Подлый рыцарь, как это в обычае у странствующих паладинов, шел своим путем и учил свои уроки: каждый поворот на его пути становился новым уроком, и каждый урок заставлял свернуть с прежней дороги.
Медленно, через боль и страдания подлый рыцарь признавал истины, которым учила его жизнь: чем вымощена дорога в ад, что нет в мире совершенства и что доброе дело не остается безнаказанным.
Разумеется, он усвоил эти уроки слишком поздно. В конце концов, он был подлый рыцарь.
В дверь постучали без злости – не слишком громко и настойчиво, пару раз, словно бросили походя «Привет!», – но когда Делианн открыл, то едва успел разглядеть рослого, широкоплечего хуманса с добрыми глазами и физиономией, напоминавшей как цветом, так и топографией вареную картофелину. Большего он рассмотреть не успел, потому что в поле зрения его возник весьма внушительный кулак хуманса, приближавшийся слишком быстро и столкнувшийся с переносицей Делианна на такой скорости, что чародей даже не запомнил, как упал. Пропустив промежуточные стадии, он обнаружил, что лежит на ковре в облаке сверкающих белых искр. Во рту стоял вкус крови.
– Привет, – дружелюбно бросил хуманс, шагнув к Делианну, и отвесил ему изрядный пинок тяжелым башмаком под ребра, над почкой, достаточно увесистый, чтобы пара ребер треснула хрустко и чуть слышно.
Делианн согнулся пополам, харкая кровью.
– Руго, – бросил хуманс с такой интонацией, словно это было имя.
В дверь шагнул огр в алых с медным узором доспехах стражи «Чужих игр», расправляя тошнотворно знакомую серебряную сетку. Одним взмахом он набросил сеть на чародея, потом ухватил Делианна здоровенной лапищей за плечо и вздернул в воздух. К тому времени, когда Делианн убедил себя, что это происходит на самом деле, он уже был увязан в мешок и лежал на мускулистой спине великана.
– Имей в виду, – заметил хуманс, – Кирендаль проснулась и жаждет тебя видеть.
Безумная скачка по тайным коридорам «Чужих игр» кончилась тем, что огр, словно клыкастый Дед Мороз девяти футов ростом, стряхнул с плеча мешок и вывалил Делианна вместе с сеткой на пол перед кроватью Кирендаль. Он приземлился на копчик, неловко извернувшись, отчего ребра заболели сильней, чем от пинка.
Не торопясь, с беспредельной осторожностью он попытался распутать сетку, чтобы подняться хотя бы на колени. Он старался не делать ничего такого, что мог бы расценить как попытку к бегству нависший над ним великан, потому что в свободной руке тот держал булаву длиной с человечью ногу. Шипы на ее макушке были длиной с палец и остры, как ногти самого Делианна.
Кирендаль возлежала на груде пестрых шелковых подушек под огромным балдахином. Стальные глаза были обведены темными кругами, металлически блестящие кудри жирными лохмами рассыпались по плечам и подушкам. Кожа напомнила Делианну брюхо дохнущего в пересохшем пруду сома, губы висели над оскаленными клыками, точно клочья сырого мяса. В комнате пахло заполненным ночным горшком с блевотиной пополам.
– Когда я послала за тобой, – хрипло проговорила Кирендаль, как будто язык не вполне слушался ее, – мне пришло в голову сказать для начала что-нибудь веселенькое. Знаешь там, лично поблагодарить тебя за спасение…
– Кир…
– Заткнись! – взвизгнула она яростно, приподнявшись над подушками, и рухнула обратно, словно даже гнев был для нее непосильной ношей. – Не хочу. Не могу. Даже желчи не осталось.
Она отвернулась, чтобы он не видел ее лица.
Сердце стиснула боль. Делианн не знал, что сказать.
– Теперь мне передали, что мы не обязаны умирать, – продолжала Кирендаль, не сводя глаз с тяжелых черных гардин на окне. – Говорят, твоя чума не убьет меня. Говорят, мы все ее переживем.
– Да, – проронил Делианн.
– Все, кроме Пишу, – поправила она. – Все, кроме Тап.
– Богиня…
– Не говори мне о своей богине. Я знаю о ней. Она – клятый Актир. Паллас Рил.
– Мне она показалась богиней, – ответил Делианн.
– Знаешь, – проговорила Кирендаль отстраненно, будто не слыша, – уже пошли слухи. Начались убийства, и много. И не все в Городе чужаков. Должно быть, это команда твоей баржи. Но по официальной версии, это кейнисты, – дескать, они начали кампанию террора в ответ на массовые аресты, пытаясь сорвать правительству седьмой праздник Успения. Но мы-то с тобой знаем лучше, не так ли? Да? Я думала, что знаю. А потом подумала еще раз и поняла, что вовсе не так уверена.
– О чем ты?
– Я знала Кейна. Это тебя удивляет? Я участвовала в Успении Ма’элКота – и все было не совсем так, как теперь учит Церковь. Я была при том. Но в одном Церковь не врет: Кейн был Актири. А Паллас Рил – его женщина. Оба они Актири. Как ты, Делианн.
– Кирендаль…
– Было у Кейна такое свойство – сразу можно было сказать, к чему он приложил руку, потому что тогда все летело в тартарары. Иной раз можно было видеть его влияние: черный Поток, Поток черной Силы, истекающий ниоткуда и уходящий в никуда. Сам увидишь – поймешь. Ничего не получается, как было задумано. Обычно все оборачивается к худшему. Как сейчас.
– Я знаю о Кейне только то, что известно всем, – ответил Делианн, беспомощно пожав плечами. Сетка зашуршала, точно кольчуга. – По большей части – со слов церковников. О Паллас Рил я знаю только то, что она обещала помочь. И что она спасла тебе жизнь.
– Спасла мне жизнь?! – Кирендаль снова обернулась к нему. Налитые кровью глаза ее походили на разбитые в холодную сковородку полунасиженные яйца. – Да. Мне бы следовало ее благодарить. Благодарить за то, что я проснулась и узнала… – Голос ее пресекся. – Что Пишу… Тап… они умерли. А я буду жить, зная, что я убила их. Попусту.
– Прости, Кир, – просто и искренне проговорил Делианн. – Хотел бы я, чтобы все вышло иначе.
– Да? Правда? – Она махнула дрожащей рукой в сторону великана-стражника. – Сними с него сетку.
Огр сгреб в горсть сетку на макушке Делианна и вытряхнул его из нее на пол. Тот приземлился на раздутое костоедой бедро и захлебнулся от боли. Инстинктивно он попытался впасть в транс, чтобы Сила унесла боль, но Кирендаль махнула пальцем, и хуманс огрел Делианна дубинкой по темени.
– Не стоит, – заметила она. – Я слежу за тобой, подменыш. Это было предупреждение. Еще раз потянешься к Силе – и он тебя убьет. Понял?
– Нет, – проскрипел Делианн, стискивая зубы, чтобы не разрыдаться. – Не понимаю. Я не понимаю, как ты можешь так со мной обходиться. Как с врагом.
– Может, я смогу объяснить, – ответила Кирендаль.
Она взяла со столика гладкую палочку толщиной с палец и длиной с ладонь, повертев ее то так, то этак. В тусклом свете лампы отполированное дерево переливалось радугой, будто не имело собственного цвета.
– Ты знаешь, что это такое?
– Разумеется, знаю. – Делианн нахмурился. – Я двадцать пять лет был принцем дома Митондионн. Откуда ты взяла вестовой черен?
Вестовыми черенами назывались изначальные записи Перворожденных, появившиеся за тысячи лет до того, как те изобрели письменность. Натренированный чародей мог запечатлеть на жидкокристаллической структуре древесины собственный фантазм; уничтожить таким образом впечатанный фантазм было невозможно, покуда целой оставалась палочка. Процесс этот был весьма трудоемок и вышел из всеобщего употребления несколько тысяч лет тому назад. Вестовыми черенами пользовались только в случаях государственной важности, и то редко – разве что речь шла о королевской свадьбе или объявлении войны. Делианн мог бы никогда в жизни не увидеть вестовой черен, если бы род Митондионн не состоял из наследных хранителей невысокого кустарника, из ветвей которого изготавливали палочки; само слово «митондионн» переводилось на вестерлинг как «вестовой черен».
