И наступил день, когда бог праха и пепла поднял свой молот против темного аггела.

Он поднимал молот по кускам, и каждый кусок был судьбой, и каждому избраннику своему шептал бог праха и пепла: «Сделай это для меня, и я исполню твое заветное желание».

Каждый избранник, каждый кусок отвечал «да!», и так воплотился молот Слепого Бога.

1

Лишенный всякой индивидуальности оцифрованный голос ножом прорезал неясный гул голосов:

– Администратор Майклсон.

Хари оторвал взгляд от блокнота с автографами, где только что расписался, и увидал собственное отражение, четырежды искаженное кривыми зеркалами забрал отряда Социальной полиции.

У него перехватило дыхание.

В это мгновение успех и слава Кейна превратились в ничто; сгинули тысячи поклонников, теснившихся вокруг своего кумира в огромном, жарко натопленном зале; пропали авторитет касты Администраторов и власть Председателя Студии; было уничтожено все, что лежало поверх фундамента его натуры. А в основании его души был работяга. Любой Рабочий знал, что проблема с соцполами будет его последней проблемой.

– Администратор Хари Шапур Майклсон. Вы арестованы.

Поклонники расступились, тревожно переговариваясь и обмениваясь испуганными взглядами. Сам Хари не мог даже уловить, кто из соцполов говорит с ним.

Зал расплющила неведомая сила, превращая стойки с плакатами, и загородки, и поклонников в раскрашенные картонки, двухмерные, словно дешевые плакаты; только соцполы сохранили плотность. Рокот голосов, музыка, гулкие объявления из динамиков слились в единое жужжание, будто в черепе билась муха.

Хари громко откашлялся. «По какому обвинению?» – хотел он спросить, но слова застряли в глотке, словно кусок полупрожеванного мяса. Он застыл и не сопротивлялся, когда один из соцполов сковывал его руки за спиной пластиковой стяжкой. Двое придерживали пленника за локти, третий держал наготове шоковую дубинку.

Последний протянул наладонник:

– Где этот ребенок?

На экранчике светилась яркая, веселая картинка. Хари узнал ее: фото на память об экскурсии по Кунсткамере пару лет назад.

– Фейт? – тупо спросил он. – Она тут… – И поспешно заткнулся, стиснув зубы так, что в ушах зазвенело.

Встречу с поклонниками он устроил напротив детской зоны – огромного комплекса труб-лесенок и игровых капсул, занимавшего угол спортивной арены. Зона кишела детьми; там под присмотром воспитателей-мастеровых родители могли оставить потомство, чтобы без помех повеселиться на конвенте. Фейт с дюжиной сверстников сидела в капсуле «праздного фанта» – ее выбрали ведущей, и половина игроков уже выбыла: кто не подчинился команде, а кто выполнил фант без коварного «приказ праздножителя!». Подняв глаза, Хари увидел, что из игры вышли еще двое. Ничего удивительного: Фейт была умелым игроком.

Но не это остановило Хари. Прислонившись к ограждению вокруг детской зоны, перед ним стояла рослая, стройная седая женщина в костюме Бизнесмена с короткой стрижкой и челюстью, похожей на пожарный топорик. Зубы ее были оскалены; на человеческом лице это выражение, вероятно, почли бы за улыбку. Глаза, холодные, словно объективы камер слежения, обшаривали толпу детей. Четверо телохранителей с эмблемами СинТек на рукавах раздвигали вокруг нее толпу.

Эвери Шанкс.

Соцпол снова сунул ему наладонник под нос:

– Где этот ребенок?

– Спроси у моего адвоката, блин! – проскрежетал Хари.

Но не успел он договорить, как Шанкс подняла руку, обнаружив запертую в игровой капсуле Фейт, и трое синтековских охранников вломились в воротца детзоны.

– Шанкс! – прорычал Хари. Ледяной комок под сердцем истаял в пламени. – Шанкс! Оставь ее в покое!

Он рванулся было к ней, но соцполы схватили его за локти. Тот, что с дубинкой, ткнул пленника под ребра, и Хари не стал сопротивляться. Если он дернется, Фейт увидит, как соцполы изобьют его – возможно, до смерти. Нельзя с ней так.

Услышав крик, Эвери обернулась, продемонстрировав акулий оскал, и подошла к нему. Мускулистый охранник тенью маячил за ее плечом.

– Привет, Хари, – негромко проговорила она с насмешкой. – Веселишься?

– Только дотронься до моей дочери, Шанкс, и я клянусь…

Фальшивая улыбка сгинула вмиг, обнажив черный, бешеный восторг в льдисто-синих глазах.

– Она не твоя дочь, – выплюнула Шанкс. – В этом и суть. – (Хари оцепенел, не чуя под собой ног, – то ли шунт сгорел, то ли он сейчас потеряет сознание, не разберешь.) – Понимаешь, я-то могу до нее дотронуться, – проговорила Шанкс. – Это ты не можешь. Простой тест ДНК покажет, что по отцу она Шанкс. Она из касты Бизнесменов. Ты понимаешь, что это значит, Майклсон? Нет?

Хари не то что ответить – воздуха в грудь набрать не мог.

– Она слишком молода, чтобы дать согласие. Это значит, что каждый раз, когда ты прикасался к ней, ты совершал насильственный контакт с высшей кастой. – Она оскалила клыки, точно пантера. – Если бы я знала об этом шесть лет назад, то сломала бы тебе хребет и отправила в соцлагерь за одно то, что ты менял ей пеленки.

Все-таки ноги его не подвели. Он попытался схватить ее за горло, но соцполы держали крепко, а тот, что с дубинкой, всадил в пленника заряд. Они обошлись с ним почти нежно: разряд всего лишь полоснул огнем спину, и Хари не рухнул замертво, а только обмяк.

– Отлично, отлично, – заметила Шанкс. – Попробуй еще раз. Мне будет очень приятно увидеть, как тебя убьют.

– Не надейся, что тебе это сойдет с рук, – отчаянно выпалил Хари. – Я женат на ее матери, и та может дать согласие…

Шанкс обернулась к соцполам:

– Вы слышали?

– Мы слышали.

– Ты только что признался, Майклсон. Ты знал, что она Шанкс. Ты всегда это знал. Я тебя за это под ярмо отправлю.

– Моя жена…

– Кстати, а где она? Она может дать показания?

– Она в Надземном мире, – проскрежетал Хари. – Ты знаешь, что она в Надземном мире. Поэтому и устроила свой говенный спектакль сейчас.

– Не забывайся, Майклсон. Или тебе понравилась дубинка?

– Где ты взяла снимок? – Фотография существовала в одном экземпляре: дома, в рамочке, на его рабочем столе. – Кто дал тебе снимок?

Взгляд Шанкс смягчился на миг. Она помедлила с ответом.

– Его прислали мне почтой… э-э-э… анонимно, – проговорила она наконец. – Да… анонимно.

Хари как раз прикидывал, успеет ли добраться зубами до ее горла, прежде чем соцполы его скрутят, когда услышал голос Фейт:

– Пап! В чем дело? А где бабушка?

Ее вел за руку один из охранников СинТек. На полицейских она смотрела с изумлением, медленно переходящим в недоумение и обиду.

– Он сказал, что бабушка приехала, – наябедничала она. Бабушкой для Фейт всегда была мать Шанны, Мара Лейтон. Девочка подняла глаза на охранника. – Нельзя врать детям, Ремесленник. Это очень, очень плохо.

Эвери Шанкс обернулась, вытянувшись во все шесть футов царственного спокойствия:

– Он не солгал, дитя. Я твоя бабушка.

Когда они стояли рядом, разглядывая друг друга, фамильное сходство – форма лица, осанка – было неоспоримо. Хари передернуло, как после удара шоковой дубинкой.

Фейт нахмурилась и закусила губу.

– Мама очень волнуется. – Она глянула на Хари и серьезно добавила: – Она возвращается домой. Она правда очень-очень волнуется.

На миг Хари с облегчением расслабился: «Ну слава богу, Шанна разберется с этим дерьмом в минуту» – и вдруг понял, что́ поставлено на карту. Что случится, если Паллас Рил покинет Надземный мир, не закончив своей работы. Вернуться она уже не сумеет…

– Нет, – вымолвил он. – Нет, Фейт, нет, ей нельзя возвращаться. Скажи ей, что я справлюсь. Я справлюсь. Пускай остается и заканчивает свое дело. Пусть остается, пока я за ней не пришлю.

Фейт покачала головой:

– Она очень волнуется. – Она обернулась и смело уставилась в холодные синие глаза Эвери Шанкс. – Мама думает, что ты плохая женщина.

Шанкс поджала бескровные губы:

– Что за безумные фантазии по вашей милости кишат в голове у этого ребенка? – Секунду она смотрела на Хари с нескрываемым омерзением, потом кивнула охраннику: – Отведи ее в машину.

– Фейт… Фейт, не бойся, – проговорил Хари. – Я все исправлю. Чего бы это ни стоило, я все сделаю. Все будет хорошо, я обещаю.

– Все будет хорошо? – промолвила Шанкс. – Все уже хорошо.

– Шанкс, – чуть слышно прошептал Хари. – Шанкс, не делай этого.

– Бизнесмен Шанкс.

Шея Хари сама собой согнулась в поклоне.

– Бизнесмен Шанкс.

Она улыбнулась:

– Вот так ты будешь обращаться к этому ребенку, если когда-либо с ней еще встретишься. – Она махнула рукой синтековским громилам. – Идите.

– Папа? – Недоумение Фейт перешло в страх, когда охранник взял ее на руки. – Папа, пусть он отпустит меня!

– Бизнесмен… – прохрипел Хари. – Пожалуйста.

– Намного лучше, Майклсон, – восторженно пропела Шанкс. – А теперь еще раз, погромче. Я хочу, чтобы твои поклонники слышали, как ты умоляешь.

– Папа! Пожалуйста! Папа!

Соцполы проложили в толпе коридор, и охранник понес девочку к дверям.

– Не стесняйся, Майклсон, – подбодрила его Шанкс. – По крайней мере, у тебя есть шанс умолять, а это больше, чем ты дал Карлу.

– Ты еще поплатишься за это, манда кислорожая! – с натугой прошептал Хари сквозь стиснутые зубы. – Слышишь? Ты еще ни хера не знаешь, в какое говно влезла! Я тебя, блин, утоплю в этом…

– Я слышу угрозу? – с улыбкой перебила его Шанкс. – Или мне померещилось? Ты правда только что угрожал Бизнесмену на глазах у отряда Социальной полиции?

Фейт принялась отбиваться, но охранник только ухватил ее покрепче.

– Папа… ой! Мне больно! Пап! Папа, помоги!

Ничего не видя перед собой, Хари рванулся из рук соцполов. На миг их хватка ослабла, и ему показалось, что сейчас он вырвется, но тот, что с дубинкой, врезал ему снова, и на сей раз жестоко. Хари рухнул на пол, гальванически подергиваясь. Фейт уже не звала его, а визжала так истошно, словно мир вокруг рушился.

Шанкс присела на корточки рядом с Хари. Он никогда не думал, что человеческий голос способен выразить столько ненависти.

– Каждый вечер на протяжении семи лет я засыпала в слезах, Майклсон. Я протерла до дыр три кубика с записью «Из любви к Паллас Рил». Я две тысячи раз видела, как ты убиваешь моего сына. Сейчас я хочу процитировать твои слова. – Она нагнулась к его уху, будто хотела поцеловать. – «Ты правда думал, что я оставлю тебя в живых?»

2

Эвери Шанкс пронизывало тепло. Удовольствие, которое она испытывала, другая женщина могла бы назвать сексуальным. Глядя на чудесные светлые кудри дочери Карла, она ощущала, как из глубины души поднимается некое добродушие. Если не сдерживаться, она еще и улыбаться начнет…

Фейт спокойно и молча сидела рядом с Эвери в салоне «кадиллака». Истерика, начавшаяся при расставании с Майклсоном, прошла почти сразу после взлета. Эвери оценила столь необычное для девочки шести лет самообладание и решила, что кровь себя покажет в конце концов. Дитя, без сомнения, из рода Шанксов.

– Я буду звать тебя Фейт, – наставляла ее Эвери, – а ты будешь называть меня гран-маман. Мы вместе летим в Бостон, где ты будешь жить в приличном доме, с приличными слугами, и ходить в школу, подобающую молодым Бизнесменам. Ты меня понимаешь?

Фейт глянула на нее огромными, но совсем не испуганными глазами:

– Да, гран-маман.

Она повторила даже легкую гнусавость старинного французского прононса. Такое необыкновенно способное дитя… Но Эвери по привычке, выработанной годами, сохранила на лице суровую маску. Не следует проявлять телячьи нежности или слабость.

– Ты, – снизошла она, – очень хорошо воспитана.

– Спасибо, гран-маман.

Эвери отвернулась к окну, изумляясь про себя, как мог кастовый подонок вроде Майклсона вырастить хотя бы относительно цивилизованного ребенка.

– Гран-маман!

– Да?

– А кто такая «манда кислорожая»?

Эвери зажмурила один глаз, будто раскусила невыносимо кислую таблетку, и стиснула на миг зубы. Потом тонкие, почти невидимые губы скривились в почти-улыбке.

– Наверное, это я, – призналась она. – Дай руку.

Фейт подчинилась, и Эвери взяла ее за ладошку.

– Это неподходящие слова для юных леди из касты Бизнесменов, – сообщила она и больно щелкнула девочку по запястью двумя пальцами.

В глазах Фейт блеснули слезы. Девочка прикусила губу и всхлипнула, будто собиралась разрыдаться, но передумала.

– Не надо меня бить.

– А еще юным леди из касты Бизнесменов не подобает поучать своих бабушек.

– Ты меня больше не бей, – серьезно предупредила Фейт. – Мама хочет, чтобы я себя хорошо вела при тебе. Велела хорошо себя вести, пока папа за мной не приедет. Во всем тебя слушаться. Но если ты меня побьешь, она тебе сделает плохо.

Вот так. Первое явное свидетельство, возможно, неизлечимой травмы, нанесенной ребенку безответственными воспитателями. Эвери тихонько вздохнула и кивнула.

– Во-первых, – менторским тоном произнесла она, – человек, которого ты называешь папой, тебе не отец. Он – если он вообще имеет к тебе юридически какое-то отношение, в чем можно усомниться, – твой отчим.

