Есть в мире череда сказаний, и начинается она в стародавние времена, когда боги людей порешили, чтобы смертные чада их в жизни своей короткой ведали лишь печаль, и потери, и несчастья. Судьбы же, исполненные чистой радости, удовольствия и непрерывных побед, боги оставили себе.
И вот случилось так, что один из смертных прожил едва ли не весь отведенный ему срок, не познав горечи поражения. Печали ведал он и потери испытывал не раз, но злосчастия, которые иной назвал бы поражением, были для него не более чем препятствием, и позорнейшее бегство казалось ему лишь временным отступлением. Его можно было убить, но победить – никогда. Ибо сей смертный мог испытать поражение, лишь сдавшись; а не сдавался он никогда.
Вот так и вышло, что царь людских богов взялся научить этого смертного смыслу поражения.
Царь богов отнял у смертного его ремесло – отнял дар, которым тот славился и который любил, – но не сдался смертный.
Царь богов отнял у смертного все нажитое – отнял дом, и богатство, и уважение народа, – и все же не сдался смертный.
Царь богов отнял у смертного семью, всех его любимых до последнего – и опять не сдался упрямый смертный.
И в последнем из сказаний царь богов отнимает у смертного уважение к себе, чтобы научить его беспомощности, которая приходит по следам поражения.
А в конце – и этот конец ждет всех, кто осмелится соперничать с богами, – упрямый смертный сдается и умирает.
Осенний дождь, сквозь который мы мчимся, оставляет на окне косые темные полосы и почти прозрачные – там, где вода смыла налипшую сажу. Рельсы поворачивают к очередному полустанку, и я прижимаюсь лицом к холодному стеклу, пытаясь сквозь клубы смоляного дыма, вьющиеся за паровозом, разглядеть седловину.
Высоко-высоко над нами пробивают тронутые оранжевым свечением ночные облака горы-близнецы, Клык и Резец – а как еще прикажете называть самые высокие пики Зубов Богов? – но разлом между ними, перевал, именуемый Криловой седловиной, прячется в клубах дыма и каменной пыли. Вагон покачивается на стыках рельсов, и кресло качается вместе с ним, убаюкивая мерным перестуком, словно ребенка, и все же я хочу увидеть седловину.
Я бывал здесь. Дважды. Один раз в роли Кейна – много-много лет назад, когда пробирался осиновыми лесами от Джелед-Каарна в Терновое ущелье по пути в Семь Колодцев, далекую столицу Липке… И еще раз – пять лет тому назад, когда мы еще думали, что когда-нибудь я смогу ходить, в паланкине совсем не таком удобном, как тот, что подарил мне мой лучший друг. В тот раз я был с Шанной, и она повела меня на гору Резец, чтобы показать на западном склоне над перевалом крошечный родничок, промоину не шире умывальника, где бурлила веками сочившаяся сквозь камень талая вода – истинный исток Большого Чамбайджена.
Но когда я думаю об идущей рядом со мною Шанне, мне становится слишком больно, и я соскальзываю в поток воспоминаний не столь мучительных.
Перед моим мысленным взором седловина встает ясно, как в жизни: прекрасная настолько, что захватывает дух. Широкий гребень, поросший осиновым леском, и по обе стороны его – крутые стены скал, увенчанные снежными коронами. Тем утром Шанна стояла рядом со мной и держала за руку, покуда мы смотрели, как восходит солнце над далекими степями Липке. Сначала лучи светила озарили снеговые пики над нами, и те вспыхнули серебряным пламенем. Скалистые склоны их заиграли золотом, и охрой, и глубоким багрянцем, словно угли, чтобы внизу, над покрывшим перевал осинником, погаснуть тусклой умброй.
Я закрываю рот ладонью через платок и долго, мучительно кашляю. На лице у меня, как и у четверых носильщиков паланкина, повязан платок, чтобы не глотать угольный дым и сажу доменных печей. Наверное, я повредил легкие во время вчерашнего пожара. Надеюсь. Потому что я, пожалуй, соглашусь скорей обжечь бронхи, чем выяснить, что причина моих мук – воздух на Криловой седловине.
Все меняется. Черт, я могу понять, почему она сошла с ума.
Поезд карабкается вверх. Восточный склон перевала вдоль дороги превратился в открытую рану. Осинник выгрызли открытые карьеры. Над каждым долом висит густая мгла из каменной пыли и дыма. Сквозь черный туман я вижу смутные силуэты изрыгающих огонь и дым механизмов, грызущих, точащих, вывозящих камни. Ничего уродливей я не видывал в своей жизни. От зрелища этого сводит желудок, и в горле кисло першит не только от сернистых испарений.
– Господи! – бормочу я. – Они устроили здесь карманный Мордор.
Теплая ладонь стискивает мое плечо.
– Прекрасно, не правда ли? – шепчет в ухо мой лучший друг. – Великолепно.
И звук этого голоса открывает мне каким-то образом глаза на жаркий багрянец пламени, рвущегося из трубы парового экскаватора, пламени чище и ярче солнца – и прекрасней, удивительней, потому что сотворили его людские руки. Алые отсветы его на стальных зубьях ковша – не случайность природы, они созданы намеренно и старательно, как художник наносит на холст мазки краски. Насколько видит глаз, мужчины и женщины трудятся бок о бок – даже сейчас, в глубокой ночи, – плечом к плечу встречая мертвящее упрямство камня и земли, чтобы поставить на этой безликой горе, случайно возникшем комке бесформенной грязи, печать Человека. В его глазах это – триумф.
– Великолепно… пожалуй, – медленно произношу я, с улыбкой оборачиваясь к своему лучшему другу. У него всегда это прекрасно выходит – одним словом, одним касанием изменить мой взгляд на мир. Поэтому-то он мой лучший друг.
Лучший друг, какой у меня был.
– Да, Райте, – говорю я, – просто мне в голову не приходило так на это взглянуть.
Райте берет меня за руку. В уголках его льдистых глаз вспыхивает улыбка, и я понимаю – все будет хорошо.
Поезд с фырканьем останавливается у платформы лагеря Палатин. Райте вытаскивает из-под алой сутаны здоровенный заводной хронометр и открывает внушительно лязгнувшую крышку.
– Одиннадцать ноль девять, – провозглашает он с тем снобистским самодовольством, которое только и можно наблюдать у юнцов, заполучивших самые точные в городе часы. – Опоздали на шесть минут, но времени у нас еще довольно.
Он захлопывает крышку, но убирать часы с глаз ему явно не хочется – до такой степени, что я из жалости интересуюсь, откуда у него эдакая редкость.
– Подарок, – отвечает он с мрачноватой улыбкой. – От вице-короля. Он помешан на пунктуальности.
– Гаррет. – Имя оставляет во рту дурной привкус. С трудом сдерживаюсь, чтобы не плюнуть. Райте, как всегда проницательный, подмечает и это.
– Мне казалось, что вы с ним друзья, Кейн. Он говорит, что хорошо тебя знает.
– Друзья? Ну, наверное, такие друзья бывают, – признаюсь я. – Такие друзья, которых хочется по шею запихнуть в яму, полную дерьма, а потом бросать в лицо навоз с лопаты, чтобы поглядеть, как они будут вертеться.
Пара носильщиков хихикает, один смеется в голос и тут же закрывает рот ладонью, сообразив, что Райте не понял. Глаза юноши мрачнеют, губы сжимаются в мучительной гримасе, слегка похожей на улыбку: точь-в-точь мальчишка без чувства юмора, не вполне уверенный, над кем в этот раз смеются – над ним или, в виде исключения, вместе с ним.
– А что, если он отодвинется? – предполагает он, пытаясь мне подыграть.
– Возьму лопату побольше, – отвечаю я с улыбкой.
До парня наконец доходит, что смеяться можно, и он послушно смеется. Бедолаге так хочется, чтобы его любили, у кого-то другого это желание выглядело бы жалко и позорно, но Райте такой славный малыш, что ему я могу простить что угодно.
– Вице-король на нашей стороне, Кейн, – серьезно напоминает он. – Это он решил вернуть тебя, чтобы спасти эльфов от Паллас…
– Не напоминай, – отвечаю я. В животе что-то мерзко скребется. – Я справлюсь… но только если не буду думать об этом слишком много.
Губы Райте растягиваются так, словно он запихнул в рот карандаш горизонтально, бледные глаза вспыхивают.
– Ты все еще любишь ее. После всего, что она сделала, и всего, что еще сотворит, если мы не остановим ее.
Во рту скрипит пепел.
– Не так легко перестать любить, малыш. Я сделаю то, что должен. Но радоваться этому не стану.
Он кивает:
– Пойдем навестим вице-короля. Ритуал начнется в полночь, и он хочет видеть тебя там.
– Это мне тоже не понравится.
Пальцы мои впиваются в онемевшие бедра. Нажатие чувствуется с трудом. Неумолимые законы физики Надземного мира отключили мой шунт, и ноги я ощущаю едва-едва, но почему-то легкий щипок вызывает резкую неожиданную боль, и, отпустив ногу, я вижу на кожаной штанине темные влажные пятна, а ладонь мою покрывает какая-то липкая дрянь. Я поднимаю ладонь к лицу и щурюсь в попытке разглядеть мерзкие сопли при свете ламп.
– Что за хрень?
Я почти уверен, что не обмочился, – частичная регенерация нервных волокон сохранила контроль за сфинктерами, если только долбаный шунт не пытается им помочь, – а сопли пахнут лекарствами. Похоже, мазь с антибиотиками. Я протягиваю Райте измаранную ладонь.
– Что такое? Кто мне изгваздал этим ноги? Разыграть меня вздумали, пока я спал?
Теперь боль начинает просачиваться в сознание: ноют руки, и спина, и бок до самой поясницы – боль сильная, жгучая, как после глубоких ожогов, когда мерещится, будто тебя до сих пор поджаривают изнутри. А вместе с болью накатывает дикарский, бестолковый ужас… словно кто-то решил забросать меня раскаленными камнями в то время, как в глотку лезет скользкий, холодный удав, чтобы клубком свернуться под ложечкой.
Я отираю руки, пытаясь содрать с них мерзкую слизь и не вытошнить несколько ярдов чертова удава…
И Райте снова спасает меня прикосновением и добрым словом:
– Нет, Кейн, все в порядке. Ты просто обжегся немного, вот и все. Ничего серьезного. Покуда ты спасал М… Тан’элКота, помнишь? Но ожоги уже обработаны и совсем не болят. Вспомнил?
– А… да, теперь вспоминаю.
Я стискиваю виски обеими ладонями. Боль утихает так же быстро, как возникла.
Должно быть, нервное.
– Странно… никак не могу все в голове по полочкам разложить, – медленно, хрипло бормочу я. С трудом удается шевелить губами. – Не вспомню, правда был тот пожар или это всего лишь сон. То кажется, что все было взаправду, а сейчас даже не скажу…
– Взаправду, – уверяет Райте. – Все записано.
