Свернув на неровную подъездную дорогу под сенью раскидистых дубов, Сэмюэл начал разжигать в своей душе гнев, чтобы спрятать смущение, и мысленно проговаривал возвышенные речи.

С момента их последней встречи Адам выглядел еще более изможденным. Он смотрел на мир невидящим взглядом и не сразу понял, что перед ним Сэмюэл, а узнав гостя, недовольно поморщился.

– Неловко являться в дом без приглашения, – начал Сэмюэл.

– Что вам нужно? Разве я с вами не рассчитался?

– Рассчитались? – переспросил Сэмюэл. – Разумеется, вы мне заплатили, и даже больше, чем стоят мои труды.

– Что? Куда вы клоните?

Сэмюэл чувствовал, как в душе закипает гнев.

– Человек в течение всей жизни определяет свою цену. И если трудом своей жизни я доказываю, чего на самом деле стою, то можете ли вы, убогий человек, решить это пометкой в бухгалтерской книге?

– Я заплачу, сколько скажете! – выкрикнул Адам. – Назовите свою цену. Сколько?

– Вы и правда задолжали, только не мне.

– Зачем вы приехали? Убирайтесь!

– Помнится, вы звали меня в гости.

– А теперь не зову.

Сэмюэл, подбоченившись, подался вперед.

– Попробую объяснить спокойно и доходчиво. Вчера хмурым вечером, наполненным горечью, посетила меня добрая мысль, которая рассеяла мрак опустившейся на землю ночи. И не давала та мысль мне покоя от вечерней звезды до звезды утренней, что зачерпывается ковшом, о котором слагали предания наши предки. И вот я сам себя призвал.

– Вас никто не приглашал.

– Мне известно, что по воле Господа чресла ваши дали жизнь близнецам.

– А вам что за дело?

От грубых слов Адама глаза Сэмюэла радостно блеснули. Он заметил Ли, который украдкой выглядывал из дома, наблюдая за их беседой.

– Ради Господа нашего всемилостивейшего, не вынуждайте меня прибегнуть к насилию. Хочу, чтобы обо мне осталась добрая память как о человеке мирном, о чем и напишут на моей могильной плите.

– Не понимаю, чего вы добиваетесь.

– Где уж вам понять! Адам Траск, волк, оставшийся с парой волчат! Жалкий петух, не знакомый с отцовскими чувствами! Ах ты, грязная дубина!

Щеки Адама потемнели от гнева, а глаза впервые за все время приобрели осмысленное выражение. А Сэмюэл, охваченный упоительным восторгом, распалялся все сильнее.

– Послушай, дружище, отойди от меня от греха подальше! – В уголках его рта выступила пена. – Ради бога! Ради всего, что для тебя еще свято, умоляю, уйди с дороги! А иначе я не сдержусь. Руки так и чешутся тебя прибить!

– Убирайтесь из моего дома! – возмутился Адам. – Вы с ума сошли. Это моя земля, я ее купил.

– А еще ты купил себе глаза и нос, – издевательски усмехнулся Сэмюэл. – И способность ходить на двух ногах тоже тобой куплена. А также пальцы на обеих руках. Нет, слушай, пока я тебя не убил! Посмотрите на него! Он, видите ли, купил! Из какого наследства ты все это купил? А теперь подумай, раб божий, заслужил ли ты счастье иметь сыновей?

– При чем тут «заслужил» или «не заслужил»? Они же здесь, рядом. Вы говорите загадками.

– Укрепи мои силы, Лайза! – вскричал в гневе Сэмюэл. – Да разве можно держать в голове подобные мысли, Адам! Послушай меня, пока я не нашел уязвимое место у тебя на глотке и не удавил. Чудесные близнецы растут неприкаянными сиротами, без отцовского присмотра и, да поможет господь сдержать мне гнев, безымянными!

– Вон отсюда, – прохрипел Адам. – Ли, неси ружье! Этот человек рехнулся!

И тут Сэмюэл сдавил соседу горло. В висках у Адама застучало, а глаза налились кровью.

– Только посмей, слизняк! – рявкнул ему в лицо Сэмюэл. – Ты мальчиков не покупал, не крал и не выменивал на базаре, а получил как дар, по странной и чудесной случайности ниспосланный Провидением. – Он вдруг убрал руки с горла Адама.

Тяжело дыша, Адам ощупывал шею в том месте, где сомкнулись железной хваткой пальцы старого кузнеца.

– Чего вы от меня добиваетесь?

– Чтобы в тебе пробудилась любовь.

– Я так любил, что это едва не стоило мне жизни.

– Никто не может растратить всю любовь без остатка. В окаменелом сердце мало прока.

– Отстаньте от меня. Я ведь могу и сдачи дать. Зря думаете, что я не могу за себя постоять.

– В твоих руках два орудия, и оба не имеют имени.

– Да я просто отколочу тебя, старик. Ведь ты и правда стар.

– Трудно представить себе тупицу, который подобрал камень и до вечера никак его не нарек. Скажем, Петром. А ты прожил год, иссушая свою душу, и даже не удосужился сделать какое-нибудь различие между сыновьями.

