Адам сидел, глядя на лампу и постукивая себя по колену указательным пальцем. На его губах застыла странная улыбка. Вскоре вернулся Ли.

– Мальчикам что-то известно? – обратился он с вопросом к китайцу.

– Не знаю, – честно признался Ли.

– Может быть, их навели на мысль о матери слова той девчушки?

Ли сходил на кухню и вернулся с большой картонной коробкой в руках.

– Вот счета. Пачки за каждый год в отдельности перетянуты резинкой. Я проверил. Тут все счета.

– За десять с лишним лет?

– На каждый год заведена отдельная тетрадь. Оплаченные счета и квитанции за все. Вы хотели знать свое материальное положение. Тут вы найдете ответы на любой вопрос. Вы действительно собираетесь переезжать?

– Да, подумываю.

– В таком случае найдите способ рассказать сыновьям правду.

– Но тогда, Ли, я отниму у них светлый образ матери.

– А о другой опасности вы не задумывались?

– О какой, Ли?

– А вдруг они нечаянно узнают правду, которая известна многим людям?

– Ну, может быть, когда они станут старше, легче переживут это открытие.

– Не верю, – заявил китаец. – Но и эта угроза не самая страшная.

– Не пойму, о чем ты, Ли.

– Я говорю о лжи, которая может отравить своим ядом все вокруг. Если сыновья обнаружат, что вы им лгали о матери, то ничему другому уже не поверят, будь это трижды правдой. Их вера умрет.

– Понимаю. Но что я им скажу? Открыть всю правду нельзя.

– Тогда расскажите хотя бы часть, чтобы они меньше страдали, когда узнают все.

– Я должен подумать, Ли.

– С переездом в Салинас опасность возрастает.

– Я же сказал, надо подумать.

– Отец открыл мне правду о матери, когда я был совсем маленьким, не щадя моих чувств, – не унимался Ли. – И по мере взросления неоднократно повторял свой рассказ. Конечно, у нас другая история, но она тоже не менее ужасна. Я рад, что отец мне все рассказал. Оставаться в неведении гораздо хуже.

– А мне не хочешь рассказать?

– Нет, не хочу. Но мой рассказ, возможно, убедит вас изменить свое отношение. Ну, например, скажите, что она уехала и вам неизвестно, где она сейчас находится.

– Но я ведь знаю.

– В том-то и беда. Либо чистая правда, либо частичная ложь. Ну, заставить вас я не могу.

– Я подумаю, – повторил Адам. – А что за история с твоей матерью?

– Вам действительно интересно?

– Только если сам захочешь мне рассказать.

– Буду краток. Мое первое детское воспоминание связано с убогой темной лачугой посреди картофельного поля, где мы жили с отцом. И тут же на память приходит другое воспоминание о том, как отец рассказывает историю матери. Мы разговаривали на кантонском диалекте, но о матери он всегда рассказывал на благородном мандаринском наречии. Что ж, послушайте и вы…

И Ли погрузился в воспоминания:

– Вам следует знать, что во время строительства железных дорог на Западе самую тяжелую работу по сооружению железнодорожного полотна, укладке шпал и рельсов выполняли тысячи китайцев. Их труд стоил дешево, работали они до седьмого пота, а если и умирали, то никто за это не отвечал. Рабочих привозили главным образом из Кантона, так как жители этой провинции невысокого роста и отличаются силой и выносливостью. Кроме того, у них уживчивый нрав. Людей нанимали работать по контракту, и судьба отца сложилась, как у многих его соплеменников.

Надо также упомянуть, что каждый китаец должен расплатиться со всеми долгами ко дню празднования нашего Нового года и вступить в следующий год с чистой совестью. В противном случае он навлечет позор не только на себя, но и на всю семью. Никакие отговорки во внимание не принимаются.

– Хороший обычай, – одобрил Адам.

– Хороший или плохой, но дело обстоит именно так. Удача изменила отцу, и он не сумел расплатиться с долгами. Все семейство собралось на совет, чтобы обсудить создавшееся положение. А семья наша всеми уважаемая. В невезении никто не виноват, но неоплаченный долг ложится пятном на всю семью. Родственники выплатили долг отца с тем, чтобы он впоследствии вернул деньги. Но возвращать ему было нечего.

Вербовщики железнодорожных компаний при подписании контракта сразу же выплачивали рабочему солидную сумму, завлекая в свои сети множество людей, погрязших в долгах. Такой выход считался разумным и достойным. И все бы ничего, да тут приключилась еще одна беда.

Отец был человек молодой и недавно женился. Он горячо и нежно любил жену, а та, как я теперь понимаю, просто души в нем не чаяла. Тем не менее, когда пришло время, они простились по старому китайскому обычаю в присутствии глав нашего рода. Мне часто приходит на ум, что добрые традиции смягчают боль и не дают сердцу разорваться от горя.

