает мокрый фарфор, вокруг глаз красно-лиловые круги. Он пытается пригладить волосы, но руки трясутся.
– Ты учишь их убивать стражников Донжона, – говорит он.
– А погромче ты об этом сказать не мог? – ворчу я. – Твою мать, Крис…
– Я уже видел такое, – пьяно шепчет он. – Ныряешь под дубинку, чтобы принять удар на плечо, а не оголовок – теменем. Ломай ему руку, потому что кольчуги не защищают суставов. Я вижу, что ты делаешь.
– Крис, приятель, сядь. – Я стучу по скамье рядом. – Давай. Пока ноги еще держат.
– Нет. – Он мотает головой. – Нет, тяжело. Стоя… легче думать. – Он стискивает зубы и кулаки и цедит: – Это ошибка. Ты все не так делаешь. Наизнанку.
– В твоем одобрении я не нуждаюсь, – напоминаю я.
– Неправильно…
– Всю жизнь я прожил на потеху другим, – скрежещу я. – Умирать на потеху не стану. И другим не дам.
Он шарахается, будто в лицо ему бьет пламя.
– Хари… но…
– Нет. Пусть платят за свои развлечения. Когда эти уроды спустятся за нами, то удивятся до смерти. Своей.
Орбек складывает руки на груди, примостив на локте забинтованный боевой коготь, и в его желтых глазах я читаю одобрение. Мы поставили сломанный коготь на шину, в положении на изготовку. Больно, должно быть, зверски, но драться сможет. Насчет потехи ему не понять, но все остальное – вполне: когда огриллои желают друг другу удачи, то говорят: «Умри в бою».
– Нет, нет, нет, – настаивает Делианн. Он зажмуривается так крепко, будто боится, что глазные яблоки выкатятся и потеряются, и произносит очень медленно и внятно: – Ты готовишься проиграть, как ты не понимаешь? Проиграть. Все это? – Не открывая глаз, он машет рукой, одновременно указывая на полную Яму моих бойцов и отметая их. – Ты тренируешься умирать.
– Может, мне пригодилась бы тренировка, – замечаю я. – А то с этим делом у меня туго.
Орбек хмыкает: шутка в его духе, но Делианн слишком сосредоточен на том, что пытается объяснить мне, чтобы отреагировать.
– Спроси т’Пассе, – говорит он. – «По-моему или никак». С «никак» у тебя все в порядке, но «по-твоему» не выходит. Полуправда все равно ложь, Хари.
С моего места хорошо видна широкая окованная бронзой дверь на галерее, которая закрывает вход на лестницу к Палате правосудия. Дверь распахивается; с лестницы спускаются стражники в броне, держа на изготовку взведенные самострелы, и расползаются по галерее. Смотрят на меня.
Кажется, времени нам хватит только на полправды.
– Вчера надо было об этом, Крис. – Я смотрю на мрачнеющего Орбека. – Готов?
Тот демонстрирует боевые когти:
– Всегда готов, босс.
– Зови т’Пассе.
Он кивает и уходит. Зэки при его приближении умолкают; огриллой движется с упругой гибкостью, излучая недоброе предвкушение, будто дуговой разряд. Все смотрят на арбалеты в руках стражников, потом на меня.
– Чего ты хочешь, Хари? – спрашивает Крис. – Чего желаешь? Стремись к большему, Хари. Ты слишком низко целишь.
– Я теперь живу ближе к земле.
На галерее строится наряд охраны: шестеро стражников в полном боевом облачении, вооруженные лишь дубинками. С луками или клинковым оружием в Яму не спускают. В наряд отправляют в пластинчатых доспехах вместо кольчужных рубах, что на остальных стражниках. И самострелы у них слабые, сработанные особо для Донжона; их крестовидные наконечники не пробивают сталь.
Это изменение внесли после моего прошлого визита сюда. Мы с погибшей девчонкой по имени Таланн показали тогда этим падлам, что бывает, если в руки заключенным дать боевой арбалет.