Голос его звучит странно, знобко, будто дрожит от похоти, и в то же время довольно – как будто он готов кончить от какой-то мерзости. Я хмурюсь. Он не замечает.
Прищелкивает пальцами, и четверо носильщиков – широкоплечие послушники из Посольства в Терновом ущелье – взваливают на плечи мой паланкин. Райте сам распахивает двустворчатые двери вагона, откидывает складную лесенку, и мы вшестером направляемся в Палатин.
Даже сейчас, ближе к полуночи, город шумит. Два года назад здесь был именно лагерь, горстка палаток и пара здоровенных ангаров из рифленой жести, – центральный перевалочный пункт для продукции многочисленных рудников, расползшихся по восточному склону перевала. Теперь он превратился в натуральный, зуб даю, городок Дикого Запада: два отеля, двойной ряд салунов и бардаков на главной улице, амбары и конюшни; даже вокзал вырос втрое – железнодорожные ветки пересекают холмы на много миль от города. Напротив вокзала здоровенный плакат на фанерной будке провозглашает ее редакцией печатного органа компании «Надземный мир» – «Палатинского трибуна».
Представляю себе завтрашние заголовки: «КЕЙН УБИВАЕТ БЕЗУМНУЮ БОГИНЮ», «ВЕРНУВШИЙСЯ ГЕРОЙ ПОМОГАЕТ АРТАНЦАМ СПАСТИ МИР».
Становится совсем дурно.
Над улицами шипят газовые фонари, выкрашивают лица горняков, шлюх, горожан одинаковой трупной, зеленоватой бледностью. Носильщики волокут меня по главной улице – широкой полосе, покрытой черной грязью пополам с навозом; уже на полпути к отелю дым и гарь печей и домен густо присыпают мою кожу жирной черно-бурой пылью. В воздухе пахнет серой.
Райте проводит нас внутрь, мимо стойки, прямо как из старого фильма, через тесный маленький салун, где одинокий бармен читает свежий выпуск «Трибуна», настоящую старомодную газету, напечатанную чернилами на выбеленных опилках, даже не подняв на нас взгляда. За следующей дверью – отдельная комната, где вокруг массивного обеденного стола, рассчитанного не меньше чем на шестерых, расставлены грубо сработанные, но на вид удобные диваны.
На дальнем конце стола восседает, раскинув перед собою веер бумаг, Винсон Гаррет. Когда мои носильщики протискивают паланкин в дверь, он поднимает глаза и приветственно кивает Райте.
– Превосходно, – бормочет он про себя, потом смотрит на меня. – Спасибо, что пришел, Хари. Как тебе известно, без твоей помощи мы не сможем, полагаю, избавить этот мир от твоей супруги. Отсюда мы, если ты не против, отправимся прямо на ритуал.
Я снова потираю виски – мир вокруг опять расплывается, как в кошмаре, когда не понимаешь, что творится вокруг, но точно уверен, что в происходящем есть определенный смысл.
– Как-то странно себя чувствую здесь, – говорю я. – Не знаю почему.
– Разумеется, – с сочувствием замечает Гаррет. – Думаю, здесь можно сделать обрыв и возобновить запись незадолго до ритуала.
– Что? Обрыв? Запись?.. О чем ты болтаешь?
Гаррет кивает Райте, и тот приказывает носильщикам посадить меня в конце стола и подождать за дверью.
– А дверь закройте, – коротко добавляет он. – То, что будет сказано в этой комнате, вам знать необязательно.
Четверо монахов касаются кончиками пальцев лба в знак повиновения и гуськом выходят из комнаты. Закрыв дверь.
Губы Гаррета превращаются в горизонтальную черту, и он поднимается на ноги со зловещим изяществом выпи.
– Полагаю, наручники будут к месту, – замечает он, огибая стол.
Голова его склонена к плечу, словно Администратор одним глазом высматривает рыбу на мелководье.
Райте вытаскивает откуда-то пару белых пластиковых наручников.
– Кейн, не шевелись.
Двигаясь так медленно и уверенно, что мне и в голову не приходит отмахнуться, он пристегивает мое левое запястье к подлокотнику кресла и затягивает ленту.
– Ну, Райте, это уж слишком, – хмурюсь я. – Дружба дружбой, но связывать себя я даже жене не позволяю…
Я пытаюсь шутить, но скользкая змея уже пытается заползти обратно в глотку. Башка ее давит на легкие, мне не хватает воздуха. Я посмеялся бы, но боюсь трусливо заблеять – тогда я пойму, насколько на самом деле испуган, а к таким потрясениям я определенно не готов.
Райте затягивает вторую ленту вокруг моего правого запястья вместе с подлокотником. Гаррет берет со стола стопку белых картонок, переворачивает верхнюю и читает.
– Ладно, – кивает он своим мыслям. Смотрит на меня. – Думаю, мы готовы.
Ловлю себя на том, что машинально проверяю наручники на прочность.
– Какого хрена тут творится?
Гаррет взвешивает в руке колоду карточек.
– Мне даны весьма конкретные инструкции, Хари. Я намерен выполнить их со всей возможной точностью, как это у меня в обычае. Признаюсь, что смысла в большинстве их я не вижу, но это, пожалуй, и необязательно. Основное требование – ты должен вполне ясно осознать свое положение.
– Тогда тебе долго придется объясняться.
Он демонстрирует полный набор белых, слишком крупных для его тощей физиономии зубов.
– Ваше превосходительство!
Райте открывает мешочек, которого я при нем прежде не видел, и вытягивает оттуда рулон блестящей сетки. Когда он разматывает ее, я понимаю, что сетка серебряная – в точности как та, которой я накрыл Ма’элКота на стадионе Победы столько лет назад.
– Ты знаешь, что это такое, Кейн? – спрашивает он.
Я пожимаю плечами. Наручники при этом врезаются в запястья. Больше не буду.
Улыбка Райте похожа на лезвие.
– Ты знаешь, что я с ней намерен делать?
– Меня это должно интересовать?
Приходит очередь Райте пожимать плечами. Дышит он неровно и вообще похож на девственника, впервые увидавшего женскую грудь.
Словно матадор свой плащ, он набрасывает сетку мне на голову.
Сеть обрушивается на меня, как ведро ледяной воды, так быстро и сильно, что я не успеваю ощутить, какова она на ощупь – холодная или горячая, и судорожно хватаю ртом воздух. Я замираю, бормоча что-то нечленораздельное, и комната вспыхивает белым, словно кто-то сунул мне в череп магниевую вспышку, а потом эта сволочь такими же вспышками поджигает напалм, которым обмазаны мои ноги и спина, и я весь горю, кожа трескается, причиняя невыносимую боль, чувствую запах жареного мяса и ледяное прикосновение спирта к обугленной коже…
Передо мной стоит незнакомец в алой сутане монастырского посла; лицо его похоже на замшевую маску, местами приклеенную к костям, а в иссиня-белых глазах полыхают отсветы того же пламени, что оставило на мне эти ожоги.
– Кто… – с трудом выдавливаю я. – Кто ты такой?
– Ты меня не узнаешь, Кейн? – цедит он сквозь зубы и хищно скалится.
Наклоняется ко мне, будто собирается впиться клыками в лицо. Тянет скрюченные когтистые пальцы к ребрам, задевает серебряную сетку, рубаха трет обгорелую кожу, и я дергаюсь от новой боли.
Низкий злобный голос незнакомца обжигает не меньше взгляда:
– Я твой лучший друг.
– Помню… я помню… – Голос мой рвется, словно тряпица. – Помню, как проснулся… в поезде, и ты… ты…
– Очарование наложено на твою Оболочку. Для этого ты не обязан быть в сознании, – скрипит он с той же едкой ухмылочкой. – Твой разум, как и твоя Оболочка, – всего лишь сплетение токов Силы. В тот же миг, как я сдерну с тебя сетку, шаблон Очарования наберет Силу из окружающей среды, и ты будешь любить меня как сына и доверять мне как отцу.
– Зачем… ты так… со мной?..
– Полагаю, на этот вопрос могу ответить я, – замечает Гаррет. Он пристраивает задницу на краю стола и дарит мне один из тех сочувственных взоров, которые Администраторы разучивают перед зеркалом и приберегают для тех, кого собираются втоптать в дерьмо. – Но прежде чем дать ответ, я хотел бы добавить кое-что от себя. Ты мне никогда не нравился, Майклсон. Ты позор всей касты – ты всегда пользовался нашей компанией для достижения собственных целей, вместо того чтобы служить ей. Ты эгоистичен, самовлюблен и груб. Ты ставишь собственное суждение выше суждений начальства. Я знаю, что и ты меня недолюбливаешь и никогда не любил. Однако при всем этом я должен заверить тебя, что доставшаяся мне задача не принесет мне радости. Ничего личного, Майклсон.
Проступивший от боли на лбу пот катится в глаза, обжигая, и лишняя капля муки чуть не сводит меня с ума. Я едва сдерживаюсь, чтобы не завыть, как раненый пес. И, стиснув зубы, складываю губы в улыбку.
– Просто… выполняешь приказ, да?
– Я пытаюсь достойно исполнить возложенные на меня обязанности, – чопорно соглашается Гаррет. – Ничего личного, да?
– В жопу «ничего личного»!.. Личное – это все. – Я указываю подбородком на Райте. Тот наблюдает за моими мучениями, и лицо его кривится от жуткого голода. Не знаю, отчего это с ним, но я буквально вижу, как ненависть пышет из него, как жар от расплавленного асфальта. – Спроси его. Он знает. Вижу.
Взгляд Райте не отрывается от моего лица. Он упивается зрелищем, как пустыня пьет бурю.
– Продолжай, – бросает он.
– Ну ладно. Тогда так… – Откашлявшись, Гаррет вновь заглядывает в верхнюю карточку. – Первое, что ты должен понять, Майклсон: мы собираемся убить твою жену.
Я знал, что этим кончится, и все равно меня словно по яйцам пнули. Продолжаю улыбаться: подавитесь! Я и так свои яйца еле чувствую.
– Попытайтесь.
– Мм, не только. Сделаем. А ты нам поможешь.
– А потом ты проснешься?
– Тебя отнесут к источнику на горе Резец и там омоют водой. Это привлечет внимание Паллас Рил. Она прибудет туда – и умрет.
– Ее не так просто убить.
– Полагаю, ты удивишься.
Он глядит на меня, будто ждет ответа, но я только смотрю, как бьется жила у него на шее, и скалю зубы.
– Также тебе интересно будет узнать, – продолжает он, кашлянув в кулак, – что своей гибелью она примет на себя всю ответственность за эпидемию ВРИЧ. Сюжет уже расписан: эпидемия была террористическим актом со стороны Паллас Рил, направленным на то, чтобы восстановить общественное мнение против компании «Надземный мир».
– Херня. Никто не купится.