– Это мое дело. Как хочу, так и поступаю, – огрызнулся Адам.

Тяжелый кулак Сэмюэла сбил Адама с ног, и тот распластался в пыли. Сэмюэл приказал ему встать, а когда Адам послушался, ударил его снова. На сей раз он не поднялся и только с окаменелым лицом смотрел на грозную фигуру старика.

Взгляд Сэмюэла утратил гневное выражение, и он заговорил тихим, проникновенным голосом:

– Твои сыновья растут безымянными.

– Мать бросила их, оставив сиротами, – буркнул Адам.

– А ты, значит, хочешь лишить их и отца? Неужели не понимаешь, как холодно по ночам одинокому ребенку? Ни родительского тепла, ни колыбельной песни, и новый день не несет радости. Неужели, Адам, ты совсем не помнишь детства?

– Моей вины здесь нет.

– А разве ты пытался исправить горе? У твоих сыновей нет имен. – Он наклонился и, обняв Адама за плечи, помог встать. – Мы дадим им имена. Все хорошо обдумаем и наречем детей славными именами, дабы не были они беззащитными в этом мире. – Он аккуратно стряхнул пыль с рубашки Адама.

Мысли Адама витали где-то далеко, но взгляд уже не был отсутствующим и безжизненным, как несколько минут назад. Он словно прислушивался к мелодии, которую принес ветер.

– Никогда бы не подумал, что стану благодарить человека за оскорбительные слова и за то, что он едва не вытряхнул из меня душу. Но я действительно благодарен, хотя в моей благодарности много горечи.

– Значит, все выглядело натурально? – улыбнулся Сэмюэл, и вокруг его глаз разбежались в стороны лучики-морщинки. – Хорошо я тебя припугнул?

– О чем вы?

– Ну, как бы это сказать… Я пообещал жене, что доведу дело до конца, а она не верила. Понимаешь, ведь я не любитель махать кулаками и в последний раз отлупил дитя человеческое много лет назад, а графстве Лондондерри, в Ирландии. А все из-за какой-то красноносой девчонки и школьного учебника.

Адам, не отрываясь, смотрел на Сэмюэла, а перед глазами стоял Чарльз, охваченный черной злобой и жаждущий крови. Потом в памяти возник образ Кэти с револьвером в руках и ее пустой взгляд.

– У вас не было желания меня припугнуть. Скорее чувствовалась усталость от сознания, что остальные меры не дадут нужного результата.

– Видно, не слишком сильно я разозлился.

– Сэмюэл, хочу задать один вопрос и больше никогда к нему не вернусь. Вы о ней что-нибудь слышали? Ну, хоть какие-нибудь сведения?

– Нет, мне ничего не известно.

– Что ж, так, пожалуй, и лучше.

– Ты испытываешь к ней ненависть?

– Нет. Только на сердце муторно. Возможно, впоследствии это чувство перерастет в ненависть. Слишком уж неожиданно небесная красота обернулась жутким кошмаром, и это выбило меня из колеи. Живу как потерянный.

– Придет время, мы сядем вместе и разложим на столе полную колоду. А пока рано – нашлись далеко не все карты.

Из-за сарая послышалось отчаянное кудахтанье возмущенной курицы, за которым последовал глухой удар.

– Что-то случилось в курятнике, – заметил Адам, и тут снова раздались визгливые вопли обреченной на заклание курицы.

– Это Ли орудует, – откликнулся Сэмюэл. – Имей куры свое правительство, церковь и летописцев, они бы сурово осудили человеческие радости. Стоит в человеческом обществе свершиться радостному событию, и очередная курица отправляется на плаху.

Некоторое время мужчины сидели молча, время от времени обмениваясь ничего не значащими любезностями, вопросами о здоровье и погоде, ответы на которые оба не слушали. Еще немного, и они снова дали бы волю раздражению, но тут весьма своевременно вмешался Ли.

Китаец принес стол и два стула, которые разместил друг против друга. Во второй заход он явился с бутылью виски и двумя стаканами и поставил их напротив каждого стула. Затем настала очередь близнецов. Ли вынес детей, ухватив одного мальчика под правую руку, а второго – под левую, и усадил их на землю рядом со столом. Он дал каждому по палочке, чтобы было чем заняться.

Мальчики сидели с серьезным видом, оглядываясь по сторонам, таращились на бороду Сэмюэла и искали глазами Ли. Одежда на детях была странная: широкие штанишки в китайском стиле и такие же курточки, отороченные черной тесьмой, одна бирюзовая, а вторая – цвета увядающей розы. На головах надеты круглые плоские шапочки из черного шелка с ярко-красными помпонами посредине.

– И где ты только раздобыл такое одеяние, Ли? – изумился Сэмюэл.

– Ничего я не раздобывал, – брюзгливым голосом откликнулся китаец. – Эта одежда у меня была. А то, что дети носят каждый день, я сшил сам из парусины. Только в день, когда мальчика нарекают достойным именем, на нем должна быть нарядная одежда.