Делианн наклоняется ко мне, берет за руку:
– Что, если бы ты мог остаться в живых?
– С какой стати?
Возвращается Орбек. Лицо т’Пассе мрачно, как у меня на сердце.
– Рановато. Я думала, у нас больше времени, – замечает она. – Нам было бы лучше обождать два-три дня.
– По дороге на эшафот все так думают, нет?
Она кивает.
– По моему знаку твои стопчут наряд охранников. Трое на одного, не меньше, – командую я. – На это ставишь самых слабых, их задача – принять на себя стрелы.
Стража наверху не постесняется стрелять: вот для этого им недотянутые тетивы. Крестовидные наконечники не пробьют доспехов, но плоть и кость они перемалывают не хуже электромясорубки.
– Вот для этого мне и нужна была еще пара дней, – отвечает т’Пассе. – Ребята просто не готовы. Если сломаются один-двое, остальные могут не сдюжить.
– Так подбери таких, чтобы не сломались. Ты знаешь кого, т’Пассе: тех, кто не хочет дожить до казни.
– Никто не мечтает дожить до казни.
– Ага, еще бы! И не думай сама лезть в драку: ты мне нужна как старшая по Яме. Когда припечет – организуй людей. Гони вверх по сходням.
Самострел заряжается не быстро. Мне не приходилось видеть, чтобы кому-то удавалось натянуть тетиву меньше чем за пять секунд, и это в наилучшем случае; в горячке боя это время смело можно удвоить.
А сходни лишь на комариный член длинней сорока метров.
– Орбек, бери Динни, Флетчера, Аркена и Гропаза, двух самых юных и жестоких бывших «змей» и двух жизнерадостно кровожадных огриллоев, – и, как только лучники сделают первый залп в толпу, дуйте по сходням вверх. Ты идешь третьим, понял? Третьим. «Змей» вперед; потерять Динни с Флетчером нам легче, чем твоих. Мы обязаны захватить лебедку, – если мостки поднимутся, веселью хана. Ты главный по верху. Не трать время, чтобы добивать парней у лебедки: в Яму их, мы внизу разберемся.
– Как скажешь, босс.
– Т’Пассе, прямо за Гропазом пусти еще один заслон: следующий залп придется по лебедке. После этого – в рукопашную.
– Хари, остановись! – бормочет Делианн. – Подумай минуту, только подумай! Ты можешь придумать что-то получше.
Орбек отвечает за меня, широко ухмыляясь сквозь клыки:
– Что лучше-то?
Стражники у лебедки опускают лязгающий мост. Тот неритмично дергается в воздухе.
Я киваю Орбеку:
– Собирай ребят, и пробирайтесь к мосткам.
– Как скажешь, босс. – Он волочится прочь.
– Т’Пассе… – начинает Делианн и замолкает, увидав в ее глазах пустоту. Она готова умереть.
– Я буду тянуть, сколько смогу, – говорю я. – Собирай толпу, т’Пассе. Времени мало.
Она кивает и уже готова отвернуться, но, передумав, бесстрастно смотрит на меня, холодно поджав губы.
– Это большая честь, – говорит она.
– Для меня, – отвечаю я с тем же выражением.
Она улыбается – чудо из чудес – и уходит, пробираясь между зэками, то одного, то другого уводя за плечо с собой.
Делианн в отчаянии хватает меня за руку. Пальцы его облиты горячим потом.
– Хари, целься выше! Ты должен стремиться к большему. Умирать легко! Ты сам это говорил. С каких пор Кейн стал искать легких путей?
Конец сходней болтается уже в паре метров от пола, и у меня нет времени на всякую фигню. Я вырываю руку и огрызаюсь:
– Кейн – это просто роль, черт тебя дери! Я его придумал! Это моя фантазия! Я не Клинок, ядри его, Тишалла. Я просто Хари Майклсон, твою мать, когда-то неплохой Актер, а теперь паралитик средних лет, которому жить осталось пять минут!
– А если, Хари… Что, если…
– Если – что?