– Я знаю, – отмахнулась Фейт. – Ты думала, что это большой секрет? Я об этом все знаю.

– Да? – Во рту у Эвери снова стало кисло. Она втайне тешила себя мечтами сообщить ребенку о его истинном происхождении, объяснив, как Майклсон убил ее настоящего отца.

– Конечно. У мамы от меня нет секретов. Не бывает.

– Хорошо. В любом случае человек, которого ты называешь папой, за тобой не приедет, – продолжала Эвери. – Собственно говоря, ты с ним больше не увидишься, разве что в суде или, быть может, в Сети. Не жди его – и не будешь разочарована. Твоя мать вступила с ним в сговор, чтобы лишить тебя наследственных прав. Поэтому ее желания и намерения в данном случае не играют роли. От своих родительских прав она отказалась. Ты понимаешь? Они хотели причинить тебе вред. Они тебя не любят.

Фейт слушала молча.

Эвери снова вздохнула:

– Я понимаю, что эти истины могут показаться жестокими, но правда обычно сурова, Фейт. Осознать это – значит сделать первый шаг к взрослой жизни.

– Ничего ты не понимаешь, – безмятежно отозвалась девочка. – Мама сейчас со мной. Я чувствую, как она меня любит. А папа за мной придет. Если ты меня обидишь, папа сделает тебе еще хуже, чем мама. Он, вообще-то, сукин сын, – сообщила она с детской наивностью, явно цитируя отчима-матерщинника, но не понимая смысла слов. – Он тебе люлей навешает.

Эвери поморщилась:

– И наконец – угрозы подобного рода неприличны. Я понимаю, ты… не имела возможности это усвоить, живя в одном доме с Актерами, но имей в виду, что в реальной жизни ни один из твоих родителей не в силах причинить мне даже малейшее беспокойство. Настаивать, чтобы твоя гран-маман опасалась этих низкорожденных, – значит потакать своим фантазиям, что не только неприлично, но и опасно для Бизнесмена. Ты больше не будешь повторять эти нелепые угрозы, равно как не станешь поддерживать эту вредную иллюзию, будто ты поддерживаешь некую, – она поджала губы, – телепатическую связь с матерью. Вступая в светлую и прекрасную жизнь касты Бизнесменов, подобные детские игры следует оставить. Ты меня поняла, Фейт?

– Да, гран-маман.

– Хорошо. Дай руку.

Фейт протянула руку с такой готовностью и бесстрашием, что Эвери – импульсивно, повинуясь капризу, – решила пожать ее, вместо того чтобы шлепнуть.

«Кровь в конце концов скажется».

3

Хари сидел на краю пеноматраса, уставившись на голую белую пластиковую стену. Рваный пластик прикрывал стальной каркас койки, так что прутья почти не врезались в онемевшие, как всегда, ноющие бедра.

Социальная полиция вцепилась в него клыками и не отпустит теперь, не пережевав в хлам.

У него отняли одежду, часы, наладонник и ботинки. Выдали зато одноразовую целлофановую рубаху и заперли в камере. Всякий раз, завидев соцпола, Хари требовал вызвать своего адвоката. Ответа не получил ни разу. Соцполы открывали рот только для того, чтобы отдать приказ.

Порой приходили боевые группы и выводили пленника, угрожая шоковой дубинкой. В первый раз – чтобы взять пробу ДНК для опознания, как обычно. Во второй раз – чтобы обдать ледяной водой из брандспойта, так что в камеру он вернулся избитым и трясущимся от холода. В третий раз его обыскали, залезая одетыми в резину пальцами всюду, куда только могли залезть, – в рот, в нос, в задницу. И все это время он видел только одно лицо – свое собственное, отраженное в кривых зеркалах глумливых забрал.

Ему уже начинало мерещиться, что он различает выражения масок, словно какой-то вывих языка жестов – замеченный подсознанием разворот плеча, или головы, или темп жестикуляции – позволял ему заглянуть в души, позволял ощутить под масками людей.

Что именно им было нужно – он так и не понял, а из коротких реплик тюремщиков не смог заключить, но был отчего-то уверен, что они хотят чего-то. Выражение, которое он уловил на их масках, было сродни похоти. Или голоду.

По спине начинали бегать мурашки.

Перед глазами стояло выражение лица Шанкс, когда ее громила волок на плече Фейт, – торжествующее и в то же время унылое. Чем-то ее лицо напоминало эти маски – она тоже добивалась чего-то от Хари, и он не мог понять, добилась уже или нет. Достаточно ли ей забрать у него Фейт, или она правда попытается пробить через суд свои нелепые обвинения в насильственном межкастовом контакте? На что способна Шанкс, никогда не угадаешь. Она походила на древние внешние силы из рассказов Ма’элКота: словно собралась напитаться болью Хари.

«Только выпустите меня из этой клетки…» – думал он. Возможно, Эвери Шанкс ему не по зубам, но не Бизнесмены правят миром. Один звонок Марку Вайло – праздножителю Марку Вайло, ибо покойная Шермайя Доул пять лет назад своим поручительством обеспечила ему возвышение, – и у Шанкс начнется персональный геморрой.

На самом деле она вряд ли причинит Фейт вред. Это Хари она хотела уничтожить. Отнять у него Фейт – худшее, что она могла сделать, не нарушив закона. Членам высших каст не требовалось совершать преступлений; они могли пользоваться законом, чтобы переступить через тебя.

«Еще посмотрим, кто кого сломает. Посмотрим».

Но в глухой белесой пустоте камеры видение до смерти избитой Шанкс таяло, словно дым. Просиживая час за часом в коробке из пластика, Хари вспоминал Криса Хансена и его слова о Слепом Боге.

По мере того как утекали долгие, вязкие минуты заточения, капля за каплей возвращалось в память прочитанное. Хари был почти уверен, что Слепой Бог – это вполне конкретная сущность и обозначаться должен прописной буквой, а то и двумя: Слепой Бог – вот так. В книге Дункана о нем упоминалось как об эльфийской общекультурной буке – вроде дьявола. Слепой Бог считался могущественнейшим из людских божеств, но при этом невидимым; хотя никто не знает о его существовании, воля Слепого Бога проявляет себя все равно. Его можно увидеть только в деяниях людей…

«Когда они надевают серебряные маски и тычут тебе пальцем в жопу», – промелькнуло у него в голове.

Что-то было в этих масках… Что именно – Хари никак не мог уловить, потому что не в силах был припомнить детали описания Слепого Бога, но всякий раз это словосочетание вызывало перед глазами образ соцполов. А всякий раз, думая о них, он вспоминал о Слепом Боге. Словно соцполы были его явленным ликом. А лик соцпола – зеркало.

Продолжать эту линию рассуждений Хари не хотелось.

В конце концов явился адвокат. Вызывать его не пришлось; история с арестом Хари облетела по Сети весь мир. Это адвокату пришлось несколько часов добиваться свидания. Новости он принес невеселые.

Поскольку значимость показаний на следствии менялась в зависимости от кастовой принадлежности заявителя, свидетельство Эвери Шанкс, что Фейт является ее внучкой, считалось верным, покуда Хари не докажет обратного. Помимо иска касательно насильственного межкастового контакта, Шанкс еще обвинила его на пару с Шанной в похищении ребенка. Суд уже доверил ей временное опекунство над Фейт до окончания процесса.

И это было еще не все. Хари согласны были отпустить под залог в десять миллионов марок.

– Десять… миллионов?! – убито переспросил Хари.

Законник грустно пожал плечами:

– Это, в сущности, карательный залог. Бизнесмен Шанкс знает, что вы не можете внести такую сумму, и ожидает, что вы заплатите поручителю.

– Десять процентов сразу, – мрачно произнес Хари. – Миллион марок только за то, чтобы выбраться из тюрьмы!

– Все из-за угроз. Вы угрожали ей при социальных полицейских, и все четверо это зафиксировали.

Хари кивнул:

– Ладно. Добейся, чтобы мне разрешили воспользоваться экраном. Или вернули наладонник. Мне надо позвонить. Срочно.

Адвокат снова пожал плечами:

– Попробую.

У него получилось: через пару минут Хари подвели к экрану, позволили набрать код частного доступа и связаться с его Патроном, праздножителем Марком Вайло.

– Хари! – дружелюбно пропыхтел Вайло сквозь дым толстой сигары. – Что за дела?

Хари оскалился:

– Ты, должно быть, новостей не смотришь.

– Да нет, видел. В глубокую же яму ты забрался.

В глазах Вайло мелькнуло что-то нехорошее: холодное отчуждение, застывшее в зрачках, терпеливое, сдержанное, словно толстяк выжидал в засаде, спрятавшись за пологом сигарного дыма.

– Мгм, – буркнул Хари. – Пора выбираться.

– Верно, – отозвался Вайло. – Только чего ты от меня хочешь?

– Чего я хочу? – изумился Хари. – Чтобы ты раздавил ее, как таракана, вот чего! А ты что думал?

– Все не так просто. – Вайло сокрушенно вздохнул. – С точки зрения закона ее позиция очень сильна. Знаешь, я тебя сто раз предупреждал, что скрывать настоящее происхождение Фейт – не лучшая идея…

– Черта с два!

«Какого хрена с ним творится?»

– …Я всегда говорил, что это плохо для тебя кончится.

– Херня! – отрезал Хари. – Марк, ты меня кормишь говном с лопаты. Ты ни в жизни…

– Эй! – перебил его Вайло. – Я понимаю, ты вне себя, но язык-то попридержи.

– Что на тебя нашло, Марк? Что ты творишь?

– Извини, малыш, но я вряд ли смогу что-то для тебя сделать.

– Ладно, бог с ним, – в отчаянии выпалил Хари, – с Шанкс я сам разберусь. Как насчет залога? Ты можешь поручиться за меня?

– Вряд ли. По таким серьезным обвинениям? Вряд ли.

– Марк…

– Я сказал «нет», малыш. – Вайло закусил сигару. – Мне очень жаль.

– Да? – процедил Хари. На шее у него проступили жилы. – По тебе не скажешь.

Вайло прищурился, хмуро глядя на него сквозь дымовую завесу. В ушах Хари снова возник пронзительный стрекот, забивая все прочие звуки.

– Что они тебе обещали, Марк?

– Что ты…

– Ты был моим Патроном тридцать лет. Сколько ты получил за меня, Марк? Сколько я стою?

– Я не хотел бить лежачего, малыш, но я больше не твой Патрон, – холодно проговорил Вайло. – Сегодня днем я отдал приказ о расторжении контракта. Нас с тобой больше ничего не связывает.

– Что они тебе обещали? Денег? Господи, Марк, ты и так богаче Господа Бога!

– Никаких денег мне не обещали. – Вайло отмахнулся окурком. – Наплевать мне на деньги. Я вообще не понимаю, на что ты намекаешь.

– Тогда что, акции? Акции с правом голоса?

Вайло замер на миг.

– Я прав, да? – мрачно поинтересовался Хари. – Дай догадаюсь: ты продал меня за пакет голосующих акций СинТек.

– Это нелепо. На кой мне акции СинТек?

– Да, ты прав, – медленно проговорил Хари. – Это не настоящая власть. А тебе нужна настоящая. Пакет акций компании «Надземный мир». Акций Студии.

Вайло не ответил, но этого и не требовалось. Хари прочел правду в его глазах. Истинный масштаб происходящего всасывал Хари, словно протянувшаяся к его судьбе воронка смерча.

– Нет, – тупо пробормотал он, – я понял. Тебя купили за место в Совете. Ты теперь в Совете, язви его в душу, управляющих.

– Хари, это уже параноидальный бред…

– Надеюсь, оно того стоило, Марк. Надеюсь, ты так думаешь. Надеюсь, ты еще будешь так думать, когда мы с тобой встретимся в тихом темном месте. Когда я тебе покажу, что` именно ты себе купил молчанием.

– Хари…

Он оборвал связь, и экран померк.

«Будем оптимистами, – сказал он себе. – Хуже не будет – некуда».

4

Хари выбрался из машины на парадной лужайке перед домом и отступил, чтобы не попасть под реактивную струю при взлете. С непривычно тяжелым майкрософтским браслетом на лодыжке он прихрамывал сильнее обычного. Браслет содержал ту же микросхему, что обычный наладонник: спутники «Майкронет» могли отследить местоположение браслета с точностью до метра. Как бесстрастно объяснил соцпол, прилаживавший его на ногу, попытка снять или дезактивировать браслет автоматически считается нарушением залога и влечет за собой дополнительное обвинение в уклонении от правосудия. Машина поднялась, взбив жгучее облако пыли, и Хари помедлил, глядя на свой залог.

Эбби громоздилась над ним черной тушей на фоне звездного неба. Светилось только одно из множества окон – кухонное.

Собрать десять миллионов марок он сумел, заложив все свое имущество – все сбережения, все вклады, фонд на обучение Фейт, все Кейновы сувениры, авторские отчисления за все Приключения Кейна и саму Эбби. Хватило едва-едва.

Он окинул взглядом свой дом – он построил его двадцать лет назад, когда Кейн только вошел в первую десятку Актеров. Вспомнилось, как с этого самого места он наблюдал, как тянется ввысь бревенчатый каркас; настоящее дерево в стенах Эбби обошлось ему в лишний миллион, но он никогда не жалел о потраченных деньгах.

Вспомнил, как он проходил пустыми комнатами, как гулко отзывались эхом голые стены, как здание казалось сказочным дворцом, куда удаляются герои сказки со счастливым концом. Вспомнил, с каким удовольствием регистрировал новый адрес в Комитете по развлечениями Сан-Франциско, чтобы дом попал на карту знаменитостей. Вспомнил, как приехала сюда Шанна и как уезжала, и все, чтобы было между, – смех и слезы, истерики и жаркие ночи.

Вспомнил, как возвращался домой после «Из любви к Паллас Рил», еще до операции на позвоночнике, как перелетел через порог в левитроне и увидел, что грузчики возвращают на места пожитки Шанны. Вспомнил, как был официально смягчен приговор отцу и Дункана выпустили из соцлагеря имени Бьюкенена – тот день, когда отец вернулся в дом, которого не видел никогда.

Тогда ему казалось, что сказка кончилась счастливо.