Толпы людей загнали, как скот, в грузовой трюм корабля, где им предстояло проделать путь до Сан-Франциско, длившийся шесть недель. Можете себе представить, как им жилось в этой норе. Однако груз требовалось доставить в пригодном для работы состоянии, поэтому обращались с рабочими неплохо. Мой народ привык веками жить в тесноте и умудряется в самых невыносимых условиях оставаться опрятным и не умереть с голоду.

Прошла неделя морского путешествия, когда отец обнаружил, что жена находится здесь же, на корабле. Она оделась в мужское платье и заплела косу по-мужски. Затаилась и сидела тихо, как мышка. В то время не было ни медосмотров, ни прививок. Она придвинула циновку поближе к отцу, и теперь супруги могли перешептываться в темноте. Отец разгневался на жену за непослушание, а в душе радовался.

Вот как все получилось. Отец с матерью были обречены на пятилетний каторжный труд. Им и в голову не приходило сбежать по прибытии в Америку. Ведь они люди порядочные и подписали контракт.

Ли ненадолго замолчал.

– Думал, расскажу в двух словах, – продолжил он. – Но ведь вы не знаете предыстории. Схожу, пожалуй, за водой. Вам тоже принести?

– Будь добр, принеси и мне. Знаешь, Ли, одного я никак не пойму: как могла женщина выполнять такую тяжелую работу?

– Сейчас вернусь, – сказал Ли и ушел на кухню. Вскоре он вернулся с двумя чашками воды и поставил на стол. – Так что вы хотели спросить? – осведомился он.

– Как твоя мать справлялась с мужской работой?

Ли улыбнулся:

– Отец говорил, она была сильной женщиной. Мне думается, женщина превзойдет силой любого мужчину, особенно если в ее сердце живет любовь. Ничто в мире не способно сломить любящую женщину.

Адам только поморщился в ответ.

– Когда-нибудь вы сами в этом убедитесь, – заверил китаец.

– Да нет, я ничего плохого не подумал. Разве можно судить обо всех женщинах по одной? Продолжай свой рассказ.

– За время долгого и тяжкого путешествия мать умолчала только об одном. Многие люди на корабле страдали от морской болезни, и на ее недомогание никто не обратил внимания.

– Неужели она была беременна?! – воскликнул Адам.

– Да, беременна. Но она не хотела взваливать на плечи отца еще одну заботу.

– А она знала о беременности, когда проникла на корабль?

– Нет, не знала. Я выбрал самое неподходящее время для прихода в этот мир. Да и рассказ мой получился слишком длинным.

– Нет уж, теперь продолжай. Не останавливаться же на середине.

– Пожалуй. В Сан-Франциско живым грузом набили вагоны для скота, и паровозы, пыхтя, повезли их в горы. Рабочим предстояло выравнивать холмы и рыть туннели под горными вершинами. Отца и мать погрузили в разные вагоны, и встретились они только в лагере для рабочих, который расположился на горном лугу. Красиво там было. Повсюду зеленая трава, цветы и горы со снежными вершинами. Только тогда мать рассказала обо мне.

Они начали работать. У женщин мышцы становятся крепкими, как и у мужчин, а мать к тому же обладала сильным духом. Она выполняла всю работу, что требовалось: долбила землю киркой, копала лопатой. Должно быть, жизнь превратилась для нее в кошмар. Но страшнее всего была мысль о предстоящих родах.

– Неужели твои родители были такими невежественными? – удивился Адам. – Почему они не обратились к начальству и не признались, что она женщина, да к тому же беременная? Твоей матери непременно оказали бы необходимую помощь.

– Вот видите, снова приходится объяснять. Потому-то и длинен мой рассказ. Не были родители невежественными. Людей, как рабочий скот, везли с одной целью – трудиться. А по окончании работ тех, кто выжил, отправляли обратно на родину. Потому-то и вербовали только мужчин, а женщин не брали. Америке ни к чему, чтобы они здесь плодились. А семья, состоящая из мужа, жены и ребенка, всегда норовит осесть, пустить корни и обзавестись домом. Попробуй потом их выкорчевать. Иное дело толпа мужчин, охваченных похотливыми желаниями, обезумевших от одиночества и отсутствия женской ласки. Они готовы отправиться куда угодно, особенно домой. И вот мать оказалась единственной женщиной среди толпы одичавших мужчин. Чем дольше они работали и жили в лагере, тем больше доставляли хлопот хозяевам. Начальство смотрело на рабочих как на диких зверей, которые, выйдя из повиновения, становятся опасными. Теперь понимаете, почему мать не обратилась за помощью? Ее просто выбросили бы из лагеря, и кто знает, может быть, пристрелили, как больную корову. Ведь застрелили же пятнадцать человек за строптивое поведение.