– Купятся как миленькие. У нас найдутся документы, подтверждающие, что в прошлом у нее была связь – полагаю, ее придется назвать романтической – с неким Администратором по имени Керри Вурхис…
– Главой отдела опасных биоматериалов? Но Вурхис же баба…
– И лесбиянка, – уточнил Гаррет с профессорским блеском в глазах. – Да. Это будет особенно пикантный поворот. Мисс Вурхис… как это называется – совесть замучает? И в своей предсмертной записке она признается во всем, включая соучастие Паллас Рил. Мисс Вурхис при пособничестве удачно подвернувшейся группы экотеррористов, которую мы создадим ради такого случая, устроила также и ловушку, едва не погубившую тебя вместе с Тан’элКотом. Однако тебе удалось спастись исключительно зрелищным образом – я уже видел запись, и Приключение получится просто восхитительное.
– Это же бессмыслица, – говорю я. – С какой стати…
– Смысла и не надо искать, – бесстрастно замечает Гаррет. – Собственно говоря, бессмыслица даже лучше, особенно несколько театральная, – ты, Хари, должен понимать это лучше любого другого. Таким образом, десятки соперничающих теорий станут сотрясать Сеть на протяжении недель, месяцев, быть может, лет. И некоторые из этих предположений будут логичнее, вероятнее, осмысленней истины. В этом и заключается общественная полезность «теорий заговора». Если кто-то по случайности и натолкнется на истину, та утонет в потоках мнимых заговоров, один невероятней другого. Идеальная маскировка.
– Поклонники Паллас никогда не примут…
Гаррет отмахнулся:
– Паллас Рил обезумела, ты не забыл? Тяжесть невероятной власти свела ее с ума. Это культурная традиция: великие властители становятся как боги, великие властительницы сходят с ума и становятся погубительницами, которых, в свою очередь, должны сразить их возлюбленные. Общественность уже готова в это поверить: в конце концов, это была постоянная тема определенного рода развлечений на протяжении трех сотен лет.
– Никто в это не поверит, – твержу я, но уже не так убежденно.
Поджав губы, он разводит руками и печально вздыхает: мудрец, видевший все и слегка озадаченный банальностью увиденного.
– Большинство людей, – замечает он, будто извиняясь, – готовы поверить в любую глупость, нелепость или ересь, лишь бы она не противоречила тому, что они зазубрили в детстве.
И это до такой степени правда, что во рту у меня прорастает полынь.
– В конечном итоге они поверят, – неторопливо, с жеманным, утонченным садизмом произносит Гаррет, словно может причинить мне больше страданий, если будет выдавать их по капле, – потому что поверишь ты. – Несколько секунд я стараюсь проглотить комок холодной овсянки, который был моим сердцем. И пока я этим занимаюсь, Гаррет продолжает с гнусной улыбочкой сплетника, готового поделиться особенно постыдным слушком: – Подозреваю, ты еще не понял, что ты в эфире.
В голове у меня снова вспыхивает магний, и комнату заливает белый свет. Я знал – я точно знал откуда-то, потому что читал актерский монолог, даже не задумываясь об этом.
Черт, я и не перестаю…
– За аудиторию свою не волнуйся, Хари. Нет у тебя аудитории. Позволю заметить, Студия уже выяснила, что бывает, когда пускаешь тебя в прямой эфир.
Он вытаскивает из-под стола, за которым восседал, черный чемодан с двумя металлическими рукоятками – не то медными, не то позолоченными. Взгромоздив ящик на столешницу, Гаррет поворачивает его ко мне стеклянисто-гладким боком, похожим на экран.
– Думаю, ты не знаком с устройством, на основе которого создан этот блок, – замечает он. – Туземцы называют его Артанским зеркалом. По природе своей оно крайне схоже с обычным наладонником, но работающим не при помощи квантовых электромагнитных эффектов, а на токах Силы. Суть в том, что это устройство питается от гриффинстоуна. До тех пор, покуда гриффинстоун сохраняет… мм… пожалуй, следовало бы сказать «заряд», устройство будет записывать передачу с твоего имплантата. Это, в некотором роде, усовершенствование «глубокого погружения»: поскольку запись производится на отдельный блок, нам не придется возвращать после казни твою голову. Собственно говоря, устройство это магическом образом связано с аналогичным ему в Терновом ущелье, на Полустанке, так что, хотя физически ты находишься здесь во фримоде, группа избранных – скажем, цензоров – на Земле будет следить за событиями в реальном времени. Полагаю, твой бывший Патрон, праздножитель Вайло, находится в их числе.
Вспышки в черепе становятся все ярче, их шипение выталкивает голос Гаррета куда-то в верхний диапазон, так что он звучит пронзительно и звонко, будто из глубокой алюминиевой канистры.
– Можешь говорить что угодно и думать что угодно; нужные кадры будут подклеены к записям камер безопасности, запечатлевшим спасение Тан’элКота, – история начнется впечатляющим аккордом. А все, чего не одобрит Совет, из финальной версии будет вырезано.
Вырезано…
Финальная версия…
Гаррет и Райте одинаково откидываются назад, сложив руки на груди, и ждут, пока до меня дойдет. Они поймают Шанну на меня, как на живца, чтобы я мог видеть, как она умрет. Все запишут.
И будут продавать.
Все перед моими глазами растворяется в белом пламени, и на свете не остается ничего – только гнев.
– Должно быть, пощипало изрядно, но теперь ожоги тебя не так беспокоят, верно?
Райте снимает с меня сетку и снова убирает ее в мешок.
Я киваю:
– Да, Райте, спасибо.
Мой лучший друг наклоняется ко мне, кладет теплую ладонь на плечо, а свободной рукой срезает наручники, пристегнувшие мои запястья к подлокотникам.
– Мы же не станем говорить, что случилось в этой комнате, верно? Никому от этого лучше не будет, тебе – в первую очередь.
– Ты прав, – отвечаю я, кивнув снова.
Очень внимательный парень; кое-что он понимает быстрее меня.
– Ты даже думать об этом не захочешь. Лучше думай о работе, которая тебе предстоит. Лучше забудь обо всем, что здесь было сказано, пока я не дам тебе знак. Столько раздумий… они тебя только встревожат зря. Мы же не хотим, чтобы ты попусту изводился, верно?
– Да, Райте, ты, как всегда, прав, – отвечаю я, благодарно сжимая его плечо освобожденной рукой. – Спасибо, малыш. Ты мой лучший друг. Мне чертовски повезло, что у меня есть ты, повезло как никогда в жизни.
В льдистых глазах вспыхивает улыбка.
– Повезло? Удача тут ни при чем, – говорит он. – Это судьба.
Кратер имеет в поперечнике добрую сотню ярдов – округлая вмятина на вершине холма в четверти мили от окраин Палатина. Мне кажется, он метеоритный; я не геолог, но эти горы не вулканического происхождения, а кроме того, зев вулкана не может быть таким ровным – словно параболический отражатель.
Звезды сияют над голым холмом. Деревья, и кусты, и трава, и прочая хрень – все выгорело до мелких ломких угольков, до черной земли, и недавно, судя по тому, что все вокруг до сих пор воняет керосином.
В центре чаши стоят стальные леса в два этажа, высотой в несколько ярдов каждый. На нижней платформе расположен алтарь, и на нем какой-то парень проводит ритуал жертвоприношения; жертвы – цыплята, козлы и прочая недорогая живность. Парень совершенно наг, но, несмотря на холодную ночь, истекает потом, потому что земля под лесами покрыта толстым слоем тлеющих углей, куда он швыряет обескровленные тушки.
На лице его я замечаю гримасу. Похоже, парень в своем деле новичок, и кровь в таком количестве его пугает, но он продолжает читать заклятия – крепкий малыш. Голос его едва слышен за нервным квохтаньем и испуганным блеянием, а то, что мне удается разобрать, непонятно. Слетающие с его губ звуки трудно назвать словами… во всяком случае, человеческими.
На той же платформе рядом с заклинателем валяется другой юноша. Он только начинает пробуждаться от наркотического сна, чтобы обнаружить, что лежит голым и связанным тонкой впивающейся в тело проволокой.
– Грег! – окликает он коленопреклоненного у алтаря юношу. На расстоянии полсотни ярдов, разделяющих нас, едва можно разобрать, что он говорит. – Грег, в чем дело? Что ты творишь? Почему меня связали?
Он скорее озадачен, чем напуган.
Это ненадолго.
Говорит он по-английски. Я совершенно уверен, что это важно, но почему – никак не припомнить.
Над лесами полыхают пять длинных факелов, вздетых на стальные шесты примерно на одинаковом расстоянии от края кратера и от круга горящих углей. Между шестами натянуты толстые канаты из стальной проволоки – волокна ее блестят в неверном свете. Канат перекинут от шеста к шесту, высоко над голой почерневшей землей, и затем обвивает пять столбов. С того места, где сижу я в своем паланкине, – на кромке кратера – пять факелов и канат образуют явственно зримый узор, подвешенный над алтарем.
Пентаграмма.
На верхней платформе под лучами равнодушной луны покоится обнаженное тело Берна. Парик сдернут с его голого черепа, грудь и пах выбриты. На нагой мертвой плоти начертаны сложные, переплетающиеся узоры, чьи линии блестят в лунном свете, точно серебро.
Парень на нижней платформе перерезает глотку воющей кошке, отчего визг ее сменяется булькающим звуком, и швыряет ее, еще живую, в угли. Двое монахов-носильщиков отворачиваются – любители животных, не иначе.
Все четверо охранников… я хочу сказать, артанских стражников… не сводят с кратера глаз. Лица их незримы под покрытыми копотью забралами и антимагическими серебряными накладками. Это ощутимо и неприятно напоминает мне о социальных полицейских. Не могу сказать, почему эта мысль меня так тревожит.
Что-то насчет Социальной полиции… нет, не вспоминается никак.
Райте стоит рядом со мною, тоже жадно вглядывается в кратер, слизывая с губы испарину. Гаррет по другую сторону просто нервничает. На спине у него висит меч Берна – Косаль. В этом клинке хранится столько волшбы, что, если опустить его в кратер, он на фиг снесет весь ритуал призыва. Перевязь меча на одежде вице-короля Артана выглядит нелепо. Гаррет то и дело проводит под ней пальцем, будто перевязь здорово трет.
Очень на это надеюсь.
– Грег, нет… что ты делаешь? – спрашивает связанный мальчишка в кратере.
Глаза его распахнуты так широко, что мне отсюда видны белки.
Много-много лет назад, в самом начале своей карьеры, я подрабатывал, собирая тела для работных мертвяков в Анхане. Работа пошла насмарку, а мне довелось увидеть, как пара моих недавно откинувшихся подопечных выплачивала долги натурой, после смерти. То, что я вижу, не слишком похоже на заклятие оживления, и я прямо об этом заявляю.
Гаррет кивает, глядя в свои карточки.