Хари покачал головой и двинулся туда, где из дверей лился на лужайку желтоватый свет. Под ложечкой что-то шевелилось, и ноги едва держали, словно земля тряслась мелкой дрожью. «Это нервное», – решил он. Просто реакция на отсутствие жужжащего за спиной Ровера. Социальная полиция, разумеется, не стала утруждать себя доставкой инвалидной коляски, и та осталась в Лос-Анджелесе. Забавно: как ни ненавидел Хари проклятую штуковину, а без нее чувствовал себя неуверенно.

Было бы приятно знать, что можешь хоть на что-то опереться.

В дверях кухни его ждал Брэдли, Дунканова нянька. Хари не успел переступить порог, а Брэдли уже принялся болтать про Соцполицию и охранников из СинТек: как они вломились, и забрали всю одежду Фейт и ее игрушки, и конфисковали все фотораспечатки и записи с каникул, и обыскали кабинет, и сбросили все книги с полок, и скопировали все ядра данных, и то-се, и пятое-десятое, – пока Хари не захотелось треснуть парня, чтобы тот заткнулся хоть на полсекунды.

– Как отец? – спросил он, когда Брэдли наконец перевел дух.

Медбрат моргнул.

– В порядке, – задумчиво ответил он. – Ну, то есть не совсем в порядке, но как обычно…

– Как он это перенес? Ты его соцполам не показывал? Не позволил ему перед ними распинаться?

– Ну, Админи… э-э-э… Хари, – обиделся Брэдли. – Комнату его они обшарили, но я убрал его водер, пока они не ушли. Я же не дурак.

– Знаю. Потому я тебя и нанял.

– Думаю, он на меня еще дуется, – сознался Брэдли вполголоса. – Он очень хотел дать Социальной полиции пару добрых советов.

– Мгм. Как же! Они бы взяли. До последней запятой. И его взяли бы заодно, – мрачно отозвался Хари. – Спасибо, Брэд.

Брэдли только кивнул в ответ, как бы говоря, что лишь исполнял свой долг.

– Вы не голодны? Я поставил Дункану капельницу и как раз собирался перекусить. На двоих сделать – не проблема.

Хари покачал головой:

– Он в сознании?

Брэдли неопределенно повел плечами:

– Он весь день то в себе, то отключается. Капельница должна помочь. Заглянете к нему?

Хари кивнул.

– Хорошо. Он немного переволновался. – Парень нерешительно покашлял. – Я тоже.

– Понятно.

Комната Дункана располагалась рядом с кухней – маленькая и темная, словно пещера, где место костра занимал мерцающий экран на столике у койки. Хари помедлил на пороге. Заходить в отцовскую комнату ему всегда было тяжело – сильный, обжигающий ноздри запашок антисептика не мог до конца заглушить вонь разлагающихся в подгузнике испражнений или сочащуюся из каждой поры незримую темную гниль.

Комнату озаряло только обманчивое, холодное свечение экрана. Дункан распростерся на койке, словно сломанная марионетка. Голова безвольно повисла, по лысому черепу змеились вены. Одна рука вяло лежала поверх смятых простыней, другая была пристегнута к столику, чтобы удерживать пальцы над водером. Спинка кровати была поднята, ремни удерживали больного в полусидячем положении. На вешалке над его головой висел пакет с физраствором; от него отходила трубка к хирургически вживленному катетеру над ключицей. Единственным признаком того, что Дункан жив, было медленное движение глазных яблок, будто неровные шарики катавшихся в глазницах.

Хари не мог заставить себя войти. Заставить себя открыть рот. В глотке застряло что-то до жути похожее на всхлип; в последнюю секунду ему удалось всего лишь откашляться. «О боги! – беспомощно подумал он. – Как я это все переживу?»

В ту же секунду его затопило отвращение к себе, эгоистичному ублюдку: как может он ныть над своими несчастьями, когда Фейт в лапах у людей, которые относятся к девочке лишь как к оружию…

Он стиснул зубы, удерживая жгучие слезы. «Черт, Фейт, должно быть, терпит получше меня, – напомнил он себе. – Она-то не одна». Пока Паллас Рил бродит полями Надземного мира, Фейт никогда не будет одна.

– Хари, – механически проскрежетал синтезатор голоса. – Ты. Все в порядке?

Хари судорожно перевел дух, утер глаза. Дункан перекатил голову на подушке в его сторону, остекленевшие глаза смотрели почти разумно. Забавно, насколько душевно звучал водер Дункана по сравнению с оцифрованными голосами социальных полицейских.

– Да ничего, пап, нормально, – пробормотал он. – Устал просто, вот и все.

С вялых губ потекла струйка слюны. Затрепетали жилы на пристегнутой руке; перчатка водера переводила нервные импульсы в звуки оцифрованной речи:

– Тяжелый. День. Помни. Опусти. Голову. Ползи. К свету.

Хари грустно улыбнулся. Лучшего совета ему еще никто не давал.

– Ага. Ты бы записал это на макрокоманду.

– Сделаю. Садись. Поговорим.

Хари вздохнул. Он хотел бы посоветоваться с отцом. Выговориться. Спросить более конкретного совета, чем «опусти голову и ползи к свету».

Но Хари не мог говорить открыто. Громилы из СинТек, должно быть, весь дом утыкали микрофонами, а даже если нет – в ближайшие недели здесь не продохнуть будет от Социальной полиции. Дункан уже едва не сдох, приговоренный к заключению в немом блоке соцлагеря имени Бьюкенена за подрывную деятельность, и все по одной причине: он не умел вовремя заткнуться.

Но один вопрос Хари все же хотел задать отцу. Это, напомнил он себе, вполне безопасная тема.

– Да, знаешь что… – пробурчал он, заставляя себя войти в комнату. Он дышал неглубоко, будто пытался не допустить в легкие воздух безумия. – Сегодня кто-то при мне упомянул Слепого Бога – помнишь, эльфийское чудовище? Ты вроде бы писал о нем что-то. В «Преданиях», да?

– Глава. Двенадцатая. Или. Тринадцатая. А что?

– Трудно объяснить. Застряло что-то в голове, и не выкинуть.

Взгляд Дункана потерял остроту, губы спазматически дрогнули, испустив очередную струйку слюны. Хари осторожно отер ему подбородок салфеткой с прикроватного столика, и, словно от его прикосновения, разум вернулся в глаза отца.

– Это. Пока. Ты. Был. У соцполов?

Хари дернулся, как от укола.

– Как… как… – недоверчиво пробормотал он. – Откуда ты узнал?

Отец уставился на него из-под выпавших бровей.

– Псих, – прохрипел водер. – Не. Дурак.

– Да, пап, знаю, но…

– Сеть. Весь. День. Смотрел. Надземный мир. Шанна. ВРИЧ. Социальная. Полиция. – Больной насморочно фыркнул. – Все. Сходится.

– Для меня – нет.

– Возьми. «Предания». Читай. Познай. Врага.

Хари перегнулся через кровать, чтобы повернуть экран к себе.

– Да, сейчас вызову…

Дункан с трудом поднял бессильную руку и уронил ее Хари на плечо.

– Не. Электронную, – проскрежетал водер. – Книга, книга, книга. Электронная. Цензура. Глупый. Мальчишка. – Скрюченными пальцами он ткнул в сторону небольшой книжной полки под окном. – Книга, книга, книга.

– Ладно-ладно, я уже понял.

Обойдя койку, Хари присел рядом с полкой и взял в руки тяжелый том «Преданий Перворожденных».

Он торопливо перелистывал страницы, заполненные преданиями о Тихой земле и Слепом Боге, – тут фраза, там фраза, они зажигали костры памяти. Текст прочней задержался в памяти, чем мог ожидать сам Хари. Сколько он уже не открывал эту книгу – лет тридцать, со школы? Кто бы мог подумать, что это дерьмо так глубоко въедается?

Тихая земля, на первый взгляд, казалась версией мифа об Эдеме: мирный край, где эльфы могли жить, не опасаясь драконов, где не было ни жестоких огриллоев, ни ульев крр’кс, ни упырей или демонов. Все живые твари в Тихой земле были лишены речи или колдовского дара; для эльфов она была чем-то вроде детского сада, игровой площадкой, потому что даже минимальные способности к чародейству давали там власть почти божественную.

Из Дома – Т’нналлдиона, «места, где живут», как называли эльфы Надземный мир, – в Тихую землю можно было попасть через диллин, что переводилось примерно как «врата». Диллин могли быть определенные холмы, или озера, или пещеры, порой гроты или даже лесные опушки, где ландшафты обоих миров полностью совпадали. Как бы ни различалась топография окружающих мест, диллин были идентичны. Считалось, что диллин принадлежат обоим мирам одновременно, и вблизи диллин эльф мог притягивать и направлять Силу из Дома.

В Тихой земле эльфы обнаружили примитивных зверообразных «диких эльфов» – недолговечных существ, которые не владели магией и даже не воспринимали токи Силы. Эти «дикие» стали для эльфов любимыми домашними зверушками и рабочей скотиной: сильные, умные, они даже обучались говорить. При дурном обхождении они могли быть крайне опасны, но добрым хозяевам были преданы безраздельно. Многих завезли в Дом, и неизбежно часть их разбежалась, но сумела сбиться в стаи за пределами эльфийских владений. Недолго живущие, они были необычайно плодовиты, и всего за несколько веков их стало несколько миллионов. Вскоре «дикие» превратились в силу, с которой приходилось считаться.

Хари кивнул себе. Эта история была ему знакома: эльфийская версия мифа о появлении людей в Надземном мире.

Вот тут ему начали попадаться упоминания о Слепом Боге. Впрямую о нем не говорилось никогда; не описывался его облик, или силы, или мотивы. Насколько Хари мог понять, Слепой Бог был чем-то вроде тайной силы, подбивающей дикарей на все, что не нравилось эльфам, – вырубать леса под пашни и строить дороги, возводить города и воевать. Все это называлось одинаково: «кормить Слепого Бога».

Именно Слепой Бог изгнал эльфов из Тихой земли примерно тысячу лет назад. Когда численность «диких» начала возрастать лавинообразно, эльфы не могли больше противостоять власти Слепого Бога. Они бежали из Тихой земли и закрыли за собой диллин. Этим глава кончалась.

Хари пожал плечами.

– Не понимаю, – признался он. – ВРИЧ и Социальная полиция тут вовсе ни при чем.

– При. Чем. Если. Тихая земля. Это. Наша. Земля.

– Опять начинаешь свои глупости? – вздохнул Хари.

Из общедоступных записей в Сети он знал, что лет сорок тому назад Дункан опубликовал монографию, в которой доказывал, что Надземный мир известен из древних земных легенд как царство фей, а людское население его происходит от подменышей. В монографии утверждалось также, что западное наречие – это индоевропейский язык, происходящий от франкского, среднеанглийского и древнескандинавского. Что культура Надземного мира так похожа на культуру Европы позднего Средневековья, потому что создали ее люди, происходившие оттуда, или их потомки. В академических кругах сей труд рассматривался преимущественно как первый признак приближающегося безумия.

– Не. Глупости. Читай. Комментарий. Читай.

– Пап…

– Читай. Глупый. Мальчишка.

Хари снова вздохнул, открыв комментарии Дункана к этой главе.

«Очевидно, что Слепой Бог – это сознательная, намеренно антропоморфизированная метафора наиболее опасной черты людской натуры: наше саморазрушительное стремление пользоваться, завоевывать, порабощать все сущее до последней мелочи и обращать себе на пользу, синергетически усиленное стадным инстинктом – извращенным стремлением к гомогенности племени.

Это превосходная и сильная метафора, осмысленная не только в контексте истории Надземного мира, но и истории Земли. Она служит превосходным символом промышленных пустошей современной Европы, скверного воздуха и отравленных пустынь Северной Америки: все это объедки на столе, с которого кормился Слепой Бог.

Структурированное организующим метапринципом Слепого Бога, выраженное лозунгом „предначертанной судьбы“ безумие человечества обретает некую логику, становится в определенной мере неизбежным в противовес бессмысленному, необъяснимому опустошению, которым представало до сих пор».

Хари присвистнул:

– И такое напечатали? Странно, что соцполы тебя не взяли на месте.

– До. Твоего. Рождения. Было. Посвободнее. – Дункан обмяк на миг, веки его опустились, будто от непосильной натуги, но скрежет водера оставался по-прежнему невыразителен. – Читай. Дальше.

Хари снова открыл книгу.

«Слепой Бог – не личность, наделенная божественной силой, не бог вроде Яхве или Зевса, попирающий гроздья гнева или осыпающий неверных перунами. Слепой Бог – это природная сила: как голод, как честолюбие.

Это бессмысленное стремление к мельчайшей прибавке уюта. Это „наибольшее благо для наибольшего числа людей“, когда в число людей включаются лишь живущие ныне. Я воспринимаю Слепого Бога как тропизм, вегетативный рефлекс, обращающий человечество к всеразрушительной экспансии, как растение поворачивает листья к солнцу.

Это единая воля рода людского.

Она видна повсюду. С одной стороны, она создает империи, перегораживает плотинами реки, возводит города, а с другой – сводит леса, разжигает пожары, отравляет водно-болотные угодья. Она дарит нам вандализм: квинтэссенцию сугубо человеческого наслаждения что-нибудь сломать.

Кто-то может заметить, что такова людская натура.

На это я отвечу: „Да. Но мы должны спросить себя – почему?“

Вдумайтесь: откуда мог возникнуть такой шаблон поведения? Какое эволюционное преимущество дарит нам этот инстинкт? Почему, собственно, человеческие существа инстинктивно воспринимают мир как объект?

Мы обращаемся со своей планетой как с врагом: подавляем ее, режем и грабим. Насилуем. Всюду мы видим противостояние – на дарвиновском поле боя выживают наиболее приспособленные. Всякий, кто не раб, наш потенциальный губитель. Мы убиваем, и убиваем, и убиваем, и убиваем, и твердим себе, что это самооборона или, того проще, что нам нужны деньги, что нам нужны рабочие места, которые на время предоставит нам безжалостная мясорубка.

Мы и друг с другом обходимся так же».

– Твою мать! – недоверчиво пробормотал Хари. – Как я это пропустил, пап? Как соцполы это пропустили?

– Вырезано. Из. Сетевой. Версии. Никогда. Не верь. Электронным. Книгам.

– Тут ты прав.