Нет, родители затаились и помалкивали, как свойственно моему бедному народу. Наверное, можно жить и по-другому, да только нам это никак не удается. Всегда одно и то же: кнут, веревка и ружье. Ох, не стоило мне рассказывать…

– Почему же не стоило? – удивился Адам.

– Да все стоит перед глазами лицо отца, когда он рассказывал эту историю мне. Он заново переживал давнее горе, и раны снова начинали кровоточить. Отец прерывал рассказ, а потом, взяв себя в руки, продолжал, и слова его были суровыми и беспощадными, словно он стегал себя хлыстом.

Родители держались вместе, так как отец выдал жену за своего племянника. Шли месяцы. К счастью, живот у матери был небольшой, и она продолжала работать, несмотря на боль. Отец старался помочь, объясняя окружающим, что племянник слишком молод и кости у него еще хрупкие. Никаких планов на будущее у родителей не было. Они просто не знали, что делать.

В конце концов отец кое-что придумал. Они убегут на один из высокогорных лугов и там, у озера, построят шалаш, где можно принять роды. А когда мать благополучно разрешится от бремени, отец вернется и понесет полагающуюся кару, подпишет контракт еще на пять лет, чтобы расплатиться за преступление племянника. Как ни убог был план побега, другого выхода не виделось, и перед родителями забрезжила надежда. Теперь надо было выбрать подходящий момент и запастись едой.

– Мои родители… – продолжил Ли и умолк, улыбаясь дорогому его сердцу слову, – мои дорогие родители стали готовиться к побегу. Они откладывали часть дневной порции риса под тюфяк, а отец нашел кусок бечевки и соорудил из проволоки крючок, так как в горных озерах водится форель. Он перестал курить и собирал спички, которые выдавались рабочим. А мать подбирала каждый клочок ткани, любую тряпицу, вытаскивала по краям нитки и лучинкой вместо иглы сшивала лоскутки, чтобы сделать для меня пеленки. Как жаль, что я не знал своей матери.

– И мне тоже, – откликнулся Адам. – А ты рассказывал историю своих родителей Сэму Гамильтону?

– Нет, о чем сейчас сожалею. Он любил, когда прославляют человеческую душу. Будто сам одерживал победу, и это был для него настоящий праздник.

– Хоть бы они добрались до озера, – сказал Адам.

– Понимаю ваши чувства. Во время рассказа я говорил отцу: «Отведи туда мать. Пусть на этот раз несчастье не случится. Хоть один разок расскажи, как ты привел ее к озеру и построил из пихтовых веток шалаш». И тогда в отце пробуждался истинный китаец, и на мою просьбу он отвечал: «В правде больше красоты, даже если она наводит ужас. Сказители у городских ворот искажают картину жизни, чтобы она стала приятной для лентяев, глупцов и слабых духом. И такие рассказы только делают их еще немощнее, ничему не учат, ничего не исцеляют и не позволяют душе возвыситься».

– Досказывай уж, – сердито буркнул Адам.

Ли встал и, подойдя к окну, закончил рассказ, глядя на звезды, мерцающие на мартовском ветру:

– Скатившимся с пригорка булыжником отцу сломало ногу. Ему наложили лубок и дали легкую работу: выравнивать молотком согнутые гвозди. То ли из-за тревоги об отце, то ли от тяжкого труда, теперь уже все равно, у матери начались преждевременные роды. И когда об этом узнала наполовину обезумевшая толпа мужчин, они окончательно лишились рассудка. Один голод влечет за собой другую низменную нужду, и каждое последующее злодеяние затмевает собой предыдущее. Все издевательства и лишения, обрушившиеся на изголодавшихся мужчин, разгорелись в непреодолимую, безумную жажду преступления.

Отец услышал крик «Женщина!» и все сразу понял. Попытался бежать, кость на сломанной ноге хрустнула, и он пополз по каменистому склону к тому месту, где должно находиться дорожное полотно, где свершалось злодеяние.

Когда отец туда добрался, небо потемнело от скорби, и люди расползались в разные стороны, в надежде спрятаться и забыть, что они способны на такое. Отец нашел ее на груде сланца. Глаза уже ничего не видели, но губы еще шевелились, и мать объяснила, что надо делать. Отец вытащил меня из растерзанного тела, впиваясь в него ногтями. А днем она умерла на этой же куче.

Адам тяжело дышал, а Ли напевным голосом продолжил:

– Прежде чем возненавидеть этих людей, узнай вот что. Отец всегда так завершал свой рассказ: ни один ребенок не знал такой трепетной и нежной заботы, какая досталась мне. Весь лагерь стал мне матерью. Вот в этом и заключается красота, страшная, приводящая в ужас. А теперь спокойной ночи. Больше говорить нет сил.