– Голубь принес пару часов назад, – объяснила Кирендаль. – Тебя никогда не интересовало, как я узнаю`, что творится на другом конце континента? Смотри.
Она бросила черен, и Делианн машинально поймал его.
Жезл невероятно тяжело лежал в руке, будто сработан был из золота, а не из дерева. Делианн покрутил его в пальцах. Черен вызывал у него цепенящий ужас.
Вестовой черен мог прибыть из одного-единственного места.
Из Дома.
– Давай, – бросила Кирендаль. – Смотри.
– Я… э-э-э…
Жезл налился такой тяжестью, что удержать его в руках становилось непосильной задачей. Во рту пересохло, язык болтался мертвым грузом.
Торронелл отправился бы прямиком в Живой чертог.
Делианн поднял глаза; даже смотреть на черен ему было трудно.
– Не хочу, Кир, – униженно пробормотал он. – Лучше перескажи, что там. Пожалуйста.
– Это не просьба, подменыш. Еще раз повторяю: смотри. Если мне придется повторить в третий раз, это случится после того, как Руго перебьет тебе булавой ногу. Понял?
Глаза ее были непроглядно-темны и тусклы, будто закопченные стекла.
Делианн снова посмотрел на вестовой черен: радужный блеск его вдруг стал непристойно-омерзителен, словно помада на губах шлюхи.
Но что за страшную весть он может содержать? В снах Делианн уже тысячу раз видел Митондионн разрушенным – хуже, чем в самых страшных его фантазиях, быть не может. Он отворил свою Оболочку слабым отзвукам Силы, впечатанным в вестовой черен; вокруг него закружились цветные пятна, звуки и запахи леса последовали за ними, складываясь в разборчивый фантазм, и Делианн понял, как ошибался.
Ничего страшнее, чем увиденное, он не мог бы себе представить.
Под тяжестью бьющих в мозг образов Делианн опустился на колени. Кирендаль молча взирала с груды подушек, как фантазм питает его воображение немыслимыми ужасами.
Делианн увидел Живой чертог в огне; пламя выжирало самое сердце пущи. Он видел трупы Перворожденных – десятки, дюжины, сотни. Видел, как крадутся по лесу дикие твари с окровавленными пастями, – и под масками диких тварей узнавал придворных щеголей и модниц.
Он видел полусгнившее тело короля, своего отца, лежащее на полу гардероба, где он, должно быть, прятался. Двое голодных, обезумевших юношей-фейяллин нашли его там и зубами терзали сырое несвежее мясо, чтобы выблевать его кровавыми лужами на дорогие ткани одежд, сброшенных с полок умирающим королем под грубое смертное ложе.
Он видел расклеванный воронами труп фея в любимом камзоле Торронелла; были ли то останки его брата, он не мог бы сказать. Тело было подвешено высоко над землей, от паха до груди насаженное на сломанный сук.
– Нелегко смотреть? – спросила наконец Кирендаль. Делианн едва услышал ее. – Вот так я и решила. – Голос ее неожиданно враз посуровел и стал напоминать скрежет ножа по оселку. – Ты Актир…
Перед глазами Делианна стояла одна и та же картина: запрокинув голову, точно в экстазе, черный ворон пропихивает в зоб глазное яблоко Перворожденного – быть может, Торронелла.
– …И Кейн был Актир. Все сорвалось с катушек. Паллас Рил ошивается поблизости. Все вы как-то связаны – ты, и Паллас Рил, и Кейн. Думаю, слухи ближе к истине, чем считается: все это связано с кейнистами. – Губы ее изогнулись в жестоком оскале стайного охотника. – Я валяюсь здесь с той минуты, как проснулась, пытаясь сообразить, что я могла сделать, чтобы все обернулось иначе, и в голову приходит только одно: надо было вывести тебя из заведения и грохнуть на месте в тот же вечер, как ты заявился.
Делианн посмотрел на нее, не находя слов.
– Тап, – жестко проскрипела она, – была единственным живым существом на белом свете, которое искренне меня любило.
Делианн понурил голову.
Кирендаль не сводила глаз с холодных черных парчовых гардин, и казалось, что под одеялом она обнимает себя за плечи, пытаясь сдержать дрожь.
– Отведи его в белую комнату и проломи башку. Тело бросишь в реку.
Огр вновь накрыл Делианна серебряной сеткой – тот даже не шевельнулся, – перебросил через могучее плечо и унес прочь.
Болтаясь на плече великана по пути в белую комнату, Делианн вертелся под сеткой, пока не размял сведенную шею настолько, что смог заговорить.
– Не надо, – пробормотал он.
– Ишшо как надо, – жизнерадостно отозвался огр. – Для того у меня эдда ждука. – Он подбросил в свободной руке здоровенную шипастую булаву и легонько ткнул ею пленника через сетку – совсем чуть-чуть, так что лишь пара шипов вонзилась в воспаленные мышцы плохо зажившего бедра. – Видел? Лекко.
Делианн до крови прикусил губу. Засевшая в кости инфекция делала ногу чертовски чувствительной; толчок причинил больше мучений, чем падение с обрыва.
– Ты не понял, – просипел он, едва обрел дар речи. – Хочешь меня убить – валяй. Только не бросай тело в реку. Одна Эйялларанн знает, куда может расползтись зараза, – она может сгубить тысячи душ, прежде чем богиня исцелит нас.
– Ты что, думаешь, в реке мало чумных тел? – переспросил уродливый плечистый хуманс, который ковылял рядом с огром, сунув пальцы за пояс. – Я не лекарь, но, знаешь, слухи-то ходят. А я парень внимательный. По мне, от тебя уже тьма народу перезаразилась, а большинство здешних мертвецов рано или поздно оказываются в реке.
– Да, – тихо прошептал Делианн, задыхаясь от боли в груди. – Ты прав. Об этом я не подумал.
– Мой не знаддь про чжуму, – заметил огр. – Кир говоридд, разбить бажка, – мой разбить бажка. Кир говоридд, брозидь в реку, – мой брозить в реку. Лекко.
– Да, Руго у нас парень простой, а? – Хуманс выглянул из-за широкой спины великана, чтобы сочувственно подмигнуть Делианну. – Поневоле иззавидуешься. Никогда не хотел жить так же просто?
Делианн закрыл глаза – так легче было горевать.
– Когда-то я думал, что живу просто.
– Это ты неправильно думал, – грустно заметил хуманс.
«Белой комнатой» оказалась та самая камера с забрызганными чем-то бурым стенами, где Делианна приковали к стулу сразу после пленения. Огр вытряхнул его из сетки, и Делианн распластался по полу, глядя на потолок, тоже забрызганный бурым, – этакая кинетограмма слетающих с булавы или дубины брызг, когда идет замах на второй удар. Краем глаз смутно он мог разглядеть слабые контуры Оболочек обоих стражников – огра и человека, но комната была закрыта для Потока. Он был беспомощен.
Да в общем-то, и не хотел сопротивляться.
То, что именно в эту комнату его привели на казнь, показалось Делианну проявлением поэтической симметрии насмешливого мироздания.
Огр старательно сложил серебряную сетку, – очевидно, устройства эти были достаточно дороги, чтобы рисковать сеткой, разбивая череп пленника сквозь нее. Булава при этом висела у него на запястье, на кожаном ремне. Получившийся узелок он уложил на прикрученный к полу посреди комнаты стул, потом взялся поудобнее за рукоять булавы и изготовился к удару.
На какой-то миг Делианну стало интересно, увидит ли он вспышку света, когда булава вышибет ему мозги, или вспышка, которой сопровождается удар по голове, является лишь галлюцинацией памяти – на самом деле ты не видишь ее в момент удара, но вспоминаешь, очнувшись, этакий нейронный самообман, прикрывающий вызванные ударом пробелы. Любопытство его было сугубо абстрактно; поскольку очнуться ему было не суждено, он и не узнает, на что похож сам миг удара. Но почему-то это казалось важным.