«Чародейные расы Надземного мира – Перворожденные, покорители камней, древолазы – ощущают свое сродство с живой тканью мира. Поэтому у них так и не появилась организованная религия в человеческом понимании этого слова: их боги – не объекты преклонения, но субъекты, достойные уважения и связанные родством. Бог в Надземном мире – не индивидуум, не единоличная Сила, которую можно умолить или вызвать; это часть живой планеты, узелок самосознания в сплетении Духа Жизни, равно как любой из Перворожденных, или покорителей камней, или древолазов – как воробей или травинка. Все они часть Жизни и знают об этом.

Они не могут не знать; Сила необходима их метаболизму, как кислород.

Трагедия человечества в том и заключается, что мы не менее любого Перворожденного волхва являемся частью своей планеты. Просто мы об этом не знаем. Не чувствуем. Перворожденные дали имя этой неспособности – нашей трагической слепоте.

Они называют ее „шоры Слепого Бога“ и жалеют нас».

Хари захлопнул книгу, взвесил на ладони, слегка задыхаясь, словно мир налег ему на плечи всей тяжестью. Вспомнилась одна из поговорок Дункана, которую тот не меньше сотни раз повторил ему в детстве: «Религия, которая учит тебя, что Бог находится вне мира, что Бог не имеет отношения к тому, что можно увидеть, услышать, потрогать, понюхать и попробовать на зуб, – всего лишь дешевое шарлатанство».

Только теперь он начал понимать, что имел в виду отец. Эльфы смотрят на мир не так, как люди, тут не поспоришь…

– Но это всего лишь метафора, верно? – спросил Хари. – Ты ведь сам написал об этом? Слепой Бог – это метафора.

Глаза Дункана безумно блуждали, но голос водера оставался ровным:

– Иногда. Достаточно. Удачная. Метафора. Воплощает. Себя. Сама.

– Хм, – скептически буркнул Хари. – А куда ты приткнешь Социальную полицию?

Дункан будто скрипнул горлом – наверное, хотел рассмеяться.

– Инквизиция.

– В смысле как испанская инквизиция?

Дункан не ответил – в этом не было нужды. После всего, что пережил Хари за день, убеждать его не требовалось.

– Ты хочешь сказать, что Слепой Бог типа обглодал Землю и теперь нацелился на Надземный мир?

– Студия. Орган. Чувств. Выяснить. Вкусно. Ли.

– Это еще одна метафора, да? – переспросил Хари. – Я прав?

– Может. Быть.

Хари долго сидел в кресле рядом с отцом, взвешивая книгу на ладони.

– Но почему ВРИЧ? – спросил он наконец. – Это ведь не больно тонкий инструмент. Почему сразу… грубыми мерами?

Дункан промычал что-то.

– Потому. Что, – отчеканил водер. – Хорошо. Получилось. На. Земле.

Хари протер глаза. В другой день он посмеялся бы над словами отца и пошел спать. Дункан был безумен. Болезнь пожирала его рассудок на протяжении сорока лет. Вот и показатель безумия: он, похоже, действительно верил в эту хрень. «Я бы спросил его, так ли это, – подумал Хари, – но какая разница? Или он псих и не верит в нее, или псих и верит.

Так и так он псих».

Его раздумья прервал негромкий голос Эбби – домашнего компьютера. Динамики в стенах фокусировали звук, и казалось, что голос исходит из-за левого плеча хозяина.

– Хари, тревога. Машина без допуска садится на лужайке перед парадным.

Под ложечкой у него засосало, словно он оказался в невесомости.

– Эбби, опознать неизвестную машину. Исполнить.

– Хари, неизвестная машина дает код опознания транспорта для заключенных Социальной полиции.

Хари едва не уронил книгу, словно та обожгла его, и поспешно засунул на полку корешком внутрь.

«С другой стороны, – подумал он тупо, – если он псих, это не значит, что он не прав».

5

Хари прислонился к косяку парадной двери, бессмысленно пялясь в небо, покуда социальные полицейские готовились погрузить Дункана вместе с койкой в автозак. Брэдли пробормотал что-то из-за спины, но Хари не слышал его. В ушах с гулом билось пламя сгорающей в прах жизни. Пальцы его разжались, и смятая распечатка ордера спорхнула на мраморные плиты.

Этого следовало ожидать.

Вайло – сука…

Ублюдок настучал на отца.

Он сдал Социальной полиции книги Хари – те самые, полузапретные, что хранились в его сейфе в поместье Сангре-де-Кристо. Свидетельство праздножителя о том, что запечатанные коробки он получил от Хари, не имея представления об их содержимом, Социальный суд признал уликой первой степени. Так что теперь к обвинениям в адрес Хари добавилось еще и хранение запрещенной информации.

А вот последствий, наверное, даже Вайло не предвидел: Социальной полиции потребовалось не больше пары часов, чтобы отыскать судью, который пересмотрел приговор Дункана по делу о подрывной деятельности. В этом Хари даже не мог обвинить Вайло: это была только его вина. Давно следовало сжечь проклятые книжки к чертям. В этот раз Дункан лагерем не отделается.

Он пойдет под ярмо.

Социальный лагерь имени Бьюкенена требовал вносить плату за уход за заключенными, включая внушительный аванс. Поручительства Хари они не приняли, а кредита у него не осталось и сбережений тоже, потому что все до последнего ушло на залог.

– Как долго? – пробормотал он. – Сколько он протянет?

Брэдли покачал головой:

– Он вряд ли даже операцию переживет.

– М-да.

– Если вынесет киборгизацию – кто знает? На физический труд он не годится, значит его отправят на обработку данных. Может протянуть не один год… – Брэдли нерешительно кашлянул. – Хотя такого ему… э-э-э… не пожелаешь. По крайней мере, в его состоянии…

– Мгм, – буркнул Хари. – Понимаю.

Он бессильно привалился к двери. Никак не получалось решить, кого грохнуть первым: Шанкс, или Вайло, или все же себя.

Дункан повернул голову в сторону Хари. Говорить он не мог – перчатка водера осталась на полу комнаты, раздавленная каблуком соцпола, – но пошевелил скрюченной рукой. Дотянулся до темени, слегка похлопал, потом провел артритными пальцами по сверкающей хромом стойке кровати. Хари понял его. «Опусти голову и ползи к свету».

В глазах замерзали слезы.

Двери автозака захлопнулись за Дунканом, словно челюсти. Соцполы заперли замок и убрались в кабину. Машина поднялась. Хари следил, как она истаивает и превращается в искристую каплю посреди ночного неба.

– Прощай, пап, – прошептал он.

«Пожалуй, – медленно проползла мысль, – я теперь вовсе неуязвим. У меня теперь нечего отнять, кроме разве что жизни.

Нужна? Пусть забирают».

– Я… э-э-э… – неловко промямлил Брэдли. – Вы мне дадите пару дней, неделю там, чтобы найти новое место? – Хари нахмурился, и Брэдли смущенно потупился. – Ну то есть, – пробормотал он, – я теперь вроде как без работы, да?

– Да, – отрезал Хари. Принимать близко к сердцу проблемы медбрата он был не в силах. – Пожалуй.

Понурив голову, Брэдли поплелся в кухню.

Хари зашипел сквозь зубы. Он злился на себя. Незачем срывать гнев на слуге: Брэдли годами заботился о Дункане, и заботился от всего сердца.

– Брэд, – окликнул его Хари. – Оставайся сколько придется. То есть… черт, я бы тебя нанял за домом приглядывать, только… – Он беспомощно развел руками. – Я только что сообразил, что мне нечем тебе платить.

– Спасибо, – тихонько ответил тот. – Спасибо, Хари. Вы точно не хотите перекусить?

Хари закрыл глаза. При мысли о том, чтобы запихнуть в себя хоть кусок, у него сводило кишки, будто чья-то жестокая рука наматывала их на кулак.

– Не сегодня. Я пойду наверх и поближе познакомлюсь с бутылкой.

Брэдли молча кивнул и скрылся в кухне.

Хари еще долго стоял в прихожей Эбби, слушая тишину. Брэдли все равно что ушел. А больше никого не осталось.

Фейт. Дункан. Шанна.

Кейн.

Холодный мраморный пол, классически строгая лестница на балюстраду второго этажа, ковровая дорожка цвета бургундского вина – все так хорошо знакомо. Он мечтал о таком доме за много лет до того, как смог себе его позволить, и каждая деталь навеки врезалась в память. Он никогда не думал, что здесь будет так пусто.

«Еще суток не прошло», – подумал он в изумлении. Еще вчера самыми страшными его проблемами были глюки шунта, сведенные ноги и вечная злоба.

«Боже мой…»

Ему казалось, что грудная клетка сейчас провалится в отворившуюся под сердцем пустоту.

«Господи боже, что я наделал?»

– Хари, – промурлыкал Эбби из-за левого плеча, – вызов к экрану, срочность высокая.

Хари машинально шагнул к ближайшему экрану и вдавил клавишу приема. Послать звонящего к черту ему в голову не пришло; он испытывал непонятную отстраненную благодарность к этому человеку за то, что тот отвлек его на миг от созерцания руин судьбы.

Звонил Тан’элКот.

«Явился поглумиться», – тупо подумал Хари.

Поверх черного свитера бывший Император натянул металлически блестящую упряжь амплитудного модификатора.

– Кейн, – хмуро вымолвил он, – ты должен немедля прибыть ко мне в Кунсткамеру.

– Ты выбрал не самое удачное время.

– Для тебя лучшего времени не будет. Его не осталось вовсе. Приезжай. Немедля.

– Я говорю тебе… – Хари осекся. – В Кунсткамеру? – переспросил он, нахмурившись. – Если ты в Кунсткамере, почему на тебе упряжь?

– По той же причине, по которой ты должен приехать сейчас же. Ты втянул меня в свою войну, Кейн, и я должен переговорить с тобой, прежде чем стану очередной ее жертвой.

– Что?.. Не понимаю, – выдавил Хари.

Мозг, словно заржавевший двигатель, с трудом переключался на высокие скорости.

Глаза Тан’элКота пылали мрачным огнем.

– Ты действительно желаешь, чтобы я рассказал обо всем по открытой линии в твоем доме?

Хари вспомнил, какая толпа соцполов и синтековских охранников толклась здесь днем, и кивнул.

– Понимаю, – проговорил он, – но…

– Нет, – прогремел Тан’элКот. – Приезжай. Дело жизни и смерти. Моей и Паллас Рил.

Зажмурившись, Хари со свистом втянул обжигающий воздух.

– Еду, – отрезал он. – Буду у Южных ворот через десять минут.

6

Подсвеченные сбоку аварийными лампами залы Кунсткамеры превратились в жуткие пещеры с черными тенями и ослепительным сиянием. Тан’элКот шел впереди, величественный и страшный, как танк на воздушной подушке. Толстые подошвы кроссовок беззвучно ступали по паркету. Только каблуки Хари постукивали, и звук этот отдавался эхом в бетонных стенах. По коже бежали мурашки.

Дрожь берет от этой хренотени.

Тревога глодала сердце: все здесь было не так. Не только из-за пунктирных огоньков аварийных ламп за мутным бронестеклом; не только потому, что ни один экспонат не ожил с приближением гостей; дело было даже не в мертвой тишине – глубже, чем бывает на Земле, – воцарившейся, когда стих неумолчный шепоток кондиционеров и вентиляторов.

Хари Майклсон никогда не видел Кунсткамеры с высоты человеческого роста.

Иррациональным трепетом его наполнял тот простой факт, что впервые в жизни он мог пройти через эти залы своими ногами.

У Южных ворот он не смог заставить себя перешагнуть черту. Долго стоял в дверях, качая головой. Конечно, Тан’элКот сказал, что Надземно-нормальное поле отключено, что его мысленный взор не улавливает даже тех мизерных струек Потока, что должны были быть видны, но Ровер так и остался в долбаном Лос-Анджелесе. Ребята с Фанкона, должно быть, уже вдули его с аукциона…

– С какой стати отключилось поле? – спросил Хари. – И что с электричеством?

Тан’элКот раздраженно глянул на него.

– Ты здесь, черт возьми, Председатель, – прогрохотал он сурово. – Если ты не знаешь, откуда мне знать? Иди за мною.

Хари с большим трудом заставил себя пройти в ворота Кунсткамеры. Он знал, он просто знал, что стоит ему сделать еще шаг, и он свалится, увечный и беспомощный, под ноги Тан’элКоту.

Сочувствия от бывшего Императора он получил примерно столько, сколько и ожидал.

– Ну ладно, – бросил тот холодно. – Пусть она умирает.

Потом отвернулся и двинулся прочь.

Хари нагнал его через секунду. И все равно ему страшновато было идти там, где он всегда катился в инвалидном кресле.

Тан’элКот свернул в галерею, которая вела в Зал Кейна и к его собственным апартаментам. Хари двигался за ним, вслушиваясь в эхо и растирая плечи, чтобы избавиться от мурашек.

– Ты когда-нибудь… – проговорил он, инстинктивно понизив голос, потом поймал себя на этом, закашлялся – в воздухе висела острая химическая вонь – и повторил громче: – Ты мне когда-нибудь скажешь, что случилось?

Тан’элКот застыл. Спина его казалась перегородившей галерею черной стеной.

– Не чуешь?

Этот химический запах, резавший нос, горло, язык… Он узнал его. Газ-антисептик из витрины Берна. Только гуще, сильней, плотнее. До сих пор Хари ощущал его вонь только рядом с саркофагом. Волосы его встали дыбом.

Он выглянул из-за широкой спины Тан’элКота. То, что он ожидал увидеть, вселяло в него ужас… но не посмотреть он не мог.

Саркофаг Берна был пуст. Он стоял на пьедестале у входа в зал, распахнутый, как глаза трупа.

Кишки Хари растворились в ледяной воде, заполнившей тело ниже пояса. Он не мог ни шевельнуться, ни заговорить, ни даже повернуть головы, потому что с безумной уверенностью знал, что стоит ему отвести взгляд, как из тени выступит поджидающий его Берн, занеся для удара Косаль… и тогда Кейн сломается и завоет, как отнятое у матери дитя.

«Мертвые не встают», – убеждал себя Хари. Он воткнул нож в череп Берна и взбил уроду мозги. Мертвей не бывает.

Повторив это про себя несколько раз, он понял, что может вздохнуть.