– Что, если правы все остальные? Если сказания о тебе не лгут? Что, если ты взаправду Клинок Тишалла? – спрашивает Делианн. – Если ты Враг Господень?
– Ну и что тогда? Хочешь, чтобы я пожал плечами и улыбнулся? Ничего, что я калека? Ничего, что Шанну зарезали? Ничего, что мне пришлось валяться в ее горячей крови? Ничего, что мертв отец и похищена Фейт. И ничего-таки-совсем-не-надо-волноваться?! Плюнуть и растереть?
– Нет. – Он мотает головой, словно извилины его рассыпались по черепу и он пытается собрать их вместе. – Нет-нет-нет-нет-нет-нет! Никто не в силах ничего забыть, как ты не понимаешь? Все, что случилось в твоей жизни, – любая мелочь – оставляет по себе шрам. Вечный шрам. Избавиться от него нельзя. Забыть о чем-то, стереть метку, оставленную на твоей душе, – значит стереть часть твоей сущности.
Чародей склоняется ко мне, вцепившись обеими руками в мое плечо. Его бьет озноб, глаза закатываются, щеку дергает тик.
– Шрамы – это путь к власти, – хрипит он. Дыхание его отдает ацетоном и гнилыми яблоками. – Шрамы – это карта благодати.
Он наклоняется так близко, словно готов поцеловать меня:
– Каждый из нас – сумма своих шрамов.
Наряд охраны топочет по сходням.
Я стряхиваю его руки, отталкиваю.
– Они идут. Лучше спрячься, пока еще можно.
– Что, – произносит он ясно, – если твоя фантазия – это Хари Майклсон? Что, если паралитик средних лет – это роль, которую Кейн играет, чтобы выжить на Земле?
Наряд сходит с мостков. Расталкивая заключенных дубинками, они прокладывают дорогу ко мне. Старший в наряде движется с хорошо знакомой мне развязностью: ждет драки. Он только не представляет, насколько серьезной будет драка.
– Хватит болтать, Крис, уматывай! – рычу я, подкрепляя слова сильным толчком, от которого чародей заваливается на бок и падает. Я закрываю глаза, чтобы не видеть муки на его лице.
Когда я поднимаю веки, наряд уже стоит передо мной. Орбек со своими ребятами выжидают в десяти шагах от подножия сходен, т’Пассе ждет моего кивка чуть в стороне, подняв руку перед взмахом. Старший по наряду поднимает забрало шлема и, встряхнув ржавыми кандалами, говорит:
– Доносят, что у вас тут завелся смутьян…
О черт! Черт! Теперь понимаю.
Только теперь.
Дело не в празднике Успения: до него еще несколько дней. Все из-за меня. Я – смутьян, говорят они, и, честно сказать, поспорить с ними трудно.
Смутьянов из Ямы переводят в Шахту.
Это будет венец моей тюремной карьеры.
Я смотрю на Делианна.
«Если…» – шепчут его измученные глаза.
И вокруг толпятся люди, готовые за меня умереть…
Я протягиваю стражникам обе руки, подставляя запястья, и вздыхаю, когда старший по наряду защелкивает кандалы.
– Ну ладно, как скажете, – говорю я. – Пошли.
Меня тащат по сходням двое стражников, больно ухватив под мышки. Ступни волочатся по земле, бьются о ступеньки – я слышу это, но не чувствую.
Над Ямой гуляет эхо потрясенного молчания. Все смотрят, не в силах поверить, что я позволил себя увести.
Я всегда был полон сюрпризов.
Мы добираемся до галереи. Я кричу зэкам, пока меня еще слышно:
– Держитесь! – (Стражники волокут меня по мосткам мимо бесконечного строя арбалетчиков.) – Работайте – танцуйте! Ждите. Три правила остаются в силе.
Я обращаюсь ко всем; выделить Орбека или т’Пассе – значит пометить их в глазах стражи, и тогда их прикуют рядом со мной в Шахте.
– Когда я вернусь, готовьтесь – будет веселье!