– Это, строго говоря, вовсе не заклятие, – замечает он, ни к кому конкретно не обращаясь.
На миг наши взгляды встречаются, потом он кашляет в ладонь и нервно поправляет галстук, словно жертва внезапного сетервью.
– Э-э-э… высокое содержание металла в слагающих кратер породах… э-э-э… превращает его в рефлектор Силы, – читает он. – Э-э-э… комбинация заклинаний, магического резонанса силовых токов внутри кабельной пентаграммы и, безусловно, эманации боли и ужаса, которые молодой Проховци вызывает у своих жертв, привлечет Силу внешнюю. Когда она, внешняя Сила, приблизится, чтобы кормиться, кратер сосредоточит ее присутствие, направляя в точку фокуса – туда, где находится юноша, проводящий… э-э-э… ритуал. Таким образом Проховци произведет перенос сознания – так сказать, поцелуй жизни, хе-хе – в труп… э-э-э… святого Берна на верхней платформе.
– Демон… – медленно повторяю я, перекатывая слово на языке, пробуя на вкус. – Вы собрались скормить мою жену демону. Не уверен, что мне это нравится.
– Тсс, – шепчет Райте. – Ты прерываешь его экспозицию. – Английское слово он произносит со слабой усмешкой, будто слегка гордится тем, что знает его.
– Хм-ф, – мычит Гаррет, заглядывая в следующую карточку. – Интересно.
Грег Проховци в кратере бьет козла ножом под ребра, вспарывает брюхо до самого таза и сталкивает тушу вниз, в угли. Кишки соскальзывают вслед, оставляя на платформе широкую полосу кровавой слизи. Меня тревожит почему-то, что я знаю имя тауматурга, – откуда? И второй парень, тот, что лежит рядом связанный, – его голос мне тоже знаком…
Гаррет отрывает взгляд от своих карточек:
– Вот это может быть тебе интересно, Майклсон. Тут сказано, что Силы внешние – как вы их зовете, «демоны», – в сущности, не вполне разумны. Как и сам Чамбарайя, они по природе своей безличны; просто… мм… «энергетические поля приблизительно совпадающих тропизмов, обретающие разум и волю только при взаимодействии с нервной системой живого существа». Ничего себе фразочка. Таким образом, труп Берна станет, грубо говоря, аналогом Паллас Рил – как тут сказано, «фокальным узлом сознания». Однако… э-э-э… демон – создание иного порядка, и его присутствие Паллас – или Чамбарайя, или они оба – не обнаружат.
– М-да, – тяжело роняю я. – Очень интересно. Знаешь что? Ты говоришь в точности как долбаный Тан’элКот.
– Да? – с улыбкой отзывается Гаррет, складывая карточки. – Ну-ну.
Проховци с платформы поет все громче, подтаскивая второго парня к краю.
– Грег, пожалуйста!.. – умоляет связанный, рыдая в голос. – Пожалуйста, Грег! Господи, ты же не можешь!.. Грег, бога ради, мы же вместе прошли школу, Консерваторию, господи Иисусе, ты бы никогда экзамен по вестерлингу не сдал…
– Студенты, – бормочу я под нос. – Они оба студенты-тауматурги.
Точно. Связанный – это Ник Дворжак с курса прикладной магии. А второй – Грег Проховци – из той же группы. Я прервал их занятие только позавчера, когда все закрутилось…
Это так важно? Почему у меня в голове мысли не сходятся? Почему мне все время кажется, будто я о чем-то забываю?
Проховци словно не слышит мольбы Дворжака. Закатив глаза, он под непрестанный вой заклинаний волочет несчастного к краю платформы. Я морщусь – даже для меня это чересчур.
– Человеческое жертвоприношение? – интересуюсь я.
Райте невозмутимо кивает:
– Ученики чародеев для этой цели подходят лучше всего: их Оболочки хорошо развиты и достаточно ярки, чтобы привлечь Силы внешние, но они еще не овладели достаточно магией, чтобы защититься.
– Кроме того, – добавляет Гаррет, – это очень зрелищно.
Проховци не режет парня – просто сбрасывает пинком с платформы. Дворжак с воплем падает в горящие угли. Там невысоко, футов десять, – при падении он даже не потерял сознания. На несколько секунд у него перехватывает дыхание, но, едва набрав в грудь воздуха, он начинает выть, катаясь по углям, извиваясь и дергаясь, пытаясь выползти из ямы, но со связанными руками и ногами у него нет ни шанса. Он уже настолько обгорел, что все равно не жилец.
Вскоре силы его покидают, и парень только подергивается беспомощно. Плоть буреет и размягчается, лопается обугленная кожа, и вытекает кипящий жир, жидкость в брюшной полости доходит до кипения, и живот взрывается.
В этот момент Проховци напрягается. На шее его проступают жилы, нижняя челюсть выдается вперед. Двигаясь медленно и дерганно, как марионетка в неловких детских руках, он карабкается на верхнюю платформу, к нагому трупу Берна.
Я никак не перестану хмуриться – уже лоб болит от натуги. С того момента как я проснулся в поезде, меня что-то тревожит, и я решаю наконец спросить прямо.
– Знаешь, – замечаю я как бы между прочим, – мне это все кажется странным. Тебе никогда не снилось, будто ты делаешь что-то и сам не понимаешь, какого рожна? Я пару раз приложился головой – не знаю, может, сотрясение заработал, – и теперь у меня что-то в мозгах не стыкуется. Не поможешь?
– Разумеется, – отвечает Райте. – Я для того и пришел, чтобы тебя успокоить.
– Ладно. Отлично. Тогда по порядку. Так, Паллас сама сотворила здесь ВРИЧ, да?
– Верно.
– Чтобы опозорить… э-э-э… артанцев. Выставить их в дурном свете, чтобы они перестали перекапывать горы и все такое, верно?
– Именно так. – Он кивает.
– А вы здесь при чем?
– Я?
– Да. Монастыри. Каким образом посол Монастырей оказывается… – я проглатываю слово «прихлебатель» – не хочу ранить его чувства, – сотрудником компании «Надземный мир»?
Райте бросает короткий взгляд на склонившегося к нам хмурого Гаррета.
– Ваша компания обратилась к нам за помощью, – без запинки отвечает он. – Тебе известно, какой опыт общения с мятежными богами накопили Монастыри, – как ты должен помнить, сам Джанто Основатель принимал участие в восстании своего брата Джерета Богоубийцы. Первоначально Монастыри были основаны для того, чтобы противостоять вмешательству своевольных богов в дела людей, ибо это служит обычно умалению нашей расы в целом.
Он разводит руками в попытке изобразить добросердечного мудреца – непростая задача для юноши с лицом моджахеда-фанатика: выдубленная кожа и побелевшие на солнце глаза.
– Мы, подданные Монастырей, – просвещенные люди, Кейн. Предрассудки черни не трогают нас. В прошлом мы противостояли компании, поскольку та была тесно связана с Актири, – но вовсе не потому, что действительно почитали Актири за бесов. Демоны, – он кивает в сторону кратера, где нагой Проховци лежит на верхней платформе, обняв труп Берна и целуя ледяные мертвые губы, – нечто совсем иное. А ныне Монастыри и компания нашли общую цель, общий интерес: спасение человечества – и всего мира – от опустошения, чинимого безумной богиней.
– Да-да, понял, – перебиваю его я. – Наверное, просто вылетело из головы, как тебе удалось меня на это подбить.
Гаррет смотрит на Райте широко открытыми глазами:
– Ты клялся, что никаким образом…
Мой лучший друг обрывает его, проводя ребром ладони по горлу, и улыбается мне:
– Я тебя не вполне понимаю, Кейн.
Пожимаю плечами:
– Даже неловко просить… но ты не повторишь для меня все по складам еще раз? Почему я решил помочь тебе убить мою жену?
– По складам? – недоуменно блеет Гаррет. – Каким складам? У тебя есть выбор?
– Ну знаешь, – отвечаю я, разводя руками. Мне правда неудобно повторять очевидное. – Выбор есть всегда…
Я делаю жест в сторону Гаррета. Райте больше не улыбается. Только смотрит на меня с холодным интересом, словно на необычную и, возможно, опасную козявку.
– Это единственный способ спасти мир, – произносит он.
– От чего?
– От Паллас Рил. От ВРИЧ.
– Вот тут-то я и перестаю видеть смысл.
Глаза Райте западают глубоко-глубоко, голос становится осторожно нейтральным:
– Да?
– Ну, мне кажется вот что: если она угрожает целому миру, чтобы прекратить горные работы, – рассудительно замечаю я, – достаточно их прекратить, и она перестанет угрожать.
– Прекратить добычу полезных ископаемых? – Гаррет так потрясен, что едва может возмущаться. – Ты представляешь себе, сколько это будет стоить?!
– Молчи, идиот! – скрежещет Райте, но уже поздно.
– Ты хочешь сказать, будто я решил, что ваши прибыли мне дороже жизни Шанны? Тебе не кажется, что это… – я пытаюсь подобрать достаточно мягкое слово, – маловероятно?
Несколько секунд тишину нарушают лишь стоны одинокого любовника с платформы над кратером и металлическое позвякивание со стороны артанских стражников – при одном взгляде на физиономию Гаррета те взялись проверять оружие.
– Э-э-э… – Гаррет с отчаянием смотрит на Райте.
– Нет-нет-нет, это далеко не все, – решительно вмешивается мой лучший друг. – Она безумна, Кейн. Останавливать работы бесполезно – она окончательно сошла с ума, помнишь?
– Ага. Но это же не повод ее сразу убивать.
На какой-то миг теряется и Райте; они с Гарретом переглядываются и молчат.
Я протягиваю руку, касаюсь плеча Райте:
– Расслабься, малыш. Я не хочу сказать, что ты был совсем не прав. Но это все слишком… поспешно, тебе не кажется? Может, мне лучше сначала поговорить с ней?
– Нет, Кейн, нет. Это слишком опасно, – твердо отвечает Райте. – Она слишком опасна. Ее следует уничтожить – сейчас, пока это еще в наших силах. Это единственный способ быть уверенным.
– В чем?
– В том, – отвечает он с едва скрываемым раздражением, словно устал разъяснять очевидное, но не желает меня обидеть, – что она никогда больше не станет угрожать Будущему Человечества.
От того, как он проговаривает последние слова, мне становится совсем грустно.
– Ладно, понял. Ты говоришь, что я согласился помочь вам убить ее, потому что это единственный способ спасти род людской. Верно?
– Ну… да, – отвечает он как-то неуверенно, но, видно, фраза ему нравится, потому что он повторяет ее и уже определенно всерьез: – Да. Будущее Человечества зависит от тебя, Кейн.
И на какой-то миг я чувствую это бремя: множество судеб, взваленных на мои плечи. Тяжесть грядущего ломает мне хребет, как трескается нижняя кромка ледника под весом миллионов тонн снега.