Настолько, насколько важной может быть мысль, забредшая в голову за миг до смерти.
Булава вздымалась все выше, и выше, и выше, и вдруг хуманс заметил:
– Эй, Руго, погоди минуту, а. Что-то мне это все не нравится.
Булава зависла над головой великана.
– А? – переспросил огр.
– Передумал, – объяснил хуманс. – Давай не будем его гробить.
– Но Кир же заказала…
– Ты же не обязан во всем ее слушаться, правда?
– Но она главная… – пробормотал великан.
– И что?
Огр опустил булаву и нахмурился, обсасывая незнакомую идею.
– Не понимаю, – решил он.
Хуманс неловко повел плечами:
– Да я и сам вряд ли смогу объяснить. Понимаешь, такое дело: если этот перец сказал Кир правду насчет богини, Паллас Рил вернется сюда через пару дней, чтобы все поправить, и все будет хорошо, въезжаешь? А если он наврал, нам все равно скоро хана – Кир первой, скорей всего. Так что ей, по большому счету, наплевать. Ну и нам тоже. Так на кой нам ему башку ломать?
– Потому жто Кир велела, – настаивал огр.
Хуманс глянул на него весьма скептически и слегка встревоженно.
– Вы не понимаете, – проговорил Делианн, облизнув губы. – Я переносчик…
– Ну да, и что? – поинтересовался хуманс. – Делов-то. Если ты заразный, я уже подхватил твою чуму, верно?
– Не надо ради меня…
– Кто сказал, что ради тебя?
– Я не говорил, что хочу жить.
– Тебя вообще никто не спрашивает. Хочешь умирать – изволь справиться без нашей помощи.
– Кир раззердится, – с сомнением заметил Руго. – Безидьзя будед.
– А ей знать необязательно. – Хуманс развел руками. – Давай, Руго, отпустим его, а ей скажем, что тело отправили в реку. Что скажешь?
Руго оскалился так злобно, словно непривычно упорные раздумья закончились для него великанской мигренью, и наконец помотал огромной башкой:
– Не. Кир, она главная. Надо деладь, как она велид.
Он снова замахнулся булавой, но хуманс сделал шаг и загородил собой распростертого на полу Делианна.
– Не надо, Руго.
– Ну кончай, – жалобно проныл великан. – Нам будет секир-бажка…
– Это тебе будет секир-башка, если ты настучишь на меня Кир! А о чем она не знает, в том и беды нет. – Хуманс отвернулся от своего напарника и протянул Делианну руку. – Пошли. Выматываемся отсюда.
Делианн смущенно взял его за руку – теплую, сухую и очень-очень сильную. Хуманс без натуги поднял его на ноги.
– Может, тебе тоже божку знезди? – зловеще предположил огр, шагнув вперед. Он возвышался над хумансом на две головы. Желтые глазищи смотрели вниз из рамки кривых клыков.
Хуманс с любопытством глянул на своего напарника через плечо.
– Сколько мы с тобой вместе работали? Правда хочешь мне черепок раскроить? Тоже мне друг нашелся!
– Ну… но… кончай! Дай я его грохну! Пжаллзда!
– Не. Я решил. Извини, Руго. Придется тебе и меня грохнуть.
Хуманс мягко развернул Делианна за плечи и подтолкнул к двери, следуя за ним по пятам.
– Я могу кликнудь здражу! – воскликнул Руго, просияв от внезапного озарения.
– И что ты им скажешь? Как будешь объяснять, почему не справился сам? – Хуманс распахнул дверь. – Мы уходим, Руго. Хочешь – пошли с нами.
Ответа Делианн не услышал – хуманс протолкнул его в дверь, чтобы затем провести путаными коридорами «Чужих игр» к узкой дверце, открывавшейся в темный переулок. С неба косыми ленивыми струйками, как моча старого алкаша, лился дождь. Хуманс вышел на улицу первым, кивком поманил Делианна за собой.
– Пошли. Жрать хочешь? Пошли, перехватим чего-нибудь.
Жирный покоритель камней в грязном буром фартуке метнул из-за прилавка под нос Делианну полную тарелку – яичница с кровяной колбасой и мясо неопределенного происхождения. В мир постепенно возвращались краски. С той ночи, когда Делианн попал в «Чужие игры», он впервые оказался на свежем воздухе; он промок не меньше залитых грязью улиц, ему было зверски холодно в тонкой хлопчатобумажной рубашке и штанах, и пробивавшихся сквозь плотные, низкие лилово-сизые тучи лучиков солнечного света едва хватало, чтобы придать яичным желткам соломенный оттенок.
Он поерзал на шаткой табуретке и оперся об исцарапанную стойку, едва ли менее жирную, чем еда в тарелке, рядом со смертным, который спас ему жизнь. Стойка неровным четырехугольником окружала мангал, очаг и здоровенный котел с большим грилем, сковородкой и огромной фритюрницей. Посетителей обслуживали двое покорителей камней; вели они себя точно муж и жена, но были похожи, точно брат с сестрой. Уточнять Делианн не стал.
Навес спасал посетителей от дождя. Стойка, табуреты и навес вместе занимали добрую треть мостовой улицы Мориандар, и забегаловка эта была вовсе не единственной. Впрочем, почти все заведения были по случаю дождя пусты. В этом, кроме Делианна и хуманса, был всего один клиент – толстый древолаз с порванными крыльями: он распростерся лицом вниз в другом углу стойки, накрыв голову руками, и храпел, точно страдающий астмой бульдог.
Хуманс отправлял в рот кусок за куском яичницу, шумно жуя. Делианн мог только изумляться; сам он и забыл, когда в последний раз у него был аппетит.
– Чо не ешь? – Делианн неуверенно повел плечами. – Лучшая, блин, яичница в Городе чужаков. Да жри ты, блин! Я плачу. Не заставляй меня жалеть, что я тебя вытащил.
Хуманс фыркнул с полным ртом и толкнул Делианна локтем, будто выдал бог весть какую шутку.
Делианн развернулся спиной к стойке и оперся на нее локтями, наблюдая, как, сгорбившись и втянув головы в плечи, перебегают от навеса к навесу редкие прохожие.
– Лучше бы ты позволил огру меня прихлопнуть, – пробормотал он. – Это было бы справедливо.
– Справедливость? – переспросил хуманс с дружеской усмешкой. – Что за зверь такой? – Он протянул Делианну ладонь. – На. Отсыпь горсть справедливости. Нет? Ну тогда хоть скажи, какова она на вкус? Чем пахнет? Какого цвета? – Он помотал головой и сунул в рот еще кусок яичницы. – Не говори мне о справедливости. Мы же оба взрослые люди.
«Да ну? – мелькнуло в голове у Делианна. – Насчет себя я никогда не был в этом уверен».
– Не боишься потерять работу? – спросил он чуть погодя.
Спутник его пожал плечами:
– Да не. Руго, конечно, тупей разбитого обуха, но сердце у него доброе.
– Он убийца.
– Ха, а я кто? Не сегодня только.
– Это может стоит тебе не только места, – заметил Делианн.
Хуманс снова пожал плечами:
– И что? Мой выбор. – Последнее слово он проговорил с особенным, едва заметным нажимом.
– Не пойму, с чего ты решил мне помочь.
– Да уж не ради твоих благодарностей!
Делианн отвернулся.
– Ха, – буркнул хуманс. – Это я не со зла. От спасенных самоубийц спасиба не жди. Да это ты по Кир мог заметить, нет?
– О да, – вполголоса согласился Делианн. – Но я все еще не понимаю.
Вздохнув, хуманс отложил вилку.
– Тяжеленько будет объяснить-то. Я не все по уму-то делаю, понимаешь? Иной раз втемяшится что-то в башку невесть откуда. А я, уж если возьмусь за дело, так уж назад не оглядываюсь.
– Ладно-ладно… но почему?