– Ладно, – проговорил он, убедившись, что голос не даст петуха, – вижу. А теперь объясни, что это значит. Кому могло в голову прийти украсть Берна?

Тан’элКот обернулся. Половину его лица заливал ослепительный свет аварийных ламп, другая тонула в тени.

– Службе безопасности Студии. Твоим охранникам, Кейн.

Хари поморщился. От этой истории уже дурно пахло, и дальше будет хуже.

– Этим вечером после закрытия я, как обычно, занимался исследованиями, – продолжал Тан’элКот, – готовился к семинару по прикладной магии, когда услышал шум. Пятеро охранников вскрывали саркофаг. Я поинтересовался, чем они заняты, – вполне невинно, должен заметить, поскольку предположил, что они руководствуются твоим приказом. В ответ они поместили меня под стражу в камере местной службы безопасности, не позволив ни с кем связаться, и отпустили только полчаса назад.

– Когда ты позвонил мне?

– Да.

Неторопливо, будто в глубокой задумчивости, Тан’элКот прошел до конца длинного коридора и остановился напротив пустующего гроба. Он приложил ладонь к бронестеклу, словно прощаясь с любовником сквозь закрытое окно машины, и склонил голову на миг – не то от усталости, не то от боли. Хари добрел до саркофага. Бывший Император уселся на пьедестал, облокотился на колени и сложил пальцы домиком.

– Первое, о чем я подумал, – проговорил он, – что это твои делишки – попытка уязвить меня, еще сильней осквернив труп самого верного из моих слуг. Словно того, что уже сотворили с ним, недостаточно!

– Эй, ты на меня всех собак не вешай! – возмутился Хари. – Выставить его чучело напоказ придумал Уэс Тернер.

– Детская отговорка, – мрачно огрызнулся Тан’элКот. – Это преступление совершила компания, которая платит тебе. Ты не можешь смыть вину, заявив, что «так приказал босс». Натура твоих хозяев никогда не была для тебя тайной, и все же ты продолжал кормиться у них с рук, наслаждаясь заемным величием, которым тебя подкупили. Ты виновен не меньше их.

– Ты будешь со мной о морали спорить? Ты? Да ты единственный сукин сын из всех, кого я знаю, кто больше моего перекрошил народу! – процедил Хари. – Что с телом?

– Да-да. – Тан’элКот встретил его яростный взгляд спокойно. – Вскоре я понял, что это не твоих рук дело. Ты – воплощенная катастрофа эпических масштабов; подобная мелочная подлая мстительность не в твоей натуре.

– Я крысиной жопы не дам, чтобы узнать, почему ты так решил. Я сам знаю, что это не я! КТО?!

– Это не главный вопрос. Воры, охранники Студии, действовали по приказу сверху. Кто отдал приказ, не столь существенно – это всего лишь деталь. Главный вопрос: для чего им понадобилось тело?

Хари стиснул зубы, подавляя желание снова сломать ублюдку нос.

– Тан’элКот, – выдавил он, – я даже в лучшие дни не отличался терпением. Сегодня у меня не лучший день. Брось эти гребаные игры.

– Ладно. – Император воздвигся над Хари черной тенью в безжалостном свете аварийных ламп. – Я могу сказать тебе совершенно точно, зачем Студии чучело Берна.

– Надеюсь, блин!

– С его помощью они хотят погубить Паллас Рил.

Глядя снизу вверх на исчерченное тенями лицо Тан’элКота, Хари почувствовал себя так, словно сила, как вода, вытекала из коленей через краны в пятках.

– Не понимаю, – признался он глухо.

– На мой взгляд, это очевидно. – Тан’элКот двинулся прочь, направляясь через Зал Кейна в свои апартаменты. – Студия украла Берна. Паллас Рил – единственная, кто стоит на пути планов Студии в отношении моего мира. – Голос его гулко отзывался в каменных стенах. – Берн был величайшим фехтовальщиком своей эпохи, а может, и всех эпох. Боевое мастерство, как любое умение, даже способность ходить и разговаривать, фиксируется на уровне рефлексов. Оживший труп Берна будет обладать тем же мастерством, даже лишенный высших когнитивных способностей, ответственных за тактику. И разумеется, вместе с ним они забрали Косаль.

Хари застыл. При этих словах у него бешено заныла спина.

Диорама из восковых фигур в центре зала изображала тот самый миг семилетней давности на стадионе Победы под жарким полуденным солнцем Анханы. В вышине сплелись в божественном противоборстве фигуры Ма’элКота и Паллас Рил. А в центре диорамы Кейн, сжимая в обеих руках по кинжалу, бросался на всеразрушительный меч, которым орудовал Берн.

Если бы в Кунсткамере осталось электричество, сцену подсвечивало бы белое сияние, излучаемое Паллас Рил. Сейчас, в прорезанной тенями полумгле, диорама жила своей призрачной и жуткой жизнью. Мрак скрывал проволочные опоры. Какой-то миг Хари, словно в дурманном бреду, не мог разобрать, стоит он перед сценой или летит в прыжке навстречу врагу…

…И вновь ощутил на миг зубами мучительную вибрацию, когда трепещущее лезвие Косаля рассекло, словно масло, его позвонки…

Хари потер виски, будто хотел втереть немного смысла в перегретый мозг, и прорычал себе: «Соберись!»

– Оживший труп?..

Тан’элКот остановился в дверях, вздохнув, словно разочарованный студентом профессор.

– Или я должен отковать каждое звено в этой цепи рассуждений? – промолвил он. – Тогда для убогих разумом: Паллас Рил – Чамбарайя – суть богиня жизни. Никакая живая тварь не в силах подобраться к ней незамеченной, как бы ни пыталась. С другой стороны, если могучим волшебным клинком станет орудовать тварь неживая… Продолжать?

Лицо восковой статуи Берна ожило, омытое черными тенями. Стеклянные глаза сверкнули злобой и словно перевели взгляд с воскового Кейна на фигурку Паллас Рил высоко над ним. В тот роковой миг – самый знаменитый миг самого знаменитого Приключения всех времен – Кейн бросился на меч Берна, ибо в том заключалась последняя надежда на спасение Паллас Рил.

Грудь Хари стиснул бессильный гнев.

«Ну да, – подумал он. – Да, все логично».

Те, кто стоял за всем этим, могли выбрать любой труп в качестве оружия; им даже не пришлось бы его выкапывать, можно было просто взять в аренду одного из работных мертвяков в Лабиринте Анханы. Вместо этого они забрали Берна. Чтобы Хари знал, что его ждет.

Чтобы знал, что не в силах ничего остановить.

В недобрые старые времена, когда они с Шанной не могли заговорить друг с другом, не устроив скандала, она постоянно обвиняла его в том, что Хари ничего не видит вокруг себя. Она постоянно твердила, что то или се «не имеет к тебе никакого отношения. Не все в этом мире вертится вокруг тебя, черт бы тебя драл!».

«Да, может быть, – мелькнуло у него в голове. – Но только не эта история. Не знаю, почему или каким образом, но мне не скрыться. Все вертится вокруг меня».

Верно говорили: величайший дар умелого Администратора – умение ничего не делать.

«Точно как отец. Я не умею вовремя заткнуться».

– Я, как ты знаешь, невеликий поклонник Паллас Рил, – продолжал Тан’элКот, доставая ключи; поле парализовывало папиллярные замки так же уверенно, как шунт в позвоночнике Хари. Все внутренние двери в Кунсткамере запирались на обычные замки с материальными ключами. – Тем не менее она – единственный щит между моими Детьми и хозяевами этого… этого культа смерти, который вы называете Студией. Ты можешь что-то сделать?

Хари покачал головой, ощущая во рту привкус стали и горького пепла.

– Если бы я мог отправить ей весточку… Она может справиться с чем угодно, если будет к этому готова. – Он безнадежно развел руками. – Но Студия и тут меня обошла, зуб даю.

Он уже пробовал поражение на вкус. Слишком много ударов с разных сторон. Он уже проиграл.

Она умрет.

Стоя у капсулы фримода: «Если ты опять вляпаешься в неприятности, я не смогу тебя вытащить».

Как он дошел до такого? Почему чувствует себя беспомощным и виноватым?

В голове билась боль. Хари прижал кулаки к вискам и зажмурился. Череп словно стискивала все туже стальная лента, и в любой миг кость могла треснуть, выплеснув мозги сквозь глазницы.

– Я сделаю что смогу, но вначале, – Тан’элКот обвел рукой решетку теней, павшую на обесточенную Кунсткамеру, – мне придется найти себе место для житья. Аккумуляторы в этих ваших упряжках имеют свой предел. Амплитудный распад, как ты многократно напоминал мне, – крайне неприятная смерть.

– Куда ты подашься?

Тан’элКот пожал плечами:

– Мои скульптуры имеют успех среди праздножителей. Некоторые из них имеют хранилища вроде того, что у тебя в Эбби, только побольше, для предметов, доставленных на Землю Актерами. Я уверен, что любой из них согласится приютить меня, покуда эта, – еще один взмах рукой, – ситуация не разрешится.

Он повернулся к двери.

– Осталось лишь забрать сменную упряжь, и я ухожу.

Он распахнул дверь – и по всей Кунсткамере разом вспыхнули огни.

Хари подскочил, словно рядом с ним ударила молния. Фигура Паллас Рил над головой пламенела, словно ядерная горелка, и эрзац-Сила эрзац-Ма’элКота огненной струей соединила их тела. Хари стискивал зубы, покуда сердце не забилось ровно.

– Похоже, тебе не придется никуда переезжать, – проговорил он.

– Не будь идиотом, – бросил Тан’элКот, скрываясь за дверью.

Хари шагнул за ним.

– Если включилось электричество…

Тан’элКот стоял у стола спиной к гостю.

– Ты же до сих пор на ногах, – напомнил он со жгучим презрением.

– М-да. – Хари задумчиво нахмурился, отойдя от двери. – Бред какой-то.

Генератор поля, создающего нормальные для Надземного мира законы физики, был напрямую подключен к распределительному щиту Студии, а тот получал энергию от трансферного насоса. Электричество не могло вернуться при отключенном поле.

Собственно говоря, непонятно было, почему электричество вообще отключилось. Был ведь резервный генератор, а если и тот вышел бы из строя, Кунсткамера автоматически подключилась бы к городской электросети – собранная в ней коллекция была уникальна, а многие экспонаты чертовски быстро выпадут из амплитуды и растворятся, если не подключить поле заново. Если бы Хари так не отвлекли события прошедшего дня, он сразу понял бы: отключить электричество можно было только ради одной цели – вырубить поле.

Но зачем? Это паранойя начинается или дело попахивает саботажем? «Не в том вопрос, параноик ли я, – подумал он, – а в том, насколько я параноик».

Теперь свет есть, а поля как не было, так и нет…

– Что это за хрень?

Хари хмуро уставился в пол.

Кроссовки Тан’элКота оставили на ковре, покрывавшем его гостиную, отчетливо видимые следы – темные пятна там, где подошвы потревожили тонкую серебристую пыль, рассыпанную по полу и мебели, словно распыленный небрежным дезинсектором пестицид.

– Что за гадская пыль? – поинтересовался Хари у спины Тан’элКота. – Ты теперь из мрамора ваяешь?

– Угу, – рассеянно подтвердил великан, перелистывая архаичную записную книжку из бумажных листов в переплете, которую вытащил из стола. – Но это не мраморная пыль – мой пневматический резец отсасывает ее и выводит на улицу. Вдыхание мраморной пыли приводит к различным повреждениям легких, равно как и к системным расстройствам. Невзирая на отсос, во время работы я пользуюсь дыхательным аппаратом. А, вот он! – удовлетворенно прибавил он, придерживая нужную страницу пальцем размером с сардельку. – Ренци Доул. У него хранится несколько моих работ, и он многократно приглашал меня к себе на Кауаи. И – что самое главное – он не поклонник Студии.

Хари кивнул не менее рассеянно. Он знал про праздножителя Доула – его покойная тетушка много лет была Патроном Шанны. Ренци Доул относился к числу людей, которых Хари особенно не любил: нарушив явно прописанную в завещании волю тетки, он ликвидировал патронат Шанны.

Но сейчас Хари что-то отвлекало: не до конца сформировавшаяся, еще туманная мысль, смутная и невнятная – мозг отвык от подобной нагрузки.

– Мм, Тан’элКот… – неуверенно начал Хари.

«Зачем кому-то подключать электричество, а не поле?»

Для того чтобы воспользоваться приборами, требующими для работы электричество и земные законы физики. Электронными приборами. Вроде терминала.

– Тан’элКот, – проговорил Хари. – Не звони.

– Не смеши. Разве у меня есть выбор?

В поле никакая электроника не действует – даже встроенные в папиллярный замок чипы распознавания голоса.

– Я тебе говорю, – повторил Хари увереннее и резче, – не звони. Послушай меня.

Он шагнул к бывшему Императору, словно намеревался оттащить великана от стола силой.

Чипы распознавания голоса служат не только в замках или ограничителях доступа к терминалам сети. С их помощью можно активировать почти любое устройство…

– Ерунда, – заявил бывший Император, нажимая клавишу микрофона рядом с рупором.

…Например, детонатор.

– Не на..

– Ирида, подключить связь, – продолжал Тан’элКот. – В по…

Остаток слова потонул в чудовищном грохоте.

7

Взрывной волной Тан’элКота швырнуло на Хари, и оба распластались на полу, словно сбитые грузовиком. Должно быть, Хари на пару секунд потерял сознание. Очнулся он на четвереньках. Потряс головой: в ушах неумолчно бился грохот, заглушая тоненькое певучее зудение, от которого ныли челюсти. Густой серый дым обжигал глотку химической вонью, вышибая из легких мучительный кашель. На месте прекрасного стола полыхал костер по колено высотой – пропитанное маслами и политурой дерево чадило нещадно, но не это пугало Хари.

Что его пугало, так это то, насколько здесь было светло.

Горела вся квартира.

Полыхал даже каменный пол: расползающиеся по нему кольца белого пламени сыпали искрами до самого потолка. В центре каждого колечка дымилась щепка: разбросанные повсюду взрывом горящие обломки столешницы. Шипящие круги искристого пламени расползались медленно, словно рябь по луже патоки, но камень внутри их сиял ало-белым, словно выходящий из домны шлак.