Вот только…
Я вздыхаю, качаю головой и расправляю плечи, невольно пожав ими чуть-чуть.
– Будущее Человечества, – извиняющимся тоном отвечаю я ему, – может идти в жопу.
И Райте с Гарретом хором недоуменно переспрашивают:
– Что?!
– Слишком оно абстрактное, – отвечаю я, разводя руками в поисках если не сочувствия, то понимания. – Оно… безличное, вот. Вся эта хрень про «не рожденные еще поколения» на меня не действует. Я должен убить собственную жену ради людей, которые, вероятно, мне бы даже не понравились?
– Но… но…
Я качаю пальцем перед носом вице-короля:
– Вот спасу я всю эту толпу, а они все окажутся вроде нашего Гаррета? – Меня передергивает. – Брр. Нет уж. Лучше всем сдохнуть.
– Ты не можешь… – бормочет Райте.
– Вот и я о том же: не могу. И не буду.
– Нет… нет, я имел в виду…
– А отказаться – могу. Почему нет?
– Потому что… потому что… – Он мучительно ищет слова, будто боится ляпнуть что-то неуместное. – Потому что ты обещал, – произносит он наконец. – Ты поклялся, Кейн.
– Извини, – говорю я вполне искренне. – Жаль тебя подводить, малыш. Но придется тебе как-то обойтись без меня.
– Вот и все твое хваленое колдовство! – фыркает Гаррет.
– Это невозможно. – Райте хмурится. Потом склоняется ко мне, пристально глядя в глаза, будто пытается загипнотизировать своими блеклыми очами. – Я прошу тебя, Кейн. Я, Райте. Сделай это для меня.
– Слушай, малыш, друг ты мне или не друг, но лучше на меня не дави.
Губы Райте беззвучно шевелятся. Потом он просто качает головой и вздыхает, признавая свое поражение, смешанное неким образом с невольным восхищением:
– Поразительно.
Глядя на него, я чувствую себя так, словно пробуждаюсь от сна, – начинают болеть ожоги, и на память приходят смутные обрывки разговора на палатинском постоялом дворе.
Сердце мое жжет огонь, но я улыбаюсь.
Не стоит предупреждать их сверх возможного.
– Бесполезно, Райте, – говорит Гаррет. – Теперь сделаем по-моему.
– По-твоему? – вмешиваюсь я.
– Твое сотрудничество, – сдавленно произносит он, – было бы крайне желательно, но можно обойтись и без него. Мы просто свяжем тебя и бросим в родник. Уверен, твоя жена прибудет вовремя, чтобы спасти тебя.
Райте мрачнеет:
– Возможно, не прямо в воду, а на берег. Если он утонет, богиня может не явиться вовсе. Ценность его как наживки прямо связана с жизнью. Мертвый он бесполезен.
– Тогда на берег. – Гаррет в очередной раз поправляет перевязь Косаля и нетерпеливо заглядывает в кратер. – Что они там копаются? Эта перевязь меня удавит.
Значит, мертвый я бесполезен?
Решение приходит ко мне почти сразу. Я не против смерти. Я привыкал к этой перспективе очень давно. План составляется еще быстрей.
Очень просто заставить кого-нибудь тебя грохнуть.
Я умильно улыбаюсь Гаррету.
– Винс, ты никогда не следил за моей актерской карьерой? – интересуюсь я дружелюбно.
– Я… знаком с твоими работами, – отвечает Гаррет, глядя на меня с подозрением. – Поклонником не был – насилие меня не привлекает.
– Возможно, на вопрос викторины ты все же сумеешь ответить. Или нет? Простенькая викторина на тему деяний Кейна, чтобы скоротать время в ожидании демона.
– Едва ли…
– Сколько в среднем, – спрашиваю я, по-учительски воздев палец, – проживет урод, который хочет покуситься на Паллас Рил?
– Ты мне угрожаешь? – Гаррет делает шаг ко мне. – Ты? Калека? Или ты обезумел? Ты даже встать не можешь!
– Да, вопрос был с подвохом, – признаюсь я, наклоняюсь вправо и, развернувшись в кресле, хватаю его за запястье левой рукой. Он не успевает еще осознать, в какую переделку попал, а я уже заламываю ему руку и бросаю его лицом себе на колени, потом перехватываю левой перевязь Косаля, одновременно ломая запястьем его гортань, в то время как локоть правой втыкается ему между лопатками. – Но после тебя среднее значение определенно понизится.
Артанские стражники верещат что-то: чтобы я перестал, и отпустил его, и все такое, – и я слышу щелканье затворов, когда на меня наводят автоматы. На миг напрягаюсь, ожидая, что мир растворится в пламени дульных вспышек и ударах пуль.
Вместо этого я слышу вопль Райте:
– Стойте! Не стрелять!
Гаррет царапает мои ноги скрюченными пальцами, но ниже пояса я и так ничего не чувствую. Он пытается вырваться из моего захвата; шея наливается дурной кровью, тело начинает подергиваться, а уроды все не стреляют…
– Или вы не видите, что это обман? – спокойно замечает Райте. – Хитроумный способ покончить с собой: он хочет, чтобы вы его пристрелили. – Он поджимает губы, точно расстроенный учитель. – Живой Кейн нам нужен больше, чем живой Гаррет. – Со вздохом пожимает плечами. – Извини, Винс.
Ну, блин…
С другой стороны, живой Гаррет мне тоже не нужен.
Послушник за моей спиной бормочет что-то невнятное.
– Безусловно, – отвечает Райте. – Но Кейн не должен погибнуть. Увечить его дозволяю без предела.
Крепкая рука ложится мне на плечо. Я нагибаю голову и прижимаю локти к бокам, чтобы меня самого не зафиксировали, как я – Гаррета. Предплечье монаха упирается мне в скулу вполне профессиональным приемом – больно при этом охренительно, – угрожая сломать шейные позвонки.
– Отпусти его, – рычит монах мне на ухо на западном наречии, усиливая захват постепенно. Дает время поразмыслить, какая веселая жизнь меня ждет, если руки станут такими, как сейчас ноги.
– Мгм, – мычу я, преодолевая боль, – щас, ждите!
Резким рывком я ломаю Гаррету гортань и тут же отпускаю. Он отшатывается, захлебываясь собственной кровью, и, пока он пытается встать, я хватаю обеими руками торчащий за его плечом эфес Косаля.
Зачарованный клинок просыпается к всеразрушительной жизни.
Он рассекает ножны, точно мягкий сыр, и глубоко врезается в плечо Гаррета. Тот отступает на шаг, держась за горло и глухо булькая: кхк… кхк… кхк… Монах за моей спиной успевает коротко выругаться, когда звенящий клинок устремляется к его лицу, и, должно быть, падает навзничь, потому что, размахивая мечом за спиной, я не встречаю сопротивления.
Гаррет смотрит на меня застывшими от ужаса глазами. Из зияющей раны хлещет кровь, из перебитой гортани не выходит ни слова. Я пожимаю плечами:
– Ничего личного, Винс.
Пат длится секунду. Никто не двигается; артанские стражники держат винтовки на изготовку, но пристрелить меня случайно не хотят, а подходить на длину клинка Косаля не осмеливаются.
А я уж точно никуда не денусь.
Гаррет мелкими шажками отступает к венцу кратера. Он еще держится на ногах, но ноги его уже подкашиваются, дрожат – жить ему недолго. Никто, кроме меня, не глядит в его сторону.
– Кейн, брось меч, – приказывает Райте и, верно, пытается подкрепить слова иными силами: невидимые пальцы направляют мою волю. – Опусти его. – И рука моя слабеет. В глазах монаха искрятся звезды. Он делает шаг. – Вот так. Брось меч.
– Еще шаг… – хриплю я, вскидывая Косаль. По клинку бегут незнакомые узоры начертанных серебром рун, – и я брошу его в твою лживую глотку!
Руны на клинке выпивают серебро из его глаз, и Райте отступает.
Ну и какого хера мне теперь делать?
Прежде чем я успеваю дать ответ…
Словно червь, выползающий из губ мертвеца, из-за края чаши поднимается чучело Берна.
Труп встает, медленно распрямляется, как подсолнух, тянущийся к солнцу. По обнаженной коже змеятся кельтские узоры, сверкая золотом в лунном свете. Швы, что стянули вспоротый моим ножом живот, кажутся стальной застежкой-молнией; без парика, венчавшего чучело, когда он был выставлен на всеобщее обозрение, его череп представляет собой обнаженную кость, остатки кожи прикреплены к нему алюминиевыми скобами. На самой макушке зияет иззубренными краями дыра, пробитая моим маленьким ножом, – кто бы стал ее заклеивать мертвецу? – и сквозь нее проглядывает что-то черное и блестящее, будто газ-антисептик превратил остатки Берновых мозгов в обсидиан. Тварь поднимает голову и бессмысленно оглядывает нас мертвыми глазами, не в силах сосредоточить взгляд, с неясной тупой угрозой кусачей черепахи, поводящей раззявленным клювом в непроглядно мутной воде.
Зрелище это парализует нас всех, даже охранников. Внизу на платформе недвижно валяется Проховци – без сознания или мертвый, отсюда не разобрать. Мертвый Берн расправляет плечи. Пальцы его шевелятся, словно щупальца актиний, нашаривая мнимую добычу.
Умирающий Гаррет отшатывается от твари. Кровь из рассекшей плечо раны брызжет во все стороны, заливая лицо чучела, и темный мясистый язык мертвеца выхлестывает наружу, чтобы слизнуть капли. От знакомого вкуса глаза демона вспыхивают.
Я не успеваю заметить, как движется его рука, – как-то разом она мертвой хваткой вцепляется в здоровое плечо Администратора. Когда тварь стискивает его в любовных объятиях, хрип Гаррета переходит в долгое хрусткое «ккккккк…», – должно быть, он пытается кричать. Одержимый демоном труп впивается, распахнув челюсти, в губы вице-короля: реанимация в исполнении насильника.
Демоны питаются чистой Силой, но по душе им лишь одна ее разновидность – Сила, настроенная Оболочкой живого существа на вибрации боли, ужаса и отчаяния. Обычно эти твари таятся развоплощенными рядом с нами, словно стервятники, ожидая, пока кому-нибудь не станет плохо, способные лишь подтолкнуть в нужном направлении чью-то темнеющую Оболочку. Шанс лично причинить смертельную боль – доступный им только в телесной оболочке – они, должно быть, ценят весьма высоко.
Вселившийся в Берна демон, судя по всему, оттягивается по полной программе: вставший хер этого чучела похож на сырую сардельку в полруки.
Гаррет исходит визгом в распахнутую пасть трупа.