– Не знаю. Просто… у ее светлости в спаленке-то я вот что подумал, когда она завела насчет Кейна и всего прочего, – она все твердила, что знала Кейна и что вокруг него все летит в тартарары. Ну ей и взбрело в голову, что ты связан с Кейном.
– Кейн… – повторил Делианн тихонько. – Я ведь о нем почти ничего не знаю.
– Зато я знаю. Я с ним был неплохо знаком. Не то чтобы в большой дружбе мы были, но, можно сказать, приятельствовали. Он мне как-то руку сломал.
– Ничего себе приятель!
– Слушай, он мог меня вообще грохнуть! Черт, я ему до сих пор благодарен. Этот перелом спас мою шкуру. Заработал-то я его за день до Успения Ма’элКотова. Понимаешь, я тогда был рыцарем Короля: если б не рука, я бы точно оказался тогда на стадионе Победы, ну и полег бы вместе со всеми. Много приятелей моих там осталось. Так это я вот к чему: из-за того перелома я и с Ниелой познакомился. Она за мной ухаживала – лихоманка меня пробрала, все такое. К слову сказать, с переломом и лихорадкой я не только на стадион не попал, я и во Второй войне за Престол не участвовал. Теперь у меня есть дом, жена, малыш, работа вот неплохая – и все потому, что я был знаком с Кейном так близко, что он скорее сломал бы мне руку, чем убивать. Понимаешь?
– Все равно не понимаю, – признался Делианн. – Я-то тут при чем?
– А вот: ошиблась Кир. Это не вокруг Кейна все в тартарары летит. Оно обычно само собой выходит. Ежели хорошо поискать, всегда найдется на кого свалить вину – ну, вроде как она всех собак на тебя навешала. Силенок у нее не хватило посмотреть судьбе в лицо. Вот что убило Тап и Пишу – ее слабость. Но признаться в этом она не может, вот тебе и не повезло.
Он слегка пожал плечами, как бы извиняясь за проступок хозяйки, и отправил в рот еще кусок яичницы.
– Но я-то в эти игры не играю, – продолжал он с набитым ртом. – Я вот как скажу: никогда не знаешь, где кирпич упадет. Делай что можешь, держи ушки на макушке – и, может, все еще обернется к лучшему. Так со мной и вышло. Какого рожна мне тебя убивать за то, в чем нет твоей вины?
– Это моя вина, – произнес Делианн.
– Чушь собачья.
– Моя. Я должен был знать. Мне следовало сдохнуть в горах. Теперь и ты заражен; твоя смерть тоже на моей совести.
– И что? Кой толк убиваться над тем, чего не изменишь? Как по мне, так убивать людей надо за то, чего они еще не сделали, понимаешь?
– Ты не знаешь, что это за чума – ВРИЧ, – произнес Делианн. – Ты сойдешь с ума. Ты станешь думать, что весь мир тебя ненавидит, что все хотят убить тебя, даже лучшие друзья, даже жена, даже ребенок…
– Похоже на скверное похмелье.
– Поэтому ты убьешь их первым. Если ты протянешь достаточно долго, то перебьешь всех, кто для тебя что-то значил. А потом умрешь сам в страшных муках.
Хуманс снова вздохнул и отчекрыжил вилкой здоровенный кусок яичницы.
– М-да, хреново.
У Делианна отвисла челюсть.
– И все? Это все, что ты можешь сказать?
– А чего ты ждал? Может, богиня вернется и все исправит. Тогда и беды не будет, верно? А если не вернется – ну, кто знает… может, все и так образуется.
– Я знаю, – мрачно пробурчал Делианн. – Нутром чую. Что-то не так. Богиня не вернется.
– Может быть. Но ты с другой стороны посмотри: может ведь и вернуться. Если бы ты не явился в Анхану, чума все равно добралась бы сюда. Мы ведь ниже по течению от того места, где ты ее подхватил, верно? Так что, если бы ты сдох в горах, здесь так и так случилась бы та же хрень, только вот богиню некому было бы позвать. Так что расслабься, приятель. Может, ты все-таки спас мир.
– И все равно это моя вина.
– Мгм, вина. – Хуманс повел плечом, пережевывая кусок кровяной колбасы. – Еще одно слово вроде «справедливости». Не говори мне его, покуда не наложишь вины полную тарелку и не наберешь ложку. Я не верю в правых и виноватых.
– А во что ты веришь?
– Хочешь знать, во что я верю? – Хуманс нагнулся к нему, заговорщицки блеснув глазами, и понизил голос: – Вот во что: Закона Нет.
Прописные буквы слышались в его голосе. Мгновение он вглядывался в лицо Делианна, будто ожидал некоего загадочного отзыва на пароль, и, не получив его, с ухмылкой пожал плечами.
– Хотя нет, есть один. Я его сам установил: если ты не сожрешь чертову яичницу, я надеру тебе тощую остроухую жопу, а тарелку забью в глотку. Приступай.
Поразмыслив секунду, Делианн пришел к выводу, что причины отказаться у него нет, и развернулся, чтобы отправить в рот кусок яичницы. Даже остывшая, та была великолепна: золотисто-масляная, поджаристая, перцу как раз в меру. Делианн сглотнул, потянулся за вторым куском и обнаружил, что узел, стянувшийся за недели у него под ложечкой, начал развязываться сам собой.
– Меня зовут Делианн, – сказал он, протягивая руку.
– Знаю, – отозвался хуманс, пожимая ее. – А я Томми. Очень приятно.
– Мне тоже. Э… Томми…
– А?
– Ну… спасибо, наверное.
Человек расхохотался, подтолкнув Делианна локтем:
– Да ну. Не бери в голову. Доедай и пошли. Темнеет уже, а нам пора.
– Куда?
Томми подмигнул:
– С друзьями тебя хочу познакомить.
В низеньком кольце из спекшейся, растрескавшейся глины посреди комнаты трепетал огонь; кизячный вытяжной колпак над очагом поддерживали три толстеньких столба. Окон в комнате не было; всю обстановку ее составляли стол из грубо отесанных досок и несколько стульев. На одном из них восседал завернутый в еще мокрое одеяло Делианн.
Он смотрел в очаг и думал, что огонь – это живая тварь.
Огонь пожирает пищу – в данном случае сухой навоз, вероятно купленный днем с телеги Счастливчика Джаннера, – и соединяет ее с кислородом в химической реакции, высвобождая жизнедарящую энергию. Но пламя не подвержено эволюции. В нем нет мутаций, нет естественного отбора способствующих выживанию черт. Огню всего этого не нужно: он уже совершенен. Огонь есть огонь: где пожарче, где потусклее, белое, или золотое, или прозрачное, как пустынный жар, пламя суть неразделимое единое существо, возрождающееся раз за разом, стоит обстоятельствам позволить. Убей его – и огонь возродится в ином месте; неизменный, он служит символом перемен.
Неудивительно, что огонь был первым и самым жизнестойким из людских богов.
Сидеть на стуле было почти удобно, невзирая на простоту конструкции. Наброшенное на плечи одеяло кололо холодную, влажную кожу репьями, но Делианн не жаловался. Ему казалось, что он выпадает из реальности, отделяется от нее, и все вокруг было неважным и мелким. Он полностью отдал себя в руки Томми, и покорно следовать за кем-то оказалось неожиданно уютно.
Делианн был почти уверен, что комната, куда привел его Томми, располагалась в Лабиринте. Пожалуй, надо бы внимательней следить, куда идешь, но, ковыляя под леденящим кости дождем, он полностью погрузился в транс: подавить боль в ногах он мог, только постоянно стягивая к себе Силу.
В какой-то момент кривые улочки Города чужаков сменились широкими невыразительными фасадами мануфактур и амбаров Промышленного парка. Потом они с Томми свернули в паутину переулков между оседающими домами. Облишаенная штукатурка чередовалась с гниющими кривыми досками, подчас еще покрытыми сажей и золой. В Лабиринте ничто не пропадало зря; даже от сгоревшего дотла дома остается пара-другая пригодных для новой стройки досок.
Томми сидел на корточках у очага, потирал руки и морщился от жара. Делианн тупо взирал на него. Дрожь постепенно унималась. Потом хуманс подтащил к очагу стул, развернул его и устроился спиной к огню.