Долбаная пыль…

Кто-то нарочно рассыпал ее повсюду. Термит – может, магниевый порошок, может, какая-то новая, невиданная смесь, не важно. Главное – унести отсюда ноги.

Закрывая нос и рот рукавом, Хари подполз к Тан’элКоту. Великан валялся на полу без сознания, раскинув руки. От свитера остались черные лохмотья, нагрудная пластина аммодной упряжи походила на бампер машины после внезапной встречи с пилоном подвесного моста. Лицо было обожжено, брови сгорели напрочь, а волосы тлели, исходя неровным дымком.

Целую вечность – добрых пять секунд – Хари пытался нащупать пульс между гортанью и стальными жилами на шее Тан’элКота. Он был не настолько сентиментален, чтобы поджариться живьем при попытке спасти труп.

«Раз-два-три-четыре… Пропади я пропадом, но сукин сын еще жив!» Теперь Хари оставалось только придумать, как немолодой инвалид весом сто семьдесят фунтов может выволочь отсюда гребаного левиафана почти втрое тяжелей себя. «Кажется, – мелькнуло в голове у Хари, – нам будет жопа».

Ухватив великана за лодыжки, он поволок его к двери, но стоило ему приподнять голову, как от дыма перехватило дыхание и заслезились глаза. Пришлось ползти на четвереньках, боком, а мягкие подошвы проскальзывали по каменному полу – получалось не быстро…

Сквозь рокочущий в ушах неумолчный гром начал прорываться пронзительный вой, и теперь Хари признал этот звук: по Кунсткамере разносился звук сирены – но не натужный крик пожарной сирены.

А скрежещущий визг сирены полицейской.

– Хол-лера!

Хари метнулся к дверям, чтобы через мгновение увидеть…

…как с лязгом одолевает последние дюймы и становится на место решетка.

Полицейская сирена все верещала, а пожарная так и не включилась – значит помощи от противопожарной системы Кунсткамеры ожидать не приходится. От городских пожарных – тоже. Решетка была набрана из скрепленных звеньями полудюймовых прутьев закаленной стали. Без автогена или гидравлического домкрата через нее не пробиться. А окна второго этажа уже, наверное, заперты.

– Кажется, я ошибся, – пробормотал Хари, давясь дымом и утирая льющиеся слезы. – Нам уже жопа.

Хотя огненные кольца на полу расширялись, готовясь слиться, дым не становился гуще, – подняв голову, Хари увидал, как клубы дыма понимаются вверх, струясь по ступеням, словно колодец винтовой лестницы служил дымоходом.

Ну да – там должны располагаться вентиляторы, изгоняющие пары растворителей и мраморную пыль. Выбраться через воздуховоды невозможно – с внешним миром Кунсткамеру соединяли отверстия не более фута в поперечнике, забранные плотной решеткой, это было как-то связано с поддержанием поля…

«Купол», – сообразил Хари. Там нет решеток: бронестеклянный купол был вплавлен краями в каменные перекрытия. Пробить его голыми руками нельзя – но на третьем этаже Тан’элКот устроил мастерскую. Там должны быть инструменты.

Но туда надо было еще добираться по лестнице сквозь ядовитое дымное марево, а клятые ноги подкашивались.

Очередная порция дыма застряла в горле, и, откашлявшись, Хари ощутил вкус крови. Тан’элКот говорил что-то про дыхательный аппарат. И Хари решился.

Снова ухватив великана за лодыжки, он сделал глубокий вдох, оглянулся, чтобы сориентироваться, и, зажмурившись и задержав дыхание, потащил Тан’элКота к лестнице. Жара вышибала силы, словно дубинка. Он едва мог волочь четыреста фунтов бывшего Императора по ровному полу – и как, во имя всего святого, прикажете втащить чертову гориллу на третий этаж?

Оставив Тан’элКота на первой ступеньке – головой на полу, где поменьше дыма, – Хари устремился наверх.

Дым ел глаза, Хари и половины первого пролета не одолел, когда от слез в глазах помутилось. Захлебываясь слизью и кровью, он привалился к перилам и, собравшись с силами, пополз дальше, подтягиваясь на руках и волоча непослушные ноги. На втором этаже он заполз в спальню Тан’элКота, где воздух был почище, там полежал, кое-как отдышался и снова поднялся на ноги.

Последний пролет он одолел, зажмурившись и задержав дыхание. Когда он ввалился в мастерскую, от гипоксии у него плыло в голове и подкашивались ноги. Увидев на лесах, сооруженных вокруг незаконченной работы скульптора, аппарат для дыхания, он схватил его и поспешно натянул.

Секунд десять он потратил на то, чтобы отдышаться. Воздух поступал сквозь вентиль короткими, резкими толчками и был чист, а оттого казался слаще вина. Запотевшее стекло маски вскоре очистилось, и Хари смог оглядеться.

При первом же взгляде на ум пришла половина решения. Над лестничным колодцем покачивал в дыму шеей подъемный кран. С помощью ручной лебедки Тан’элКот поднимал с первого этажа на третий материалы – сталь, бронзу, мраморные глыбы.

Половина решения – потому что аппарат был только один. Покуда Хари будет поднимать Тан’элКота сквозь завесу едкого дыма, тот задохнется напрочь. Если оставить великану аппарат, Хари вряд ли сможет подняться еще раз по лестнице, чтобы встать к чертову вороту… а из колодца исходил уже такой жар, что Тан’элКот все равно может сгореть живьем. «Нам нужен темп, – повторял про себя Хари. – Темп – решение всех проблем…»

Немудреная фраза перекатывалась в голове, словно винни-пуховская мантра, пока не вылилась в решение. Эта здоровенная незаконченная статуя…

Идея явилась полностью завершенной и настолько дерзкой, что Хари чуть ли не расхохотался: статуя покоилась на низенькой тележке с колесиками.

Он развернул кран так, чтобы стрела его повисла над колодцем лестницы, и снял стопор с лебедки. Канат начал разматываться. Первый этаж сквозь дым разглядеть было невозможно, так что Хари отпустил канат во всю длину, целиком – не хватает еще спуститься и обнаружить, что конец его висит где-то на верхотуре. Однако Тан’элКот – сама предусмотрительность – в нужном месте намотал на канат цветную липкую ленту; Хари подождал еще немного и решил, что довольно.

Пневматический резец Тан’элКота лежал на стремянке; баллон находился под давлением. Хари оторвал пылеотводный рукав и потащил тележку вместе со статуей к крану. Пару раз ударив резцом, Хари обрезал несколько метров каната прямо на катушке. Свободный конец он подтащил к статуе и, намотав его пониже мраморных рук, завязал простым узлом. Еще раз обошел тележку, снимая стопоры с колес, и все было готово. Он отступил на шаг, чтобы окинуть свое сооружение последним взглядом и убедиться, что идея сработает… и застыл, разинув рот под маской аппарата.

Из мраморной глыбы рвался на свободу немолодой, невзрачный человечек. Что-то в фактуре мраморных волос намекало на раннюю седину, под челюстью намечались брыли. Но Хари был заворожен выражением лица статуи: в глазах была такая мучительная тоска, что сродни отчаянию. Статуя изображала человека, который потерял восторги и возможности юности и не нашел им замены – и смирился с этим. Человека, уютно устроившегося на месте проигравшего.

«Твою мать! – подумал Хари. – Это же я».

На боку мраморного пьедестала черным восковым карандашом крупным беглым почерком Тан’элКота было написано: «Царь Давид».

«Не понимаю…»

Или это ошибка? Случайное сходство?

Но нет, на окружавших статую лесах были развешаны черно-белые распечатки – начиная с первых рекламных плакатов Кейна и кончая кадрами с камер наблюдения Студии, где Хари был изображен во всех возможных позах и ракурсах.

«Какого черта тут творится?»

Очередной клуб дыма проплыл перед глазами, возвращая Хари к реальности и напоминая о более срочных вопросах. Беспокоиться о чертовых скульптурах Тан’элКота он будет тогда, когда спасет ублюдку жизнь.

Он ринулся к лестнице, с бешеной скоростью съехал по перилам, одним махом перескочил площадку второго этажа и снова прыгнул на перила – пламя внизу уже подбиралось к беспокойно шевелящемуся Тан’элКоту. Бывший Император даже не посмотрел на спасителя; он кашлял кровью и утирал слезы.

Канат висел точно посередине лестничного колодца; конец его упал прямо в огненное кольцо и уже начал тлеть. Хари перешагнул через сыплющее искрами пламя и, подхватив канат, тотчас же отскочил назад.

И хотя все это произошло в считаные секунды, Хари успел подпалить себе пятки. Он сбросил горящие туфли, но от искр уже занялись покрытые термитной пылью брюки, а секунду спустя и рубашка. Держа канат зубами и приглушенно матерясь, Хари принялся срывать с себя горящие лохмотья. От него уже пахло, как от подгоревшей отбивной. «И ладно, – думал он. – Главное – выбраться отсюда, пока сознание не потерял».

Разоблачившись донага, он набросил на Тан’элКота веревочную петлю. Бывший император попытался сесть, невнятно бормоча, что, мол, все это неправильно и должно быть иначе.

– Если мы начнем выяснять, что правильно, а что нет, – рявкнул Хари из-под маски, заглушая звуки пожара, – то оба сдохнем! Держись!

– Твоя одежда… – тупо пробормотал Тан’элКот. – Ты голый.

– Теперь я знаю, почему тебя считают гением, – бросил Хари. – Не дергайся.

Он торопливо пропустил конец каната у великана под мышками.

– Что… Ты что делаешь? Пожар… что? Больно…

Хари зловеще ухмыльнулся, затягивая узел:

– Еще бы!

Бывший Император закашлялся, брызгая слезами и кровавой слюной:

– Что ты делаешь?

– Спасаю твою шкуру. Слышал про такого парня, Бэтмена?

– Бэтмена? – Тан’элКот нахмурился, словно не мог сосредоточить взгляд на собеседнике. – Не понимаю…

– Сейчас поймешь, – пообещал Хари и прыгнул.

И в прыжке, на нисходящей ветви траектории, повис на канате, поджав ноги.

Высоко-высоко наверху натяжение каната потянуло «Царя Давида» вместе с тележкой к краю лестничного колодца.

Статуя доползла до перил и накренилась. На какой-то жуткий миг Хари показалось, что он неверно оценил расположение центра тяжести скульптуры, но та накренилась еще сильнее, и еще, словно алкаш под порывами ветра, с полсекунды повисела на перилах… и перевалилась через край.

– Поехали! – крикнул Хари.

Статуя рухнула, точно валун с обрыва.

Хари и Тан’элКота понесло вверх.

Статуя падала, то и дело ударяясь о лестницу и грозя запутаться в канате. Хари выругался про себя, сообразив, что каменная глыба несется прямо на него, словно исполинская мухобойка. «Ну ладно, недодумал, с кем не бывает…»

Он сделал уголок, словно прыгун с шестом, и в последний момент что было сил ударил край падающей тележки пятками – сердце его зашлось, когда его мраморный двойник пронесся мимо и исчез в клубах дыма.

Вознесшись таким манером в мастерскую, Хари ухватился за стрелу крана, а статуя грохнулась о каменный пол и разлетелась на куски. Одной рукой Хари цеплялся за стрелу крана, а другой мертвой хваткой держал канат, на конце которого болтался Тан’элКот. Великан был таким тяжелым, что канат вот-вот мог рассечь мышцы руки до кости. И, не дожидаясь, когда это случится, Хари изловчился и принялся раскачиваться.

Вскоре усилия его увенчались успехом: в очередной раз крепко ударившись о перила, Тан’элКот сумел за них уцепиться. Убедившись, что великан держится крепко, Хари слез со стрелы крана и поспешил ему на помощь.

– Ты… – яростно заревел спасенный Тан’элКот, судорожно кашляя и истекая слезами. Шевелюра его еще слегка дымилась. – Ты просто… не можешь… ничего… сделать… просто!

– Заткнись и тяни этот долбаный кабель! – рявкнул Хари в ответ. – Мы еще не выбрались!

Он подтащил стремянку, на которой лежал пневматический резец, под край стеклянного купола и установил так, что площадка едва не уперлась в потолок. Вскарабкавшись наверх, он схватил резец и, вогнав инструмент в то место, где бронестекло соединялось с краем купола, врубил мощность на полную. Резец загрохотал, как отбойный молоток.

Хари наскоро наметил на бронестекле круг в человеческий рост – давление в баллоне падало стремительно. Тан’элКот, кашляя, заполз к нему, волоча за собой моток каната. Резец долбил все медленней, все слабей, пока не замер.

Хари прислонился плечом к выбитому в бронестекле кругу и нажал. С таким же успехом он мог попытаться сдвинуть гору. Тогда за дело взялся Тан’элКот. Отодвинув Хари в сторонку, он схватил баллон из-под сжатого воздуха, размахнулся и ударил. Бронестекло покрылось паутиной мелких трещин, словно грозовая туча сеткой молний.

Тан’элКот ударил снова, потом еще раз, и еще, стараясь держаться намеченного Хари круга. Красное лицо его сделалось лиловым. Наконец он треснул баллоном в последний раз – в центр круга. Кусок бронестекла вылетел наружу с таким звуком, словно открылась консервная банка.

Первым на волю выбрался Тан’элКот, за ним полез Хари, стараясь не порезаться об острые как бритва осколки бронестекла.

Очутившись на холодной темной крыше, Хари первым делом сорвал маску и рухнул рядом с отхаркивающимся Тан’элКотом. Из-под стеклянного купола валил дым, поднимаясь к полной луне.

Руки Хари тряслись. Маска дыхательного аппарата изнутри была забрызгана кровью.

– Черт! – пробормотал он себе под нос. – Черт, а ведь у меня получилось.

8

Он лежал рядом с Тан’элКотом, чувствуя, как поверхность крыши холодит обожженное тело. Боль только начиналась, но Хари чувствовал – будет плохо. И все же сейчас он был доволен собой. Можно было лежать под звездами и радоваться, что еще живой.

– Почему? – хриплым голосом произнес Тан’элКот. – Почему? Я твой враг. Почему ты это сделал?

– Не знаю, – ответил Хари. – Мне это показалось хорошей идеей. – Он улыбнулся великану окровавленными губами. – Может, хотел услышать от тебя спасибо.

Тан’элКот отвернулся.