Свободная рука твари разрывает одежду еще живого Гаррета и продолжает рвать – выдирая клочья мяса, впиваясь пальцами в живот, выдергивая полными горстями кровавое месиво. Кишки Администратора не выдерживают, заливая дерьмом сплетенные ноги обоих, но мертвец даже не замечает этого. Он запускает руку в продранное брюхо вице-короля, кровь стекает до самого локтя, по мере того как внутрь входят сначала пальцы, потом предплечье, словно исполинский член, дотягиваясь до самого сердца.
И я откуда-то знаю, что́ эта рука делает. Точно знаю.
Прямой массаж.
Тварь заставляет сердце Гаррета качать кровь, чтобы продолжал жить мозг, чтобы исходил сладостными вибрациями муки, и страха, и отчаяния. Представить не могу, что чувствует Гаррет при этой чудовищной, зверской пытке, – и не дай бог мне это узнать!
В конце концов Гаррет перестает отбиваться и только подергивается спазматически, и тогда демон одной рукой отшвыривает тело в кратер, точно ребенок палочку от леденца. Потом чучело сонно потягивается по-кошачьи, и безадресно-злобный взгляд его упирается в меня.
Из разверстой пасти раздается костяной перестук, словно сыплется галька, потом глохнет на секунду, пока тварь набирает воздух в мертвую грудь, – она не дышит и забыла вдохнуть, прежде чем заговорить. Потом перестук раздается снова, все скорей и скорей, покуда щелканье не рассыпается на звуки сухого, нечеловечески бесстрастного голоса:
– У тттебббя-а мой меччшш.
Это не Берн. Это не его душа вернулась в тело – сколько угодно могу повторять себе, но выражение его глаз, звук голоса вытягивают из меня силы сильней, чем все чары Райте. Я даже не могу удержать Косаль, и, когда Райте делает шаг ко мне, выдергивая у меня эфес одной рукой, а другой ловко расклинивая мои запястья очень эффективным приемом айкидо, я не пытаюсь сопротивляться.
Демон оборачивается к Райте:
– Онно умирррало. – Должно быть, это он про Гаррета. – Я ггголодддаю. Нне пппроступоккк?
Райте пожимает плечами и бормочет себе под нос что-то вроде местной версии «не подмажешь – не поедешь». Без страха подойдя к демону, он протягивает чучелу рукоять Косаля:
– Задача тебе ясна?
Идиот, долбаный дебил, кретин сраный!..
Я же мог себя зарезать клятым мечом. Мог себе башку снести!..
Но не сообразил.
Чучело хватает эфес Косаля – и клинок молчит, потому что чары его пробуждает к жизни лишь прикосновение человеческой руки. Демон поднимает оружие, изучая блестящее под луной лезвие, жидкий блеск усеявших клинок от острия до самой гарды рун.
– Палллассс Риллл, – стрекочет демон, и бледный отсвет отгоревшей похоти в его глазах заставляет меня подумать, что в нем осталось все же нечто от прежнего Берна.
А потом каким-то образом тварь оказывается прямо передо мной. Зенки ее блестят, как стеклянные, – наверное, так и есть, из глотки рвется долгий, басовитый стон, словно у старого усталого любовника на грани оргазма, переходящего в инфаркт.
– Ппприветттт, Кейнннн, – скрипит она.
Дежавю скребет глотку и крутит кишки, выжимая блевотину.
Этого не может быть. Это все дурной сон.
– Ппочемму ты не бежишшшшь? Тттты всссегдддда хххорошшшо ббббегал, – говорит тварь, воздев клинок Косаля под тем же углом, что напряженный член. Она наклоняется ко мне так близко, что я ощущаю запах крови Гаррета и газа-антисептика. – В чччем дддело? Нннноги ппподводятттт?
Я пытаюсь вжаться поглубже в кресло, слабо булькая горлом.
Райте берет тварь за плечо.
– Паллас Рил, – твердо напоминает он.
– Голодддд. Онна должнна… умереттть быссстттро?
– Да, – твердо отвечает Райте. – Быстро. Мгновенно. И точно так, как тебе наказано; иначе она без труда уничтожит тебя.
– Нннннн… Голодддд…
Голос твари переходит в механический рык, словно при работе турбины на холостом ходу.
– Да, пожалуй, – задумчиво замечает Райте, а потом бесцветные его глаза останавливаются на мне, и губы растягиваются в гримасе, которую он, должно быть, считает улыбкой. – И у меня найдется для тебя самая подходящая закуска.
Не знаю, как долго демон затаскивал меня на гору. Должно быть, несколько часов – бесконечный кошмар. Я болтаюсь лицом вниз на каменно-твердом плече, то приходя в себя, то вновь выключаясь от боли, изнеможения, невообразимой мигрени: из-за того, что приходится висеть вниз головой, в черепе словно шершни роятся. Все, что было в желудке, я выблевал давным-давно; теперь стоит мне очнуться, как меня начинают терзать сухие позывы, покуда в глазах не поплывет. Кашляю кровью.
И чертов меч все пытается выбить мне глаз. Где-то нашлись другие ножны для Косаля, и меч вместе с ними пристроили на спине демона. Я выкручиваю запястья под тонкой прочной лентой наручников, стянувших мне руки за спиной, но та режет плоть, и кровь стекает по локтям, по спине и шее и каплями падает с подбородка.
Если мне только удастся высвободить руку и дотянуться до рукояти Косаля…
Демон мерным шагом движется вверх. Его мертвые мышцы, питаемые вовсе не химическими реакциями, не знают усталости. Тварь не ищет легких путей – она обходит перевал стороной, взбираясь по крутому склону горы Резец, нечеловечески ловко, даже босиком и с одной лишь свободной рукой, пробираясь среди утесов.
Болтаясь на плече чучела, я вижу под собой почти всю Крилову седловину. Гребень перевала превратился в крысиное гнездо железнодорожных веток, заплетающих голые костяки полуотстроенного депо; таможня отмечает номинальную границу между Трансдеей и Империей Анханан. Всюду шатры – от маленьких двухместных палаток до огромных: столовая, ангар из листового железа, настолько огромный, что в нем можно было бы разобрать пару локомотивов, не перепутав деталей, отхожие места, лавка компании и один бог ведает что еще.
Базовый лагерь компании «Надземный мир»: они прокладывают железнодорожную ветку по западному склону седловины. В Империю. Чертова железная дорога похожа на язык, пробующий Анханан на вкус.
Из-за холмов на востоке показывается краешек солнца, золотом обливая ресницы. Пожалуй, надеяться, что демон от первых лучей дневного света вспыхнет огнем или еще что-нибудь в этом духе, слишком оптимистично.
Высоко на западном склоне горы Резец, чуть ниже нас, должен быть виден родник, но я вижу только низкую кирпичную башенку, откуда выползает длинная извилистая водопроводная труба, такая новая, что подтекающие стыки еще не начали ржаветь. Труба утыкается в просмоленную бочку на сваях, а уже из нее в сторону растущего скелета вагонного депо ползут другие трубы, поменьше.
Внизу, среди перепутанных рельсов, строятся в длинную неровную очередь Рабочие – слишком усталые и не выспавшиеся после ночи на такой высоте, чтобы поднять голову и увидеть нас. Сейчас, на рассвете, строители выползают, спотыкаясь и почесываясь, из палаток и бредут за водой к проточному желобу, и вскоре там, где он подтекает, земля превращается в грязное месиво.
Из этой грязной лужи теперь вытекает Большой Чамбайджен.
Райте остался по другую сторону перевала вместе со своими охранниками – фальшивыми охранниками, как я теперь понимаю. Это явно социальные полицейские в штатском, потому что ни один охранник на свете – тем более четверо разом – не остался бы спокойным во время сцены в кратере. А у соцполов нервы железные; покажи соцполу сраный апокалипсис, тот глазом не моргнет.
Им пришлось остаться по ту сторону гребня, потому что Шанна ощутит их недобрые намерения, стоит им вступить в пределы ее водосбора. Но далеко они не уйдут. Не знаю, что такого я сделал этому Райте и почему он меня так ненавидит, но настоящую сердечную ненависть я знаю. Он будет подглядывать.
Демон тащит меня на северо-запад параллельно сточной канаве, содержимое которой вытекает из лотка и смешивается с сочащейся из бочки водой. Несколько минут – и мы оказываемся в четверти мили от лагеря, там, где грязная вода возвращается в первоначальное русло – неглубокую промоину над крошечным водопадом, льющимся футов с пятнадцати в пруд с каменистым дном. Демон осторожно несет меня через валуны, подальше от лагеря, через промоину над прудом. Вода в пруду стоячая, покрыта радужной пленкой и пахнет мочой и серой.
Демон карабкается вниз, затем бросает меня на острые камни, словно мешок с дохлыми кошками. Со скованными руками и парализованными ногами я никак не могу смягчить падение – лишь нагибаю голову и молюсь, чтобы не раскроить череп. В висок мне утыкается булыжник, перед глазами вспыхивает фейерверк, и даже мигрень отступает, но секунд через пять возвращается с такой силой, что и бык свалился бы.
Чучело зачерпывает из ручья пригоршню воды и обрызгивает мои губы. Потом набирает еще и плещет на лоб – слизь сочится сквозь волосы, окрещая меня скверной, в которую компания превратила истоки Большого Чамбайджена.
Через несколько секунд по нервам моим прокатывается теплая волна присутствия, странное, смутное чувство – словно что-то обнимает, и тискает, и утешает меня изнутри. С ожогов сползают корки, и тотчас же, прямо на глазах, нарастает новая плоть.
Так она подсказывает, что ждать недолго.
Господи, если бы я мог умереть прежде, чем она явится…
Если бы…
Жгучие слезы струятся по моим щекам, и демон склоняется надо мною, собираясь приступить к кормежке.
За краем мира мама пела вместе с рекой. Когда Фейт становилось очень страшно, она всегда могла спрятать голову под чудесными шелковыми простынями, и укутаться ими, и закрыть глаза, и отдаться Песне безраздельно. Поначалу, когда тот человек унес ее, а папа разозлился, она ужасно напугалась, но когда река поет у тебя в голове, бояться долго просто нет сил.
Потому что река остается рекой и бояться нечего.
Кроме того, это был чудесный дом, даже больше родного, и стоял он в центре Бостона, в котором Фейт прежде не бывала и которого почти не видела, разве только через окно лимузина гран-маман, но была совершенно уверена, что и Бостон – чудесный город. Она была даже не прочь пожить тут немного. Потому что здесь жило столько народу и все были с ней очень милы и не заставляли убирать за собой одежду или застилать постель. Одна старушка, по имени чернорабочая Добсон, вообще занималась только тем, что ходила за Фейт по пятам и подбирала всякие вещи. Очень милая старушка, только молчаливая очень, зато все время улыбалась и уже один раз подсунула Фейт изумительно вкусную конфету – «шоколадный трюфель» называется.