– Задницу подсушить надо, – извиняющимся тоном сказал он. – Как посижу в мокрых штанах, так потом такой геморрой…
Он поерзал, словно ягодицы его не вполне умещались на стуле, и опустил подбородок на высокую спинку.
– Приятели мои подойдут скоро. Ты им свою байку и расскажешь – ха, я бы и сам не прочь послушать ее целиком. Вот потом и поговорим, что захотим сделать.
– Поделать тут уже нечего, – тупо пробормотал Делианн. – Тут ни я, ни ты ничем не поможем – одна Эйялларанн.
– Ежели все вместе брать, так оно конечно. Мне, понятно, не все ведомо, но я слушал-то внимательно и понятие имею. С большими бедами одним способом справиться можно: по кусочку отгрызать. Типа: ну ладно, я не могу спасти город. Если ты прав, я и себя-то не спасу. Я заразу подхватил, мне карачун. Но, может, я могу спасти жену и сына?
Делианн отвернулся:
– Надеюсь.
– Спасибо. Значит, я хочу спасти семью. Чтобы получить то, что хочу, я и болтаю с тобой, понимаешь? Если кто-то может подсказать мне, как спасти моих родных, так это ты.
– Я… э-э-э… – Делианн откашлялся, стараясь избавиться от стоящего в горле комка. – Томми, я помогу тебе чем сумею.
– Верю. Вот поэтому я пытаюсь помочь тебе.
Пламя за его спиной превращало редеющие волосы в нимб, по лицу ползли струи окаймленных алым теней. Делианн попытался вглядеться в лицо собеседника, но оно тонуло в сумраке.
– Чем?
Томми хохотнул:
– В том и вопрос, да? Послушай, чему я научился от Кейна. Рассказать?
Делианн пожал плечами.
– Вот как он говорил, – промолвил Томми. – Только две вещи для человека имеют значение: чего он хочет и на что пойдет, чтобы заполучить это. Все, что мы считаем важным, – крутой ты или красавец, умен или глуп, или благороден, – это уже мелочи.
Он застыл, и Делианн ощутил на себе пристальный взгляд хуманса из-под скрывавшей лицо ползучей тени. Войдя на миг в чародейский транс, он обнаружил, что Оболочка Томми испещрена ослепительно-зелеными спиралями, туго стянутыми витками, в точности как знаки, которыми Перворожденные отмечали свои диллин – врата между мирами.
– Итак, – промолвил Томми сдержанно. – Чего ты хочешь?
Делианн молча воззрился на него.
– Да ну. – Томми ободряюще кивнул. – Простой же вопрос. Чего ты хочешь?
– Я… э-э-э… Я, наверное, не совсем понимаю вопрос…
– Еще как понимаешь.
Делианн беспомощно помотал головой.
– После всего, что случилось, всего, что я натворил… с Кир… с «Чужими играми» и городом, с… с тобой, хотя ты спас мне жизнь, – я, кажется, убил всех…
– Слушай, я пытаюсь тебе кое-что втолковать. Напряги мозги. Чего ты хочешь?
Делианн поплотней закутался в колючее одеяло и понурил голову:
– Чего ты от меня ждешь?
– Не этого. – Томми, фыркнув, помотал головой. – Вам, умникам, порой тяжелей всего бывает сообразить. Ладно, смотри: я прошу тебя принять решение. Сделать выбор. Решай – чего ты хочешь. Холера, можешь мне даже не говорить, если не желаешь. Просто реши. Два часа тому назад ты мне заявил, что хочешь умереть. Правда? Ты об этом мечтаешь?
Делианн выдавил улыбку:
– Я бы этим удовлетворился.
Томми снова покачал головой, но теперь ни в голосе, ни на лице его не было и следа веселья.
– Дело не в том, чего тебе будет довольно. А в том, чего ты хочешь.
Делианн зажмурился, глубоко вдохнул и выдохнул словами:
– Наверное, по-настоящему я хочу, чтобы ничего этого никогда не случалось. Хочу проснуться и понять, что это был лишь дурной сон…
– Мм… извини, приятель, – с искренним сочувствием промолвил Томми. – Звон обратно в колокольчик не вернешь. Прошлое осталось в прошлом, можно изменить только свой взгляд на него. А вот будущее – оно еще не прописано, понимаешь? Ты тут недавно про справедливость болтал. Как насчет нее?
– Ты сказал, что не веришь в справедливость.
Томми пожал плечами:
– Смотря в какую. Конкретнее надо быть, подменыш, за лесом не видно деревьев. Не говори: «Справедливость», а скажи: «Я хочу посадить урода, который срезал мой кошелек» – или: «Я хочу грохнуть парня, который снасильничал мою сестренку». В это я поверю. Понимаешь? Конкретнее надо. Бывало с тобой, что так чего-то хочешь, что все на свете ради этого отдал бы?
«Я хочу быть Перворожденным чародеем», – вспомнил Делианн, и внезапно на него накатила всепоглощающая невыразимая тоска.
Он смотрел в глаза Томми в полумраке, и четверть века будто стерла незримая рука. «Хари Майклсон просил его не забывать», – сказала богиня в той спальне, где она вернула Кирендаль с края могилы, а потом смяла вокруг себя реальность, ступив за пределы мира…
Как изменилась его жизнь за эти годы.
– Да, – пробормотал он в ответ. – Когда-то, давным-давно, я так мечтал об одной вещи, что сотворил ради нее редкую мерзость.
– И что случилось?
Делианн опустил голову:
– Я получил то, что хотел. Да вышло все не так, как ожидал.
– Так всегда бывает, верно? Тут не пожалуешься. Слушай, бывало ведь с тобой такое, что все летело в тартарары круче, чем ты мог вообразить? Знаешь, когда начинается с мелочи, а потом как грянет.
– Да, – выговорил Делианн сквозь комок в горле, вспоминая вымершую деревню Перворожденных в восточных предгорьях Зубов Богов – как он крался сквозь сумерки с луком в руках, как кишели черви на языке мертвого фея. Откуда мог он знать, куда приведут его несколько шагов от окраины деревни к ее середине?
– Не-е. – Хмыкнув, Томми покачал головой. – Я по глазам твоим вижу, что это скверная история. Давай в другую сторону. Найди байку повеселее.
Делианн закрыл глаза:
– Я не знаю веселых историй.
– Еще как знаешь, лживый ты ублюдок! Просто сейчас веселье спряталось. Подумай.
– Нет. Это… – Он беспомощно покачал головой. – Даже лучшее, что случилось в моей жизни, – мое приятие – обратилось теперь в кошмар. Не будь я принцем дома Митондионн, я не отправился бы в тот поход, никогда не зашел бы в деревню. Я не занес бы чуму вниз по реке…
– Ты принц? – Томми искоса глянул на него.
– Странно звучит, да? Это… Не знаю. Я на это не рассчитывал. Случайно вышло.
– Вот это, должно быть, неплохая байка. Веселая местами, да?
– Думаешь? – Делианн взглянул на край одеяла: машинально скрутил его в жгут и концы намотал на кулаки. «Торронелл… боги мои, Ррони, если бы ты мог быть со мной…»
Торронелл знал бы, как превратить рассказ в брызжущую черным юмором байку. Его сухая ирония сплела бы из полынных нитей прекрасный гобелен – такой был у него дар. Ррони мог выдернуть боль из ножевой раны. А Делианну это было не дано. На самом деле его рассказ демонстрировал горькую тщету бытия – попробуй тут посмейся.
Но Томми не отводил сочувственного взгляда, и, помедлив, Делианн вздохнул тяжело.
– Финнаннар, – вымолвил он. – Слышал такое слово? – Томми пожал плечами.
– Это вроде как закон гостеприимства у эльфов – извини, Перворожденных, да?