– Мой Давид, – пробормотал он. – О, мой Давид…

– Ты что, статую свою долбаную жалеешь? – Хари заставил себя сесть. – Твоя жизнь или твоя статуя. Что ты предпочел бы спасти?

Тан’элКот закрыл лицо ладонями:

– Не приведи бог художнику делать такой выбор.

– А ты и не делал, – напомнил Хари. – Никто тебя не спрашивал.

– Я не просил тебя о помощи, – горько вымолвил бывший Император. – И не стану благодарить.

Хари сидел, глядел на своего вечного противника и думал, что благодарность ему, собственно, и не нужна.

Старый, усталый, пожеванный жизнью…

«Я еще могу».

Хари оскалился на луну.

«Я еще, блин, все могу».

Это чувство стоило всех заработанных им ожогов.

– Давай шевелись, – бросил он резко. – Привяжи к чему-нибудь свой долбаный канат, чтобы мы могли слезть с крыши.

Покуда Тан’элКот привязывал канат к декоративному зубцу на фасаде Кунсткамеры и спускался по нему на землю, Хари Майклсон оценивал понесенные потери.

Дункану уже не помочь; Социальная полиция вцепилась в него бульдожьей хваткой и не отпустит, не выжав кровь до капли. Фейт продержится: как ей ни тяжело, одиноко и страшно среди незнакомых людей, непосредственной опасности для нее нет. Шанкс не из тех, кто может запытать и убить беспомощного ребенка ради собственного удовольствия, – она пытала и убивала беспомощных детей только ради собственной выгоды. Тан’элКот в помощи больше не нуждается; зная, какая опасность ему грозит, он может обратиться за помощью к приятелям-инвесторам.

А сам Хари…

Чтобы спастись, он должен принести в жертву нечто большее, чем жизнь.

– Я спустился! – крикнул Тан’элКот с тротуара.

Вместо ответа Хари отошел от наполненного дымом прозрачного купола к соседнему и прислонился к гладкому бронестеклу, сквозь дуговое сияние куклы Паллас Рил вглядываясь туда, где восковой Кейн нанизывал себя на меч воскового Берна. Он столько раз переживал этот миг за последние семь лет, что теперь не мог сказать с уверенностью, сохранились у него собственные воспоминания о нем или он помнит только пережитое в записи. Просмотреть запись из вторых рук, чтобы проверить свою память, у него всегда не хватало духу.

Но одно он знал наверняка: умирая в тот день на той арене, он был счастлив, как никогда в жизни.

«Ну ладно, – подумал он, глядя на воскового Кейна. – Ладно. Теперь я понял».

Потому что Кейн действительно умер тем жарким осенним днем на стадионе Победы. Семь долгих лет Хари Майклсон был гниющим трупом Кейна.

«Ну и… в жопу. Ничего особенного в смерти нет. Умереть всякий может».

– Я спустился! – повторил снизу Тан’элКот. – Ты идешь?

Хари подошел к краю крыши. Из машинного улья между Студией и Кунсткамерой выезжали с ревом машины службы безопасности, и где-то далеко завывали сирены пожарных.

– Ты меня не видел! – крикнул он Тан’элКоту, наматывая канат на руку. – Меня здесь не было. Ты выбрался сам. Слышишь?

– О чем это ты?

– Времени нет объяснять. Иду спасать мир.

Он вытянул канат до конца и снял петлю с каменного зубца.

– Кейн! – крикнул снизу Тан’элКот.

Он едва не огрызнулся машинально: «Меня зовут Хари, черт бы тебя побрал!» – но передумал. Замер на секунду, наслаждаясь этим чувством.

– Да? – отозвался он в конце концов, перегнувшись через парапет. – Что?

– Это и мой мир, Кейн, – промолвил Тан’элКот. – Удачи.

– Спасибо. – Он коснулся ладонью виска, словно отдавая честь. – Тебе того же.

Потом развернулся и побежал в сторону тоннеля, соединявшего Студию с Кунсткамерой.

9

Фельдшер-спасатель выпрыгнул из машины «скорой помощи» раньше, чем турбины сбавили обороты. Воздушная волна едва не сбила его с ног.

– Вы ранены, сэр? – крикнул он Тан’элКоту, стараясь переорать рев глохнущих моторов. – Вам нужна медицинская помощь?

– Да, – сурово вымолвил великан. – Но больше мне нужен твой наладонник.

– Что?!

Тан’элКот стиснул плечо фельдшера могучей ладонью так неожиданно и крепко, что воля бедолаги враз была парализована вместе с рукой. Он даже не пытался дернуться, когда бывший Император сорвал компьютер с его пояса. Потом Тан’элКот оттолкнул фельдшера и так на него посмотрел, что было ясно без слов: от этого типа лучше держаться подальше.

– Видеосвязь, – плюнул он в микрофон. – Студия два-пять-рентген-зулу-четыре. Ввод.

Миг спустя на крошечном экране появилась испитая ухмыляющаяся физиономия Кольберга.

– Ну?

– Плохо, – прорычал Тан’элКот. – Какому глупцу поручили вы эту часть операции? Я чуть не погиб вместе с ним – смертельная угроза для нас обоих не входила в план.

– Смертельная угроза делает происходящее убедительным, – отозвался Кольберг. – Не пытайся учить меня основам увеселительного мастерства.

– Это не развлечение…

– Почему же?

– По вашей некомпетентности едва не был уничтожен…

– Сработало? – жадно перебил его Кольберг.

– Вы меня слушаете или нет?

– Только трусы и слабаки жалуются на то, что едва не случилось, – провозгласил Кольберг. – Он идет?

От ярости у Тан’элКота набрякли веки. В прежние времена он сам не раз заявлял нечто подобное и теперь обнаружил, что выслушивать это значительно менее приятно.

– Да, – промолвил он не спеша. – Кейн уже в пути.

10

В Студии Хари обнаружил, что его приоритетные пароли все еще действуют. Вскрыв с их помощью замок, он забрался в пустующий медпункт, обильно смазал ожоги обезболивающей мазью и проглотил пару таблеток анальгетика. Подумав, он прихватил с собой полную упаковку тех же таблеток, пару тюбиков мази и вдобавок банку антибиотиков широкого спектра действия.

«Они думают, что взяли меня, – думал он. – Решили, что я в ловушке».

Барахло он бросил на сиденье инвалидной коляски и поспешно выкатил ее в коридор к лифту. По пути он торопливо набил лекарствами карманы под подлокотниками, потому что коляска ему самому должна была понадобиться через пару минут.

Следующая остановка – хранилище Студии.

Бронированная дверь отворилась под еле слышное урчание гидравлики. Прежде чем въехать внутрь, Хари поудобнее устроился в кресле. Когда граничный эффект подавил действие спинального шунта, он даже не заметил судорог в ногах: внимание его было занято более серьезными вещами.

Он выбрал прочную кожаную куртку и такие же штаны, пару башмаков не совсем по размеру, но это не важно: если не можешь встать, мозоли тебе не грозят. Нашел оставленный мечником по имени Масрик заплечный мешок, набитый галетами, сушеным мясом и сухофруктами, заодно стащил и флягу. В кошельке, подшитом изнутри к широкому поясу с двумя ножами в ножнах, обнаружилось пять ройялов. Обыскав остальную одежду, Хари нашел еще три ройяла, семнадцать серебряных ноблей и две горсти медяков.

«А я богат», – мелькнуло в голове.

Он сгреб монеты, вспомнив мрачно, как гордился когда-то Кейн тем, что был убийцей, но никогда – вором. «Люди меняются с годами».

Выкатив инвалидную коляску из хранилища, он запер за собой дверь и отправился в уборную перезапустить шунт. Покуда Ровер оставался в Лос-Анджелесе, сделать это было непросто – пришлось через наладонник связаться по Сети с контрольным блоком Ровера и перенаправить рекурсивные команды через поддиректорию – и все же он уложился в три минуты, прежде чем выйти из уборной и переодеться в украденное. Лекарства он сложил в мешок вместе с наполненной флягой и монетами, что не влезли в потайной кошель.

Натягивая башмаки, он замер на миг, вспомнив про браслет на ноге. Тот лишь потемнел слегка за время пожара.

Его диод подмигнул ему красным глазом, напоминая обо всем, что Хари выложил за свой залог.

Обо всем, что он готов был выбросить.

Подмигивание: вот пост, за который пришлось отдать ноги и самоуважение, Председатель Майклсон. Подмигивание: вот каста, в которую ты рвался, прокладывая дорогу зубами и когтями, Администратор Майклсон. Подмигивание: вот все до последней марки, что заработал для тебя Кейн, – кровью, и мукой, и потом, и отвагой, и гневом, и радостью, и победой, и поражением. Подмигивание: вот Эбби, построенный в прекрасном месте, идеальный символ всего, чего ты достиг в жизни, единственный дом, знакомый твоей дочери.

Хари обдумывал эту мысль почти секунду. Потом пожал плечами.

«Счастья я ведь так и не заработал».

Он выдернул ножи из ножен, оглядел их, обратив внимание на блестящие лезвия – остро заточены и чисты, повертел в пальцах обтянутые кожей холодные мягкие рукоятки. Проверил баланс, решил, что метать можно, если придется. Повел плечами, разминая мышцы, – и вдруг принялся выделывать приемы и финты, да так ловко, что за движением клинков нельзя было бы уследить. Потом убрал ножи, нагретые теплом ладоней, и, держась за рукояти, позволил себе полуулыбку в память о лучших временах: память сладкая и горькая, как случайная встреча со старым другом.

Перед мысленным взором его появился Тан’элКотов «Царь Давид». Снова и снова представали перед ним наеденные с годами брыли, набрякшие тоской глаза, аура уютного поражения. «А ты, – бросил он вставшему перед ним образу – двойнику Администратора Хари Майклсона, Председателя Студии Сан-Франциско, – пошел на хрен!»

Уверенный и сильный, он ступил за порог. Но в коридоре его уже ждали.

11

В тот момент, когда шоковая дубинка нависла над ним, Хари уже проиграл. У него с самого начала не было шанса, но это его не остановило. Даже не задержало.

Дубинка со свистом обрушилась на него, едва Хари пересек порог. Рефлекс, наработанный на протяжении всей жизни, оказался быстрее мысли: рука сама собой перехватила чужую закованную в наручень руку так, что конец дубинки, не коснувшись бедра, разрядился о дверную ручку. Хари крепко стиснул запястье противника, другой рукой ударил врага по локтю и рванул запястье на себя. Сустав с хрустом переломился, из-под зеркального шлема послышался хрип.

Только тут Хари сообразил, что сломал руку офицеру Социальной полиции. Еще пятеро загородили ему дорогу. Нападение на социального полицейского считалось тягчайшим преступлением.

«Если бы мне уже не пришла хана, – подумал он, – я бы заволновался».

Он метнулся назад, к двери, где на него мог броситься только один человек, но соцпол с перебитой рукой повис на нем всем телом. И пока Хари пытался отодрать его, чья-то дубинка ткнулась ему в поясницу.

В его шунт.

Ноги подкосились разом, Хари рухнул, как мешок с живой рыбой, извиваясь и подергиваясь. Немного слушалась только левая рука. Взревев, точно росомаха, он выхватил нож из-за пояса, но стоявший над ним соцпол коснулся оружия все той же дубинкой. Сквозь рукоятку Хари тряхануло так, что нож выпал из сведенной судорогой руки.

– Вставь ему снова.

Это был человеческий голос, не оцифрованное гудение соцполов. От этого звука горло Хари обожгло блевотиной; голос причинял физическую боль, словно залитая в ухо кислота.

Слишком много лет ему приходилось подчиняться указаниям этого голоса.

Соцпол послушно ткнул его дубинкой, и Хари забился на полу, словно шизик под электрошоком. В глазах его потемнело. Лампы на потолке коридора превратились в светящуюся лужицу. И в эту лужу вступило чучело с испитым лицом, глумливое подобие Артуро Кольберга.

Хари застонал.

Кольберг облизнулся, словно бомж перед переполненной помойкой.

– Вставь еще раз.

Хари уже не чувствовал разрядов; даже судороги едва достигали его сознания. Свет померк в его глазах.

Артуро Кольберг нагнулся и поцеловал его взасос.

– Знаешь что? – сказало чучело, морщась. – Ты невкусный. У меня даже не встает.

12

Бо́льшую часть зверинца при Кунсткамере занимали существа, населявшие когда-то земли, небеса и воды Земли. Среди виверн и драконимф, грифонов и единорогов ютились создания, ныне не менее экзотические, не менее легендарные: выдры и тюлени, лягушки и саламандры, волки, лисы и ястребы, пумы и львы, слоны, орел, даже два маленьких чистокровных кита и стая дельфинов. Зверинец занимал центральную ротонду в оранжерее Кунсткамеры под колоссальным куполом из бронестекла. Лунный свет сочился сквозь него, играя на прутьях клеток, но этим контакт зверинца с окружающей средой и ограничивался; хотя эти существа были способны выживать без следов Силы, доступных в Надземно-нормальном поле, то, что выдавалось за воздух снаружи, не пошло бы им на пользу. В химически очищенном, сотни раз прошедшем через фильтры воздухе все же висел, перебивая даже кислую гарь ночного пожара, запашок навоза, мочи, мускуса, смешиваясь с ароматами болотных маков и дурмана, и словно подчеркивал непрестанный звук живых голосов: то щебечут выдры, то рыгают жабы, то свистят певучие деревья, то взревет с присвистом во время гона виверна.

Тан’элКоту казалось, что здесь пахнет домом.

Он стоял посреди зверинца, широко раскинув руки, раззявив Оболочку, как птенец разевает жадный клюв, впитывая каждый шорох в листве, каждый взмах крыльев, каждый всплеск воды в бассейне, ибо здесь жизнь из его мира была сосредоточена наиболее плотно – а все живое в нем дышало Силой. Избитый и обожженный, весь в бинтах и синяках, он срезал некогда длинные шоколадные пряди, обгоревшие до угольных кудряшек, но запах дыма все не отставал. Могучая грудь была туго перетянута повязкой, фиксирующей переломанные ребра, модный, только что из химчистки костюм топорщился то тут, то там. Обычный человек не выдержал бы боли без сильно действующих наркотиков. Но Тан’элКот не был обычным человеком. Все потребное для исцеления ран давала ему Сила. И хотя здесь была доступна лишь малая ее часть, он оставался Тан’элКотом. Бывшему богу достаточно было и этого.