Мама в Надземном мире трудилась не покладая рук, чтобы вылечить всех больных, и все время пела какую-то особенную новую Песню, которой Фейт еще не слыхала, но которую все равно полюбила. Мама была довольна и счастлива, поэтому и Фейт была счастлива, даже когда чернорабочая Добсон пришла ее будить и одевать к воскресному завтраку. Все произносили это слово с таким почтением, что Фейт поняла – это важное событие, и надевать к нему полагалось роскошное такое платье, белое, все в кружевах до самого пола, с пышными рукавами и чудной сатиновой юбочкой.
Пара Рабочих, с которыми она еще не познакомилась, убрали комнату, пока чернорабочая Добсон причесывала Фейт, так что очень скоро все было готово к воскресному завтраку. Чернорабочая Добсон за руку отвела девочку с третьего этажа на первый по большущей лестнице и через огромный зал – в столовую.
И столовая была здоровенная. Стены покрыты деревянными панелями выше макушки Фейт, а дальше – шелковые обои. Стол тоже большущий, весь свечками уставлен. Ее дядьки – кого как зовут, Фейт уже забыла – и гран-маман уже сидели, и у каждого за спиной стоял Рабочий в роскошной ливрее, с ужасно серьезным видом. Чернорабочая Добсон показала Фейт ее место – специальное кресло, забравшись в которое девочка могла сидеть за столом вровень со взрослыми. Девочка устроилась в кресле и вдруг рассмеялась тихонько.
– Фейт, – нехорошим голосом проговорила гран-маман. – Немедленно прекрати хихикать.
– Прошу прощения, гран-маман, – ответила девочка, закрыв рот ладошками, чтобы восторженный хохот не прорвался наружу.
– Что, во имя всего святого, тебя так развеселило, дитя? Поделись шуткой. Я уверена, твои дяди ее оценят.
– Это не шутка, гран-маман. Я просто счастлива.
– Счастлива? Разумеется. Должно быть, это огромное удовольствие – попасть в приличный дом…
– Нет, не из-за этого. – Фейт не удержалась и хихикнула. – Я счастлива, потому что папа здесь.
– Что?!
– Не здесь-здесь, – объяснила Фейт. – А здесь-там. Он сейчас с мамой. – Золотые бровки тревожно нахмурились. – Вот только мама почему-то не рада…
Прикосновение губ Хари вернуло богиню в ее личную мелодию великой Песни Чамбарайи.
С той секунды как она оставила Анхану, Паллас Рил не покидала вышних гармоний Чамбарайи, открывая в них бесконечные математические итерации заданной ею темы: баховские каноны на тему полужизни созданного ею противовируса. Единственный раз ее отвлекло горе Фейт – вернее, материнская слабость, когда она вновь обратилась просто в Шанну Майклсон и, забыв о цели, со всей возможной скоростью ринулась к ближайшей точке переноса. Но Хари устами Фейт поклялся, что справится на своей стороне, напомнив богине, что у той есть другие дела. Она доверилась ему.
У нее не было выбора.
Поэтому она сдалась под напором Песни, глядя, как миллиарды поколений ее создания проплывают перед мысленным взором, точно колеса галактик, где каждая звездочка – это искра жизни. В теле Криса Хансена она нашла свой образец ВРИЧ и взрастила его в своей крови; там же она творила культуру противовируса. По завершении миллиарда генераций Песня исцеления звучала все так же ясно и чисто, без единой диссонирующей мутации.
Но сейчас Хари коснулся ее, и Шанна ощутила его боль и ярость – словно игла пронзила вздутый нарыв, в который превратились ее истоки. За много миль она коснулась его своей силой, заживляя раны и облегчая страдания. И вот тогда ее сердце кольнул ужас – чувство, столь чуждое ее натуре, что она поначалу не сумела ни распознать его, ни определить источник.
Ее дочь звенела в отдалении контрапунктом ее Песне, счастливая даже в чужом доме, где держала ее бабка. Фейт не испытывала страха; отец обещал ей, что придет за ней, обещал, что все будет в порядке, – и все же оказался здесь, одинокий, раненый, измученный, оставив Фейт в руках врагов.
Вот что отравило ужасом ее спокойствие.
Сладостная нота в Песне Чамбарайи, что была физическим телом Паллас Рил, прозвучала над любимым местом ее медитации – залитой солнцем лужайкой над заросшим ивами ручьем, в окружении дубов и грецкого ореха, что в трех днях пути на юго-запад от Анханы, – чтобы найти в Песне отзвуки знакомого аккорда, еле слышной темы шумных каменистых порогов в семи лигах выше по течению. Она поймала этот отзвук и спела его вместе с рекой; сочетая эти аккорды с томным ритмом солнечной лужайки, она соединяла их в пространстве и времени.
Один шаг перенес ее с лужайки к порогам.
Еще за семь лиг она услыхала тихий шорох болот, где смеются камыши и бормочут под землей узловатые корни деревьев; несхожие мелодии слились в ее Песне, чтобы богиня могла шагнуть от порогов в болото.
Так и шла она вдоль реки.
По мере приближения все ясней она ощущала в теле Хари боль превыше той, что может испытывать плоть: ужас и холодную ярость. Страх. Отчаяние.
И в то же время рядом с ним не было никакой угрозы, никакой опасности. Она ощущала лагерь на перевале так ясно, словно его отбросы стекали прямиком ей на язык. Смутно чувствовала какофонию тысячи жизней на самом краю своего водосбора. И ничто в округе не желало Хари Майклсону зла – лишь простые людские души слышала она, слепо, как это водится среди людей, ведомые призраками голода, похоти, сластолюбия.
Чего ему бояться?
Тринадцать шагов привели ее на озаренный рассветом склон пониже перевала, который люди зовут Криловой седловиной, – груда земли между иззубренными пиками, закопченными до стального цвета. Отыскав в Песне мерный перезвон стекающего в каменную чашу маленького водопада, слившийся ныне с торопливым стуком сердца Хари, Паллас Рил сделала последний, проминающий реальность шаг и очутилась рядом с мужем в каменистой теснине, куда рушился водопад.
Хари валялся на спине на краю пруда, наполовину вбитый между камнями. Лицо его было забрызгано, руки стянуты за спиной, в рот воткнут кляп. Он простонал что-то сквозь тряпку, в глазах стоял безумный ужас.
Шанна опустилась на колени, погладила его по щеке, и холодные брызги нежно оросили ее шею. Даже вонь людских испражнений не казалась ей неприятной, потому что ниже по течению их поглощали водоросли и травы, разрастаясь необычайно.
– Все в порядке, Хари, – проговорила она. – Я здесь.
Она могла бы сложить в слова птичьи песни и журчание воды, стрекот сурков и треск камней, расколотых корнями травы, но вместо этого она заговорила губами Паллас Рил, по той же самой причине, по которой собственными пальцами стала вытаскивать тряпку изо рта Хари, вместо того чтобы призвать на помощь свою власть. Иногда даже богиня должна оставаться человеком.
Теперь она понимала его отчаяние: кто-то бросил его здесь умирать, и он боялся, что она не успеет явиться вовремя. Богиня впустила в свою Песню печальные обертоны меланхолии. За столько проведенных вместе лет она так и не сумела его убедить, что жизнь людская – всего лишь струйка в потоке жизни; когда эта струйка, прекрасная и недолговечная, сливается с основным течением реки, ничто не потеряно. Теряться нечему.
Река вечна.
Слезы льются по его лицу, смешиваясь с грязными брызгами водопада. Шанна распутала тугой узел на грязной тряпке, Хари дернулся от ее прикосновения и судорожно выплюнул кляп в воду.
– Беги, Шанна! – прохрипел он. – Это ловушка! Беги!
Она улыбнулась. Он что, ничего не понимает?
– Здесь нет опасности, Хари…
Хари забился в своих путах и завыл – безраздельное отчаяние звучало в его вопле.
От этого крика она вздрогнула, как от оплеухи. Неясная тревога, беспокоившая ее в последние минуты, вдруг невероятным образом пошатнула землю под ногами, и та подалась с неслышным рокотом. Планета, частью которой являлась богиня, потеряла целостность. Словно рассвет над горами, в душу ее входило осознание страха.
Каждое слово Хари выплевывал с кровью, словно его тошнило колючей проволокой:
– Шанна, твою мать, раз в жизни, блин, сделай как я говорю, ТЛЯ, БЕГИ!!!
Вскочив, она хотела обернуться, но не успела: что-то легонько ударило ее сзади по плечу, выше ключицы, больно, но не очень – так мог ударить прутиком ребенок, словно понарошку. По телу стремительно прокатилась холодная волна – будто ледяная проволока прорезала туловище от плеча наискось через ребра до печени. Она попыталась увидеть, что ее ударило, но почему-то начала падать, соскальзывать вбок, не чувствуя ног под собой; не ощущая руки, потянулась к земле другой и больно ударилась о камни, рухнула на спину…
А над ней стояла женщина в ее одежде, но не вся, а половинка – только торс и левая рука, вместо головы и правого плеча зияла рана в целый мир величиной; и когда ноги ее подогнулись и безголовый однорукий уродец грянулся оземь, алая кровь из перебитой аорты хлынула, как каберне из разбитой бутылки, сверкая в лучах рассвета душераздирающе прекрасной радугой.
«Это я, – подумала она. – Это моя кровь».
Она попыталась выговорить: «Хари… Хари, мне больно, помоги мне…» – но легкие остались в разрубленном теле, и Шанна могла только отчаянно шевелить губами и безмолвно ворочать отнимающимся языком.
«Хари, – все еще старалась выдавить она. – Хари, пожалуйста…»
И вдруг над нею воздвиглась человеческая тень. Могучего сложения нагой великан черным силуэтом нарисовался на фоне кружевных белых облачков на голубом утреннем небе. Тень вознесла ввысь длинный меч и, перехватив рукоять поудобнее, с размаху опустила его, словно вбивая столб в слежавшуюся глину.
Острие вошло богине меж глаз, и больше она не видела ничего.
За окнами, выходящими в сад, ярко сияло утреннее солнце, в руках ливрейных слуг еще дымились тарелки с едой, когда посреди традиционного воскресного завтрака в семействе Шанкс Фейт Майклсон взвилась в кресле и заколотила крошечными кулачками по глянцевой столешнице красного дерева, раздирая пожелтевшие от старости льняные скатерти и визжа так, словно за ноги ее кусали крысы.
Никто из пораженных родичей не успел даже спросить, что случилось, когда девочка рухнула. В наступившей потрясенной тишине Эвери Шанкс отчетливо услыхала жалобный детский шепот:
– Хари… Хари, мне больно, помоги мне… Хари, Хари, пожалуйста…
Слуги кинулись на помощь, но окрик Эвери хлестнул их, точно кнутом:
– Назад! Не трогайте ее. Добсон, Профессионала Либермана немедля сюда!
Фейт не билась в судорогах и вроде бы не задыхалась. Пока все ждали, когда прибежит доктор из пристройки для слуг, Эвери молча стискивала зубы, и вскоре в ушах у нее начало звенеть.