Делианн отмахнулся:
– Сложная система обязательств, такая официальная и древняя, что стала почти законом природы. Она определяет подробно и педантично обязанности гостя по отношению к хозяину и наоборот, и гостя, наносящего ответный визит, и хозяина к гостю, явившемуся во второй раз без повторного приглашения, и так далее и тому подобное, покуда не начнешь диву даваться, как только в этом не путаются на каждом шагу. Я стал принцем дома Митондионн, потому что решил, будто знаю финнаннар так хорошо, что могу найти в нем лазейку.
Он вспомнил, как вступил под своды Хартвуд-холла – длинной, низкой пещеры в сердцевине живого дуба, служившей Живому чертогу тронным залом. Вспомнил бесконечные ряды сверкающего самоцветами Перворожденного дворянства – и тишину, воцарявшуюся по мере того, как один за другим они видели истрепанные в пути одежды Делианна и скрывающий лицо капюшон Торронелла. Вспомнил, как трепетал Ррони, обеими руками вцепившись в его запястье.
Он вступил на ровный кружок в полу, называемый Пламень, в десяти шагах от Горящего трона и только тогда поднял голову, чтобы встретить жгучий орлиный взор Т’фаррелла Вороньего Крыла, Сумеречного короля. Делианну было двадцать три года, и более четверти жизни он провел, готовясь к этой минуте.
Он понятия не имел, насколько плохо подготовился.
Голос короля исходил будто из-под сводов палаты, словно сам Живой чертог взялся задавать вопросы от лица Вороньего Крыла. Ответы были у Делианна наготове: усталый путник просит лишь приюта на одну ночь и несет с собою скромный дар, который просит великого короля принять…
– Я принес королю подарок, – проговорил Делианн, глядя мимо Томми в очаг. – Я боялся, что он откажется его принять, если преподнести дар обычным способом, поэтому я… оформил его как дар гостеприимства, от которого, согласно финнаннар, отказаться невозможно. Реакция короля была слегка… экстравагантна.
– Я бы так сказал! – буркнул Томми. – Он усыновил тебя? Из-за подарка?
– Это был хороший подарок, – сознался Делианн. – Я вернул ему младшего сына.
Томми молча уставился на него.
– Мы встретились лет двадцать пять, может, двадцать шесть тому назад, когда я работал в прежнем заведении Кирендаль, в «Экзотических любовницах», тогда я занимал твое, должно быть, место: я был лучшим вышибалой Кирендаль. Только не обижайся.
Томми пожал плечами:
– Нечасто в наших краях Перворожденные принцы шляются по бардакам.
– Это был… особый случай. Не стоит уточнять.
«Особый случай» заключался в том, что младший наследник Сумеречного короля пристрастился к лакриматису и зарабатывал на наркотик в борделе у Кирендаль. Бледный, дерганый, поминутно выпадающий из реальности, он скрывался у нее полвека, собрав за это время немало постоянных клиентов из числа поклонников бича и клейма. Он стал знаменитостью, легендой; у него были клиенты третьего поколения, которых привели к нему отцы, которых пристрастили к этому определенными вкусами наделенные деды. Он стал неисчерпаемой бездной отвращения к себе, прикрытого непроницаемым, сухим, порой жестоким остроумием, и затер свое прошлое вполне успешно. Никто не подозревал о его истинном лице и не догадывался даже, что у него было иное лицо, кроме зримой миру маски мальчика для утех.
Но от взгляда Делианна ему было не скрыться.
Жгучая скорбь опалила сердце Делианна, когда он вспомнил долгие месяцы споров, постепенно подтачивавших упрямство Торронелла, решившего никогда больше не вступать в контакт со своей семьей. Вспомнил – с той душераздирающей ясностью, какую память приберегает для поздних сожалений, – как сидел Ррони среди окровавленных атласных покрывал, среди разбросанных по полу кожаных ремней с блестящими шипами, среди башмаков, ошейников и намордников, сидел и мял в руке черный шелковый капюшон.
«Я не могу вернуться, – говорил он, роняя слезы по одной. – Я не могу вернуться домой. Ты не понимаешь? Это, – отчаянный взмах капюшона охватил развратно-роскошный номер „Экзотических любовниц“, всю жизнь, которую вел Торронелл, – мне нравится. В этом я мастер – единственно в этом. Как могу я вернуться в Митондионн? Как смогу посмотреть в глаза отцу? Я больной, Делианн. Вот почему я не могу вернуться. И не смогу, потому что я больной».
А Делианн был так рассудителен, так разумен, так терпелив и понятлив… так красноречив…
– Ну, я знал, что от короля мне полагается ответный подарок, – продолжал Делианн равнодушно, голосом, лишенным даже боли, – но почти ожидал, что нас в ответ выставят за порог пинками. По рассказу Торронелла выходило, что его при дворе не привечали лет триста. Смысл нашей затеи был в том, чтобы загнать Воронье Крыло в угол, чтобы он волей-неволей должен был разрешить Ррони вернуться. А вот чего мы знать не могли – что скандал, испортивший Ррони жизнь, разрешился пару веков тому назад и Воронье Крыло уже несколько десятилетий искал повод отменить изгнание.
– Ну что, – заметил Томми, – неплохая история получилась, верно? Со счастливым концом.
– Ага, – отозвался Делианн, – если закончить ее на этом. Проблема в том, что это история из жизни. – Он закрыл глаза. – А истории из жизни заканчиваются только смертью.
Хотя сцена в его памяти была отчетлива, словно фантазм, он не слышал голосов, радостных криков придворных, которые разнеслись по залу, когда Торронелл откинул капюшон. Память была глуха, как вестовой черен в руках Кирендаль.
Тот черен продемонстрировал, чем закончилась дорога длиной в двадцать пять лет, начиная с первых дней в Анхане, когда Делианн держал Торронелла за плечи, покуда тот потел, и дрожал, и выворачивался наизнанку в наркотическом отходняке. Чем закончились месяцы и годы мучительной неразрывной связи с глубоко несчастным феем. Делианну нечего было предложить принцу, кроме понимания и дружбы, и Торронелл платил ему верностью настолько преданной, что при дворе она вошла в поговорку. Никто не осмеливался сказать хоть слово против Делианна, если оно могло достичь ушей Торронелла. Четверть века они были нераздельны; «Делианн и Торронелл» стало единым словом.
– Вот чем кончается эта история, – медленно промолвил Делианн. – Я явился сюда, потому что знал Кирендаль много лет назад. Я принес чуму в «Чужие игры». Торронелл заразился от меня, потому что я был его лучшим другом, его братом, и принес заразу в Митондионн. История кончается тем, что гибнут Пишу, и Тап, и все остальные. – Он тупо уставился в огонь. – И вся моя семья.
– Твоя семья?
– Да. Мы с Ррони вдвоем стерли с лица земли всю королевскую династию Перворожденных. – Он посмотрел Томми в глаза. – Весело?
Хуманс глянул на него искоса:
– Точно? Весь дом Митондионн? Ты уверен?
– Так считает Кирендаль. Так уверяет нас вестовой черен, – с запинкой проговорил Делианн. – Я могу только молиться, чтобы мы ошиблись.
– Да пропади я пропадом! – Томми покачал головой. – Ну точно, все в тартарары!
– Что? О чем ты?
Вышибала развел руками.
– Может, я напутал чего, – заметил он. – Ваших перворожденных дел я знаток невеликий…
– Каких дел?
Томми открыл было рот, закрыл, открыл снова, потом почесал затылок, нахмурился, откашлялся раз-другой.
– Ну разве это не значит… типа… – выдавил он наконец, скорчив гримасу, будто хотел сказать: «Я и сам знаю, как это нелепо звучит». – Разве при этом не выходит, что ты эльфийский король?
Делианн молча уставился на него.
Томми пожал плечами:
– Ну я же говорю, что не знаток.
Голос потрясенного Делианна прозвучал настолько тихо, что едва был слышен за треском огня в очаге.
– Ой, – только и смог произнести он. – Господи…
Потом начали подходить люди. Короткий стук, мрачное «Чего хочешь?» со стороны Томми, короткий ответ, и в комнату без окон просачивался, приоткрыв дверь, очередной гость. Одни были громилами типа Томми, другие, пониже ростом и похлипче, писари; вроде была пара почтенных лавочников – один пухлый и мрачный, другой тощий и смешливый.