У ног его стоял на коленях хрупкий юный длинноволосый брюнет с пронзительными карими глазами – Грегор Хейл Проховци, двадцати лет от роду, лучший студент, когда-либо попадавший к Тан’элКоту на семинар по прикладной магии. Оболочка его сияла густой травянистой зеленью сосредоточенной медитации и, по мере того как Тан’элКот накачивал ее энергией, становилась все плотней, все ярче и шире. Грегор опустил голову, почти касаясь лбом рукояти воткнутого между мраморными плитками пола меча-бастарда, и не сводил глаз с его крестовины, словно тамплиер на молитве.

Тем клинком был Косаль.

Рядом с Грегором стоял горшочек жидкого серебра – суспензия казалась черной. На горшочке лежала еще влажная соболья кисточка с ясеневой ручкой. Жидким серебром были начертаны сияющие руны, покрывшие обе стороны клинка почти до острия.

Бледными пальцами мысли Тан’элКот пробежался по прихотливым извивам последних пяти рун, соединявших узоры по обе стороны клинка. Он вложил узор в Оболочку своего ученика и добавил сил, чтобы впечатать ее поглубже: оставаясь в чародейском трансе, Проховци должен был видеть руны, словно наяву. Медленно и осторожно, стараясь не сбить дыхание, ученик чародея взял кисточку, окунул в жидкое серебро и принялся переносить мысленный образ на холодную сталь.

– Отлично, Грегор, – пробормотал Тан’элКот, наблюдая за ним, – просто превосходно. Можно сказать, что твоя рука тверже моей.

Без Потока из Надземного мира эти руны были мертвы, как сам Косаль. На родине они пробудятся к сверхъестественной жизни, стоит живой плоти связать их через проводящую ток кровь. Стоит неодолимому клинку рассечь чье-нибудь тело, и руны эти скуют отлетающую из тела душу – упрощенный вариант того же заклятия, с помощью которого Ма’элКот захватил память Ламорака и еще многих иных.

Чары были не только начертаны узорами по клинку; они были выжжены и в рассудке Проховци. В урочный час он произнесет нужные слова на непонятном ему языке, а тело его совершит необходимые движения. Несколько часов под бдительным взглядом желтых глаз пленной виверны провели они в трансе, пока Тан’элКот с мучительным тщанием вгонял в память Проховци каждый слог, каждый поворот ладони и наклон головы. Если не мелочиться, это была мастерская работа. Тан’элКот был совершенно уверен, что повторить его успех не сумел бы никто из живущих.

Процедура эта принесла ему необыкновенное удовлетворение. Куда большее, чем создание скульптур на потеху невежественным богачам.

Он сотворил из Проховци марионетку – нет, поправился он, манипулятор: устройство, выполняющее волю хозяина там, куда тот сам не заберется. Чтобы подчинить волю студента, больших усилий не потребовалось; на протяжении многих месяцев курса прикладной магии Проховци все лучше приучался безропотно исполнять любой приказ учителя. И теперь и помыслить не мог о неподчинении. «Как странно, – подумал Тан’элКот. – Словно я с самого начала рассчитывал на это».

Так он намеревался исполнить свою часть уговора с Кольбергом и Советом управляющих: подарить им погибель Кейна и смерть Паллас Рил. Порой он позволял себе надеяться, что Совет не отступится от своей части сделки, но особенно на это не полагался. Их вчерашние речи попахивали вероломством. Возможно, они не покончат с соучастником на месте – по иронии судьбы у Тан’элКота, как и у Кейна, было немало поклонников среди праздножителей и даже в самом Конгрессе, – но Совет, по всей вероятности, невысоко ценил как его жизнь, так и свое слово.

Что нимало не тревожило Тан’элКота. Он видел эту развилку среди фрактальных ветвей дерева вероятностей, которое растил силой воли, и уже подготовил тот черенок, что принесет желанные плоды.

Пока Проховци рисовал на клинке чародейские знаки, Тан’элКот потихоньку отошел. Поглощенный тяжелейшей – для него – задачей поддержания транса, Проховци не заметит отсутствия учителя. Неизбежные соцполы, после пожара прилипшие к Тан’элКоту, словно устрицы к скале, остались за порогом; бывший Император заявил, вовсе при этом не приврав, что их электронное оснащение, броня и оружие будут мешать тонким узорам Потока в зверинце. Кольберг приказал соцполам держаться в стороне, покуда не завершится наложение – нет, программирование – заклятия.

Так что пока Тан’элКот был свободен.

Он прошел в двойные бронестеклянные двери оранжереи и заглянул в гулкую пещеру вестибюля, за пределы поля. Проходы для публики были перегорожены углеволоконными щитами, и в вестибюле царила противоестественная мгла. После ночного пожара Кунсткамеру закрыли якобы на время «внутреннего расследования по делу о поджоге». Тан’элКот прошествовал мимо стоящих кольцом справочных и билетных касс и направился к занимавшему целую стену около контрольных турникетов ряду общественных терминалов.

Память Ламорака подсказала личный код Эвери Шанкс: теперь счет за разговор придет в бухгалтерию СинТек, а компьютерные программы-трояны, готовые проснуться при упоминании Тан’элКота, не пробудятся от дремоты. Не услышав сигнала автоответчика, Тан’элКот улыбнулся. Он вовсе не собирался оставлять записанное сообщение – есть вещи слишком деликатные, чтобы доверять их ядрам памяти.

На экране появилась сама Эвери Шанкс. Ее орлиный взгляд впился в лицо бывшего Императора, от враждебной подозрительности через узнавание перетекая в открытую ненависть. А она, решил Тан’элКот, очень привлекательна. Суровое, внушающее страх лицо, сплошь острые грани и нестыковки, – а все же было в нем совершенство, словно таким и задумывала его природа: словно лунные горы.

– Ты, – проговорила она без всякого выражения.

– Я, – согласился Тан’элКот. – Рад, что мое имя вам знакомо, Бизнесмен. – «…И мне не придется представляться», – закончил он мысленно.

Трояны в студийной Сети, без сомнения, настроены на его имя, произнесенное вслух; стоит в беседе прозвучать «Тан’элКот», и троян немедля прервет разговор.

– Где ты добыл этот код?

– Вы знаете, – ответил Тан’элКот без улыбки. – Вы, полагаю, наблюдали за процессом Кольберга.

Взгляд ее потерял остроту, ломаные черты лица смягчила обыкновенная человеческая скорбь – но всего лишь на мгновение, не более того.

– Да. – Взгляд Эвери Шанкс подернулся ледком. – Что тебе нужно?

– Завтра утром, примерно через час после рассвета, ваша внучка испытает травматический шок по причине, которую вы даже не в силах вообразить. Поражение может выразиться как шизофрения, аутизм или кататония – точнее сказать не могу. Зато вполне уверенно могу сказать, что помочь ей не сможет никто на Земле, – Тан’элКот слегка склонил голову, будто признавая собственную дерзость, – кроме меня.

– Откуда тебе это известно?

– Я суть тот, кто есть, Бизнесмен.

– Какого рода шок?

Шанкс взирала на него с такой враждебностью, что Тан’элКот ощутил нелепое желание извиниться за те глупости, что сейчас наворотит. Он стиснул зубы и продолжил с полнейшей убежденностью:

– Вы два дня живете в одном доме с девочкой. Без сомнения, вы заметили ее связь с рекой.

– Я заметила, что родители по злобе своей внушили ей ряд нелепейших, омерзительных фантазий. Я запретила ей упоминать об этом.

«Можно подумать, от этого связь распадется, – мелькнуло в голове у Тан’элКота. – Чисто по-бизнесменски».

– Едва ли это фантазии, Бизнесмен, – сказал он елейным тоном. – Завтра утром ее мать умрет.

Взгляд Эвери Шанкс стал острее шпаги, но она промолчала.

– Фейт ощутит гибель матери с ясностью, не поддающейся пониманию и описанию. Я не могу даже приблизительно предсказать, какую форму примет ее реакция, но она совершенно точно будет ярко выраженной, безусловно – непоправимой и, вполне возможно, летальной. Вам потребуется моя помощь.

Глаза Шанкс затуманились на миг, будто в раздумье; но когда она открыла рот, во взгляде уже не было ничего, кроме отчуждения.

– Ни я, ни моя внучка не нуждаемся в твоей помощи. – Голос ее был холодным, как снег. – Не пользуйся больше этим кодом. Он будет стерт в течение часа. И не пытайся связаться ни со мною, ни с ней, ни с кем-либо из членов моего клана, ни с подчиненными Шанксов. В противном случае я подам против тебя обвинение в компьютерном взломе и нарушении кастовой неприкосновенности. Понятно?

– Как пожелаете, – отозвался Тан’элКот, выразительно пожав плечами. – Вы знаете, где меня искать.

Уголки ее губ поползли вниз, голос стал еще холодней.

– Ты не понимаешь, да? Никогда больше ты не заговоришь ни со мною, ни с моей внучкой! Ты думаешь, я не знаю о твоей… шутке… той ночью – звонок, фотоснимок… Но я знала. Я не такая дура. Только по одной причине я не приказала арестовать тебя: потому что ты дал мне в руки оружие против Майклсона. Это предел моей благодарности: я позволила тебе использовать меня ради твоей мести. Потому что меня это устроило. И порадовало. Ты дал мне шанс причинить ему почти столько же боли, сколько он причинил мне. Поэтому тебе все сошло с рук. Не испытывай судьбу.

– Бизнесмен… – начал Тан’элКот, но экран уже погас.

Бывший Император пожал плечами, глядя на свое темное отражение на сером экране. Данная ветка фрактального дерева росла точно так, как он предсказывал. Зерно сомнения брошено в почву – теперь оно прорастет на грядущих мучениях Фейт и материнских инстинктах бешеной тигрицы, лежавших в основе существа Эвери Шанкс. Ламорак отлично научил его манипулировать своей матушкой. В конечном успехе у Тан’элКота не оставалось сомнений.

Бог в его сердце исходил тоской. «Скоро, – уже в тысячный раз пообещал он Ма’элКоту. – Скоро ты оживешь вновь, и мир наш будет спасен».

Ибо Фейт могла коснуться реки. А через нее то же мог сделать и другой бог. Стоит всей мощи Чамбарайи попасть ему в руки – и все Кольберги, и управляющие, и Студии этого мира не удержат Тан’элКота.

Он отвернулся от терминалов… и только благодаря недоступному простым смертным самообладанию не взвился от неожиданности в воздух с рычанием, подобно испуганному тигру, когда экран за его спиной с треском ожил и голос Кольберга окликнул его по имени.

Сердце колотило в грудину, точно боксер. Он с трудом подавил самоубийственное желание как-то объяснить свое присутствие в вестибюле. Все это заняло меньше мгновения; в конце концов, он оставался Тан’элКотом.

– Да, Рабочий? – произнес он с важным видом. – Чем могу служить Совету?

– Как продвигается работа над клинком?

– Закончена. Проховци готов. Я отправлю его в доки с мечом, как только вернусь. Все идет согласно нашему договору с Советом.

– Я звоню не от имени Совета, – проговорил Кольберг довольно дружелюбно, хотя было в его голосе что-то неопределимо странное – словно он повторял заученные наизусть слова на незнакомом языке. – Совету ты сейчас не нужен.

Он смотрел на бывшего Императора без всякого выражения на испитом лице. Потом склонил голову к плечу, будто выясняя, как Тан’элКот выглядит под другим углом зрения. По сравнению с первой их встречей два дня назад Кольберг стал каким-то маленьким, жалким, словно некая эрозия продолжала стачивать слой за слоем пережившие понижение кастового статуса остатки человечности. Немигающие, исполненные холодного неутолимого голода глаза его напомнили Тан’элКоту взгляд дракона. «И все ж, – подумал бывший Император, – с настоящим драконом встречаться было легче, чем с тобой».

– Собственно говоря, – продолжал Кольберг с жутко неискренним добродушием, – я звоню, чтобы предложить тебе услугу. Мы получили передачу, которая может показаться тебе… э-э-э… любопытной.

Словно ударила молния, вспыхнули все экраны в вестибюле – от общественных терминалов до справочных автоматов и подвешенных под потолком видеоплакатов. И каждый показывал одну и ту же сцену – должно быть, из какого-то старинного кинофильма, которыми так увлекался Кейн. Кажется, они назывались «вестерны»: железнодорожный вагон, проплывающие за серо-бурым от паровозного дыма окном невысокие горы.

Но из пятерых пассажиров ни один не носил широкополой шляпы, или перевязи с револьверами, или иной непременной принадлежности, которые Тан’элКот привык видеть в развлекательной продукции данного сорта. Собственно говоря, он с некоторым удивлением обнаружил, что четверо были облачены в темные монашеские сутаны, а последний – в расшитую золотом алую рясу полномочного посла.

– Что это? – нахмурился он.

– Это видеосигнал, получаемый сейчас Студией с мыслепередатчика Хари Майклсона, – ответил Кольберг.

В голове у Тан’элКота билась единственная цитата из Кейна: «Блин, твою мать…» Дыхание у него перехватило.

– Его глазами… – прохрипел он, хватаясь за грудь, словно ощутил физическую боль. – Вы можете показать мне смерть Паллас Рил его глазами…

– О да! – согласился Кольберг, и в голосе его слышались мерзкие нотки похоти, словно у торговца детским порно, распаляющего потенциального покупателя. – Не хочешь ли посмотреть?

Перспектива ошеломила его; впервые в жизни перед Тан’элКотом возникла реальная угроза сей же час лишиться дара речи.

– Я… э-э-э… Рабочий…

Он твердил себе, что должен быть выше подобной мерзости; повторял, что делает это не из мести – не ради того, чтобы навредить сгубившим его врагам, не для того, чтобы потешить низменные стремления, которые Ма’элКот отринул вместе с именем Ханто Серпа, – но ради того, чтобы спасти мир.

И все же…

С таким же успехом Кольберг мог руками разорвать его грудную клетку и достать сердце. Сила, тянувшая его к ближайшему экрану, не позволяла даже помыслить о сопротивлении.

Тан’элКот обнаружил, что едва не продавил экран, жадно вглядываясь в его глубины.

– Рабочий, – прохрипел он, – это Приключение я не пропущу ни за что на свете.