Его имя…
Горько, горше желчи, что в собственном доме Эвери Шанкс ее собственная внучка молила о помощи – его.
До самого конца – горького и кровавого – я пытаюсь убедить себя, что есть способ выкрутиться. Мы столько раз попадали в переделки – в ловушки без выхода, без единого шанса – и все же выкручивались против всякой вероятности, против здравого смысла, без всякой надежды. Всегда могли уцелеть.
Лежа на камнях под водопадом сточных вод, вдыхая вонючие брызги, пока вселившийся в Берна демон упивается моим мучительным ужасом, я выкручиваю отчаянию руки, перебирая в памяти все случаи, когда нам удавалось выпутаться. До самого конца я заставляю себя верить, что Шанна заметит капкан, спасет меня, что вместе мы вытащим нашу дочку, что отец еще жив, что мы вместе вернемся домой.
Что я еще выгрызу зубами свой хеппи-энд.
Когда она появляется, а демон медлит с ударом, я пытаюсь взглядом объяснить ей, заговорить с ней на языке моего страха, пытаюсь перегрызть грязную тряпку, от которой у меня во рту стоит привкус пыли и людского дерьма.
Она взмахом руки могла бы разъять проклятую тряпку на составляющие атомы, но вместо этого возится с узлом такими человечьими, такими неловкими пальцами; и когда мне удается избавиться от кляпа и заговорить с ней, она не верит, пытается успокоить меня, и отчаянный ужас выплескивается из меня воплем, тогда она все-таки умолкает, и я по глазам ее вижу – начинает понимать, но для нее это дело не быстрое; она никогда не умела враз поменять свой взгляд на мир, заметить неожиданное, а времени ей не купят все мои богатства. Я беснуюсь у ее ног, завывая и матерясь, подгоняя ее жестокими оскорблениями, чтобы только она поднялась, сдвинулась с места, убралась отсюда; наконец она встает, оборачивается…
И умирает, провожаемая моими проклятьями.
Мертвая рука сжимает рукоять Косаля, и клинок не звенит тревожно. С неуловимой быстротой чучело появляется за спиной Шанны, и меч опускается так стремительно, что глазу не уследить: я замечаю только взмах и последствия удара – клинок вспыхивает серебряным пламенем, вмиг рассекая ее от плеча до ребер, поперек груди…
Половинка тела отлетает в сторону, а я не могу даже закричать.
Куски моей жены падают на камень, кишки шлепаются с влажным чавканьем, словно комья грязи на мостовую. Демон-Берн переступает через безголовое однорукое туловище, вздымаясь над ним, – в карих глазах Шанны отражается голубое утреннее небо, прекрасные губы беззвучно шевелятся, волосы горят каштановым блеском – и, господи боже мой, как мне жить дальше?
Правда, жить мне осталось недолго.
Чучело вздымает над головой меч острием вниз и с силой опускает, будто вгоняя кол в сердце упыря, вот только сердце Шанны валяется в стороне, а исчерченный серебряными рунами клинок пробивает ей переносицу, череп насквозь и втыкается в камень.
На долю секунды лезвие начинает звенеть, будто в память об утекающей сквозь него жизни. Оно на ладонь уходит в камень под расколотым черепом и застревает. Демон отпускает рукоять, и меч легонько покачивается на ветру под водопадом.
– Дддда, – бормочет демон хрустким голосом. – Ддда, вотттт ттакккк.
Я опять не успеваю заметить, как он движется, а чучело уже тут как тут и смотрит на меня, и стеклянные глаза широко распахнуты, словно хотят проглотить меня целиком.
– Дддда, Кейннн. Эттто все пправддда.
Я знаю, о чем он говорит. Знаю, что правда.
Другой на моем месте спросил бы: «Ну почему?!»
А я знаю.
Все это: потеря работы, Эбби, Фейт, отца – и теперь… теперь этот несказуемый ужас – все это случилось не без причины. Причина одна – простая, бесспорная, непростительно эгоистичная. Все потому, что я не мог заткнуться. Потому что я был слишком туп, чтобы прикрыть свою задницу. Потому что мне надо было выпендриться и почувствовать себя мужчиной.
Все сводится, иными словами, к одному…
Я сотворил такое со всеми, кого любил, только ради того, чтобы в последний раз почувствовать себя Кейном.
Демон-Берн бережно держит в ладони огромный вздутый член. Взгромоздившись мне на грудь, будто кошмарный всадник, свободной рукой он поглаживает меня по щеке.
– Я тебббя люббблюууу, Кейннн.
Он наклоняется ко мне, словно чтобы укусить. Или поцеловать.
– Я тебббя люббблюуую.
И знаете что? Кажется, он говорит правду.
Меня охватывает странное, неуместное спокойствие, опустошающий пофигизм. Самое жуткое, что мне каким-то неожиданным, рассеянным образом плевать на происходящее. Догадываюсь почему. Я десятки раз видел такое со стороны у получивших тяжелые – обычно смертельные – раны.
Синдром «у меня все в порядке».
Что бы с тобой ни происходило, стоит схлынуть первому шоку, недоверчивому недоумению, как в голову приходит одна и та же мысль: «Могло быть хуже». Всегда кажется, что ты неплохо переносишь случившееся, будь то удар ножом в живот или смерть ребенка. Не удивлюсь, если Шанна умирала с мыслью: «Могло быть и хуже…»
Демон-Берн гладит меня по лицу холодной жесткой ладонью…
Может, отсюда и берется синдром «у меня все в порядке»: это стаи демонов высасывают твое отчаяние, твой ужас, твою скорбь. Может, это имеют в виду люди, когда грустно качают головами и бормочут про себя: «До него еще не дошло…»
Они говорят: «Демоны еще жрут».
Утоляя свой маниакальный голод, бесы оказывают нам большую услугу.
А вот когда они нажрутся – тогда берегись.
Вот поэтому я могу лежать на острых камнях, весь замаранный кровью Шанны, пока брызги водопада оседают на ее кишки, не чувствуя ни бесполезных ног, ни бесполезного сердца, и надеяться только, что чучело прикончит меня, еще не нажравшись.
Ибо я догадываюсь, что будет потом, и эта перспектива нравится мне еще меньше.
Демон-Берн облизывается – и вдруг в щеке его с влажным шлепком появляется круглая дырочка. С другой стороны лица фонтаном брызжут осколки зубов. Вторая пуля пробивает висок, лопается стеклянный глаз. Чучело мотает головой, будто укушенный шершнем жеребец, и над горами разносится дробный звук пороховых автоматических винтовок.
Звучит – как в кино.
И стреляют до отвращения метко: я все надеюсь, что шальная пуля на ладонь разминется с целью и раскроит мне череп, но куда там! Должно быть, палят соцполы – всем известно, что они не мажут.
Пули бьют почти ритмично, с влажными хлопками, будто клакеры на разогреве. Чучело подымается и пятится, дергаясь, как в дикарской пляске. Дойдя до обрыва, тварь размахивает руками и, широко расставив ноги, пытается удержаться на краю, но гремят новые выстрелы, и очередь сметает чучело с обрыва на хрен.
Труп падает, глухо хлопнувшись раз-другой о камни, и исчезает внизу.
А потом я ощущаю, что демон исчез, потому что в груди моей происходит термоядерный взрыв, испепелив сердце и обжигая глотку, и боже, и боже боже господи боже боже…
…боже…
Вечность спустя: я плыву в океане желчи, меня качает безнадежно мертвая зыбь. Перед глазами пляшут тени, и слышатся голоса – слабо, просачиваясь из неизведанной, ненужной вселенной за гранью моего мирка боли.
– Наше соглашение было вполне конкретно, – произносит голос одновременно человеческий и механический: так могла бы разговаривать заводная кукла, будь у нее голосовые связки. – Он будет доставлен в столицу на казнь. Меч также входит в цену.
Отвечает его полная противоположность: за сухими, педантичными интонациями в нем слышится звон натянутой тетивы.
– Да, безусловно. Я присмотрю за ним. Что же касается меча, это реликвия святого Берна и по праву принадлежит Церкви Возлюбленных Детей Ма’элКота. О нем позаботятся со всем тщанием.
Я открываю глаза, поворачиваю голову, чтобы приказать обоим заткнуть хлебальники, и вижу жестколицего засранца-посла рядом с одним из фальшивых охранников.
Между ними покачивается, сверкая в радужных брызгах водопада, рукоять Косаля, будто метроном, отмеряющий ритм белого шума, в котором растворяется мир. Брызги оседают, сливаясь в тонкую розоватую от крови струйку воды. Изгибы валунов уводят ее в сторону от ручья, и она высыхает среди бесплодных камней.
Клинок рассек лоб Шанны, как у чудовищной, наизнанку вывернутой Паллады, но глаза ее все еще ясны и светлы – те же брызги смывают с них пыль. Зрачки сверкают, как алмазы, и я не понимаю, как мне жить дальше.
Райте оборачивается ко мне, пронизывая сияющим взором.
– Что скажешь, Кейн? – обращается он ко мне с глумливой почтительностью. – Готов в дорогу?
Язык отказывает мне.
Райте пожимает плечами.
– Моя благодарность, – бросает он фальшивому охраннику. – Передайте вашему руководству в компании «Надземный мир» глубочайшее почтение со стороны Монастырей. Также объясните, что мы сожалеем о гибели Администратора Гаррета, но вы сами можете засвидетельствовать – она была неизбежна.
– Согласен, – отвечает тот. – Посольство известят о назначении нового вице-короля, как только позволят обстоятельства.
– Мы готовы приветствовать его в духе истинного Братства, – напыщенно произносит Райте. – Всего вам наилучшего.
Фальшивые охранники молчат: соцполы никогда не прощаются. Молча делают разворот кругом и скрываются за утесом.
Я надеялся, что они меня пристрелят. Но это явно лишнее.
Я еще дышу, но это не значит, что я жив.
Так что, когда Райте выдергивает Косаль из камня, попирая башмаком лицо Шанны, я ничего не чувствую.
Так что, когда он подскакивает ко мне, и в иссиня-белых глазах его бьется тот же слепой голод, что я видел в стеклянных зенках мертвого Берна, и кричит: «Я Райте из Анханы. Ты, Кейн, мой пленник, и ты умрешь!» – я без всякого удивления слышу собственный ответ:
– Я не Кейн. Кейна больше нет. Кейн мертв.
Слова эти по какой-то причине наполняют мальчишку восторгом. Он стоит надо мной, увенчанный славой, раскинув руки, будто хочет обнять весь мир.
– День пришел! – запрокинув голову, орет он в безграничное небо. – День пришел! Ибо я есть!..
У меня еще хватает сил тупо удивиться: кем он себя считает. Но сил беспокоиться об ответе уже нет. Я могу думать только о Фейт.
Но не могу представить, чем случившееся обернулось для нее.
Господи, Фейт… Я знаю, ты не слышишь меня, но…
Господи, Фейт…
Прости.