Мы останавливаемся перед дверьми в Шахту. Щели вокруг нее сочатся безумием, гнилью, бешеными воплями.
Старший по наряду снимает фонарь с крюка над дверью, чтобы запалить фитиль собственного фонаря, еще несколько стражников следуют его примеру. Поднимая засов, офицер ухмыляется мне.
– А ты крутой, да?
Я не снисхожу до ответа.
– Знаешь, – продолжает он, – много я видел таких крутых – здесь, на свету.
Он распахивает дверь. Воздух, поднимающийся из Шахты, насыщен влагой и скверной настолько, что в рот мне будто вколачивают язык давно сдохшей коровы. Не просто смрад гниющего мяса и зловонного дыхания: эссенция безумия, от которого люди готовы жрать собственное дерьмо, покуда не сгниют зубы.
Прикованные к стенам по обе стороны прохода заключенные бьются в оковах, прячут лица от слабого света, что сочится из Ямы. В глубине черной глотки Шахты кто-то находит в себе силы кричать. Стены покрыты росой, сгустившимся дыханием, но даже она посерела от грязи, которую выдыхают «шахтеры». Вырубленные в полу ступеньки уводят в бесконечную темноту, куда стекают склизкие испражнения.
Помню, как я очутился здесь в прошлый раз. Помню тех, кто жался к стенам Шахты, покуда мы с Таланн пробирались по предательски скользкой лестнице к выгребному колодцу, и я волок Ламорака на спине. Большинство из них уже не могло умолять о пощаде. Они были низведены до положения не скотов, а вещей: комья порванных нервов и гноящихся язв, у которых осталась единственная функция – переживать неспешное скольжение вместе с отбросами по ступеням, ведущим к смерти.
Я едва смог пройти мимо них спокойно, а я тогда был моложе и куда круче.
Сейчас я и ходить-то не могу.
Хорошо, что мне не придется самому спускаться в Шахту. Не уверен, что смог бы дойти.
Когда меня переносят через порог, я могу думать только о том, как гноятся ожоги на бедрах, и о том, как будут они выглядеть через пару дней, если смазывать их чужим дерьмом, – но на косяке я замечаю темную зарубку, пальца в два шириной, со стороны засова.
И вспоминаю.
Я нащупываю щель вокруг двери и рукоятью боевого кинжала забиваю туда клинок метательного ножа. Так я запирал дверь квартиры, где жил в детстве, только вместо ножа у меня была монетка. Запор не остановит стражников, но задержит их и предупредит нас – мы услышим скрежет.
Я протягиваю руку поверх плеч стражника и касаюсь зарубки, пока меня проносят мимо. Семь лет дерево в глубине Шахты впитывало ее гнилостные испарения и потемнело вровень с зелено-черным косяком, но вот он – знак, оставленный Кейном.
Оставленный мною.
– Чему ты радуешься, урод? – хмурится офицер.
Я оборачиваюсь к нему:
– Отвали.
Он отвешивает мне увесистую оплеуху, разбив губу, расшатав пару зубов и озарив черную бездну передо мной яркими звездами. Я продолжаю улыбаться. Это больно, но что ж поделаешь?
Улыбаться всегда больно.
– Когда я вернусь, – бормочу я онемевшими от удара губами, – я тебе напомню правило номер раз.
Он фыркает себе под нос:
– «Когда» вернешься, тварь? Не вернешься ты. Здесь и подохнешь.
– Ладно.
Я выворачиваю шею, чтобы бросить взгляд через плечо и далеко вниз, на Делианна. Вспоминается, как мы сидели за одним столиком в кафетерии больше двадцати пяти лет тому назад. Как он спросил меня: «Забудь о том, насколько это возможно. Ты этого хочешь?» А потом, словно обезьянья лапа, принял мой ответ и дал больше, чем я просил.
Я посылаю ему прощальный кивок. Мой самый старый друг. Нравится мне это или нет – лучший из моих друзей.
– Ладно, – повторяю я. – Если вернусь.