Общей у них была манера вести себя: словно любое занятие полностью поглощало их, беседовали ли они вполголоса, или разглядывали Делианна, или просто грели руки у огня. Они словно не думали ни о том, чем будут заниматься дальше, или что случилось утром, или как они выглядят, или нравятся ли собеседнику, или могут ли похвалиться остроумием.
Они были заняты лишь тем, чем были заняты.
При виде их Делианну вспомнился Хари Майклсон, любивший много лет назад приговаривать: «Когда жрешь – жри. Когда спишь – спи. Когда дерешься – дерись».
Сквозь путающую мысли лихорадку, сквозь все случившееся за день он не сразу распознал общее звено в ответах на грубое «Чего хочешь?» Томми. Ответы все были разные, потому-то Делианн не сразу заметил, что объединяло их. Один сказал: «Зайти хочу», другой – просто: «Выбора», третий: «Удобного кресла перед очагом», четвертая: «Хорошего отца моим детям».
Не сразу чародей понял, что бурчание Томми было больше нежели грубое приветствие. Это был вопрос. Тот же вопрос, что он задал Делианну.
Пароль.
– Эта комната… – пробормотал чародей изумленно. – Вот почему здесь нет окон…
– А то ж! – Томми ухмыльнулся. – Нонче нам вместе показываться для здоровья вредно.
– Вы кейнисты… – выдохнул Делианн.
– Я тебе уж говорил, – фыркнул Томми, – вам, умникам, самые простые вещи по тридцать раз объяснять надо.
Общий смех был теплым, как дружеское объятие. Постучали снова, и Томми рыкнул: «Чего хочешь?» – но из-за двери донесся не ответ.
– Томми, это Кайя. Впусти.
Воцарилась мертвая тишина.
– Черт… – Томми вздохнул. – Они сломали его… – И тотчас дверь вылетела, комнату с воплями заполнили люди в сером под звонкий перестук ручных арбалетов. Стрелы вонзались в лица, тела, головы почти в упор, так что пробивали людей насквозь, вылезая наружу в фонтанах крови и костной крошки. От их ударов кейнисты, визжа, падали на пол, а Делианн мог только взирать на них, беззвучно выдыхая: «О нет…»
– На пол на пол на пол на пол на пол! – орали люди в сером. – Лежать руки на голову на пол!
К чародею вернулся дар речи.
– Нет, – проговорил он.
В дверь протискивались все новые солдаты, арбалет за арбалетом нацеливались на Делианна.
– Лежать!
Делианн поднялся со стула. Пламя за спиной очерчивало его силуэт червонным золотом.
– Хватит смертей.
– Не ляжешь – будет больше, – предупредил один.
– Пожалуй, ты прав, – грустно ответил чародей, и пламя за его спиной взметнулось из очага, словно феникс, расправив над комнатой крылья – крылья, окутавшие Делианна, словно плащ, в огненном объятии.
Стрелы сорвались с тетивы, но Делианн остался стоять.
Дождь шел несильный, мелкий – он едва мог отпугнуть ворон от тела Тап.
Старый, усталый, болотистый дождь, тепловатый, точно плевок, грязный, густой от пепла и дыма, которые вполсилы пытался смыть с небес. На белой рубахе Делианна он оставлял смутно видимые блуждающие серые пятна, словно негатив пятен пота. Капли падали в Большой Чамбайджен, не оставляя ряби; здесь, на окраине Города чужаков, воды реки были безнадежно перемешаны с промышленными отходами, смазкой, городскими стоками. Поверхность реки казалась гладкой, она перекатывалась под нефтяной пленкой, словно кишки в пластиковом пакете.
Делианн стоял на песке Общинного пляжа, в паре шагов от кордона патрульных, отгородившего место проведения церемонии. Череда их проходила вдоль всего пляжа, загораживая улицу Ридлин и переулок Флейтиста, – живая ограда из затянутых попеременно в алое и черное фигур, преграждающая путь толпе зевак, жаждущих разглядеть погребальную баржу. То здесь, то там Делианну попадались в кордоне знакомые лица, но он всегда отводил взгляд прежде, чем его успевали заметить, и поглубже надвигал на лоб широкополую шляпу.
Патрульные, хуманские рыцари короля и нелюди-Лица были одеты в кирасы; вместо оружия они для устрашения толпы держали в руках посохи, окованные яркой медью. Но у каждого на поясе имелось и настоящее оружие: мечи, топоры, булавы и молоты, и холодный блеск в подозрительных глазах патрульных приглашал к смертоубийству. Им было холодно, сыро, мерзко, и они ждали только повода, чтобы сорвать зло на излишне любопытном прохожем.
Весь западный край пляжа за кордоном занимали Лица и работники «Чужих игр»: кучки скорбящих Перворожденных и покорителей камней, пара огров, несколько людей, огриллоев, шестеро или семеро сонных троллей – те, скалясь, жмурили глаза даже в сочащемся сквозь тучи тусклом свете. Самая плотная толпа собралась вокруг паланкина Кирендаль.
Хозяйка «Чужих игр» поднесла платочек к губам. Глаза ее были сухи и не моргали, лицо словно вырублено из бледно-серого льда. Всякий раз, отнимая платочек ото рта, чтобы утереть со лба лихорадочный пот, она открывала взглядам хищные клычки. Дышала она тяжело, словно больная кошка. Многие работники игорного дома открыто плакали; Кирендаль в черной ярости взирала на облака, будто верила, что стервятники ответят на ее бессловесный зов.
Набросив на плечи грязный плащ, уже промокший насквозь под пепельной моросью, и нахлобучив мятую широкополую шляпу, Делианн больше походил на тощего невысокого хуманса, чем на рослого плечистого Перворожденного. Чтобы прийти сюда в этот час, чтобы разделить с плакальщиками хотя бы свою отстраненную скорбь, ему пришлось прикинуться именно тем, кем он был на самом деле.
Ирония судьбы заставляла его чувствовать себя хоть немного чище песка под ногами. С той ночи в Лабиринте он был в бегах – скрывался, прятался, не верил никому, таился по переулкам, ползал под просевшими крышами или через пожарища, питался объедками и не спал. Так голодать ему не приходилось с первых дней на планете, но это мало трогало его.
Аппетит пропал от жара.
Очаг инфекции в кости начал расползаться; теперь алые полосы тянулись вдоль бедра, протягиваясь к сердцу. Делианн не переставал стягивать к себе Силу, подавляя боль, пытаясь сдержать движение заразы, но эта битва была уже проиграна: ему требовались услуги профессионального лекаря, но не было денег. Те, кто мог бы исцелить его по старой дружбе, теперь работали на Кирендаль.
От усталости и лихорадки он то погружался в мир фантазий и воспоминаний, то вновь возвращался в реальность; порой галлюцинации бывали отчетливы, а иногда сквозь огненный полог пробивались лишь крики и смутные тени…
Стоило ему закрыть глаза…
…Пламя бьет из кирпичного кольца ввысь, и всё в комнате вспыхивает факелами. Серые Коты отшатываются, пока Делианн и Томми лезут в окно, но на улице их тоже ждут солдаты, в обоих концах проулка, и колдовское пламя вспыхивает слишком поздно, арбалетная стрела пробивает Томми живот, минуя позвоночник, но раздирая желудок и почку, и ответный огонь Делианна поджигает дома по обе стороны улицы. «Видишь? – хрипит Томми, зажимая ладонью хлещущую из раны кровь. – Нечего мне было беспокоиться из-за твоего ВРИЧ…», и Делианн несет его на руках, придерживая за плечи, ковыляя через переулок, порывами пламени разгоняя Котов, и Томми бормочет: «Ниела… боги мои, Ниела, возьми деньги, беги… хоть попробуй…», когда еще одна стрела, вместо того чтобы пробить Делианну шею, вонзается Томми в затылок. Череп у вышибалы настолько крепкий, что ему удается сдержать кованый стальной наконечник. Иззубренное острие пробивает изнутри глазницу, вышибая проколотое глазное яблоко, – и Томми бьется в судорогах так, что Делианн не может его удержать. Последние слова его: «…всё в тартарары… Ниела…», и он умирает в дорожной грязи под рокот пожара…
…Пошатнувшись, Делианн едва не рухнул на песок, открыл глаза от неожиданности и, задыхаясь, утер со лба пот рукавом.
Дождь лил все сильнее, из мелкой мороси превращаясь в настоящий ливень. Делианн закутался в плащ и поглубже нахлобучил шляпу.
Песок Общинного пляжа усеивали пакеты из-под еды, рыбьи головы и расколотые куриные кости, присыпанные навозной бурой крошкой. Делианн попытался было разбросать мусор ногой, чтобы хотя бы относительно расчистить себе местечко, но докопался лишь до более глубоких слоев отбросов.
Погребальная баржа Тап была шириной едва в размах рук Делианна и почти вдвое длиннее. Сплетенная из камышей, под дождем она размякла и расползалась, словно брошенная на улице соломенная шляпа; по углам ее тлели, шипя, четыре лампадки на рыбьем жиру. По обычаю тело дриады следовало бы подвесить в ветвях дуба, но на берегу Большого Чамбайджена в пределах города Анханы дубы не росли. Кирендаль пошла на компромисс, объединив обычаи древолазов с порядками Перворожденных, так что тельце, вмещавшее когда-то жизнь Тап, лежало на хлипком плоту у берега реки.
Смертная оболочка маленькой жительницы лесов была распялена посреди баржи; лодыжки были привязаны тонкой веревкой – почти шнурком – к одному колышку, запястья – к другому, над головой. В раскрытом рту зияла чернота, глаза слепо взирали на ливень. Так же зиял и длинный разрез, вспоровший тельце от желтовато-алой грудины до перистой поросли в паху. Края разреза прошивала грубая черная нить, а к ней привязаны были еще шнурки, веером расходясь по обе стороны баржи; привязанные к ее бортам нити не позволяли разрезу затвориться, открывали взгляду печень, желудок и кишки.
Вокруг тела пестрым узором были аккуратно выложены блестящие железки, зеркальца, стразы, присыпанные кусочками подтухшего мяса. Блеск и запах тлена должны были привлечь ворон и стервятников, даже, быть может, орла, чтобы те напитались внутренностями усопшей, начав тем самым растворение смертного тела в породившей его земле, так же как жизненная сила, двигавшая им, растворилась в Потоке. Вот только грязный дождь отпугивал птиц.
Как вынесет это Кирендаль, Делианну было не под силу представить.
Чужая боль ввинчивалась ему в кишки тупым ножом; из-за кордона он вглядывался в лицо Кирендаль, страдая вместе с ней. По сердцу прохаживался крепко просоленный бич: мука сильней, чем мог он вынести, но слабей, чем заслуживал.
Кучки собравшихся на пляже несло будто бы невидимым течением; плакальщики держались друг друга, разделяя в кругу близких скорбь и память о Тап, но тут и там один или другой Перворожденный или покоритель камней, порой хуманс или огриллой отделялся от своей кучки, чтобы прилепиться к другой; а та, едва разбухнув, рождала новые живые капли, соединяя потоками боли всех собравшихся. Связь могла быть тесной, когда скорбящие с рыданиями падали друг другу в объятия, или слабой и мимолетной, как кивок или болезненная гримаса.
Делианн с тоской смотрел на эти струи боли; будь он в состоянии прикоснуться к кому-то или ощутить хоть на миг чужое прикосновение, ему не было бы так одиноко. Он старался вспомнить личико живой Тап, держаться за память о ней, испытать хотя бы искреннее уважение к горю ее друзей и возлюбленной – и не мог. Стоя с опущенной головой под дождем, он мог лишь с ненавистью переживать собственную боль.
Неужто на самом деле он настолько жалок?
От усталости Делианна снова повело; глаза закрылись сами…
…Он прижался горячим лбом к холодной жести, полоска которой стягивает доски двери в квартирку на окраине Промышленного парка. «Нет, – говорит он, – не открывай. Позови маму. Мне надо поговорить с твоей мамой», – и прижимается к жести горящей щекой, пытаясь поддержать уходящую отвагу. Женский голос робко пробивается сквозь щели: «Томми? В чем дело? Кто там? Где Томми? Что случилось с моим мужем?» – и Делианн может ответить только: «Не открывайте дверь. Тут пожар», – и повторяет: «Пожар. Вам надо уходить». – «Что значит – пожар? Где Томми?» – визжит женщина, и ему приходится ответить: «Ниела, Томми мертв. Он погиб, а вам надо бежать», а она отвечает: «Не понимаю… как он мог умереть?» – «Здесь пожар», – тупо твердит чародей, и слова не расходятся с делом: под его ладонью дверные доски начинают дымиться. «Выходите черной лестницей. Возьмите одежду, все деньги и бегите», – говорит он, а женщина все кричит: «Кто там? Что случилось с Томми? Кто там?» – и он отвечает: «Никто. Я никто», думая: «Я эльфийский царь…»
…И от мысли этой Делианн приходит в себя. Он стоит, шатаясь, и держится за чье-то плечо, чтобы не упасть. Плечо принадлежит кому-то из зевак – незнакомой женщине, она отталкивает чародея, дает ему звонкую оплеуху и уходит, растолкав толпу, бросив на прощание несколько злых слов.
Делианн покачал головой, потирая горящую щеку. Желание его исполнилось: дотронуться до кого-то и ощутить прикосновение чужой руки.
«Почему все, что я делаю, выходит не так?»
При этой мысли он невольно, инстинктивно оборачивается…
И первым из зевак, пришедших на похороны Тап, видит, как со стороны Дворянской на берег выходят сплоченные колонны пехоты.
Он не мог бы сказать, взаправду видит их или то лишь фантомы, рожденные усталостью и лихорадкой. Да и какая разница?
Он мог встретить их только огнем.
Пламя являлось так легко, так быстро: рефлекторный выброс Силы, вздымавшейся смерчем Кундалини от нижних чакр, чтобы протечь сквозь позвоночник и брызнуть с пальцев. Одним взмахом руки он мог обрушить перуны на вражескую орду.
Лихорадочный бред продолжается под взаправдашние вопли, взаправдашней кровью…
Пехота шагает по Общинному пляжу, лучники идут в задних рядах. Патрульные, ограждавшие место похорон, берутся за оружие; по толпе зевак проходит суматошная рябь, покуда те пытаются разом посмотреть, что случилось, и убраться с дороги, а у зажатого среди них Делианна бьется в голове одна мысль: «Все как с Томми, только в этот раз я не побегу. Я не могу бежать. Я их король, и это мой долг». По мановению его руки песок под ногами вспыхнул огнем до самых сизых туч, зубчатым пламенным бастионом от реки до самых домов, но пехота идет вперед, и летят стрелы, вспыхивая – пфтп! – когда пролетают через огонь и, втыкаясь в плоть, поджигают одежду. Пляж заполняют визжащие обожженные, раненые зеваки, рассыпаясь по сторонам, точно искры от растоптанного кострища.
Выплеснув на две сотни шагов вперед струю огня, Делианн освобождает переулок Флейтиста от заполнивших его солдат, те шарахаются, кашляя кровью из опаленных глоток, толпа с пляжа в панике бросается ко входу в переулок, словно вода в разлом посреди плотины. Делианн оборачивается на рассвет, чтобы обратить свой пламень на шеренги пехотинцев, чтобы поджарить их в броне и наполнить небеса Анханы вонью горелых трупов, но на плечо его ложится рука, словно ковш парового экскаватора производства «Фабрик Ильмаринен». Он оборачивается и видит налитые кровью желтые буркала с кулак величиной; огр Руго с сожалением бурчит сквозь бронзовые клыки: «Нада было тя зразу грохнуть. Ща Кир мне ужтроит…» – и последним, что видит Делианн, оказывается стремительно надвигающийся, словно сорвавшийся с обрыва валун, затянутый в серо-зеленую чешую кулак.