– Ты, я вижу, больше не коверкаешь язык, Ли.

– Надеюсь, больше не придется этого делать. Разумеется, в Кинг-Сити я разговариваю, как и прежде. – Он повернулся к детям и произнес несколько певучих слов. Близнецы заулыбались в ответ, весело размахивая палочками. – Давайте я вам налью, – предложил Ли. – Вот нашел случайно бутылку.

– А не ее ли ты купил вчера в Кинг-Сити? – улыбнулся Сэмюэл.

Теперь, когда все преграды пали и оба мужчины мирно сидели за столом, Сэмюэл вдруг ощутил неловкость. Достигнутый с помощью кулаков результат закрепить было непросто, и Сэмюэл подумал, что храбрость и выдержка становятся вялыми и дряблыми, если не находят себе должного применения. Сделав такой вывод, он усмехнулся своим мыслям.

Мужчины смотрели на облаченных в яркие одежды близнецов, и Сэмюэл окончательно решил, что иногда от противника больше толку, чем от друга.

– Тяжело начать разговор, – признался он, глядя на Адама. – Как отложенное в сторону письмо, которое с каждой минутой все труднее дописать. Поможешь мне?

Адам поднял глаза на собеседника, а потом перевел взгляд на играющих детей.

– У меня в голове сумятица, – признался он. – Будто сижу под водой, и все звуки доносятся сквозь ее толщу. Мне еще предстоит выбраться из трясины прошедшего года.

– Может, расскажешь, как все случилось, и тогда мы сдвинемся с мертвой точки.

Адам залпом выпил виски, налил еще и, наклонив стакан, стал водить им по столу. Янтарное виски перелилось на одну сторону, распространяя в воздухе резкий фруктовый запах.

– Тяжело вспоминать, – признался он. – Не мучительная агония, а тупая бессмысленная пустота. Нет, пустоту пронзали острые иглы. Вы сказали, что в моей колоде не хватает карт. Я и сам об этом думал. Возможно, мне так и не удастся их все собрать.

– Память о той женщине не дает покоя? Ведь если человек утверждает, что не хочет разговаривать на какую-то тему, это означает лишь одно: ни о чем другом он просто не способен думать.

– Может, вы и правы. Она растворилась в этой липкой пустоте, и я помню только последнюю картину. Ее будто выжгли огнем.

– Признайся, Адам, ведь это она в тебя стреляла?

Глаза Адама потемнели, а губы плотно сжались.

– Можешь не отвечать, – сказал Сэмюэл.

– Нет причин молчать, – возразил Адам. – Да, она.

– Хотела тебя убить?

– Я и сам много об этом думал. Нет, не хотела. Вернее, не удостоила меня этой чести. Она не испытывала ни ненависти, ни гнева. Если хочешь убить человека, стреляешь в голову, сердце или живот. Уж я-то по армии знаю. Нет, она попала куда хотела. Так и вижу, как она прицеливается. Пожалуй, лучше бы желала моей смерти, это хоть отдаленно напоминало бы любовь. Но нет, я был даже не врагом, а досадной помехой.

– Вижу, ты много об этом думал, – заметил Сэмюэл.

– У меня было более чем достаточно времени. Хочу еще кое-что спросить. Уродливый образ, запечатленный в сердце с того самого дня, заслонил собой все, и я уже не помню… Скажите, Сэмюэл, она была очень красивой?

– Для тебя – да, потому что ты сам ее сотворил такой. Думаю, ты никогда не видел ее настоящую, только плод своего воображения.

– Я часто задаю себе вопрос, – размышлял вслух Адам, – кто она, что собой представляет. Раньше неведение меня вполне устраивало.

– А теперь хочется знать?

– Это не праздное любопытство, – потупился Адам. – Но мне хотелось бы знать, чья кровь течет в жилах моих сыновей. И не стану ли я присматриваться, когда они вырастут, пытаясь отыскать дурные черты.

– Станешь. И хочу тебя сразу предупредить: не кровь, а твоя подозрительность может породить в их душах зло. Они вырастут такими, какими ты хочешь их видеть.

– Но дурная кровь…

– Не верю я в россказни про кровь, – заявил Сэмюэл. – Мне кажется, если человек замечает у своих детей хорошие или плохие черты, он видит только то, что сам посеял, после того как они вышли из материнской утробы.

– Нельзя сделать из поросенка скаковую лошадь.

– Нельзя, – согласился Сэмюэл. – Но можно вырастить на удивление быстроногого поросенка.

– Ни один человек в этих краях с вами не согласится, даже миссис Гамильтон.

– Это уж точно. Она будет возражать яростнее всех, а потому я ей ничего не скажу, дабы не навлечь на свою голову громы и молнии, вызванные этим разногласием. Она одерживает верх во всех спорах благодаря неистовой вере в свою правоту, и любое возражение воспринимает как личную обиду. Замечательная женщина, но требует особого обхождения, которому еще надо научиться. Давай лучше поговорим о мальчиках.

– Выпьете еще?

– Благодарю, с удовольствием. Имена представляют собой великое таинство. Никак не пойму, то ли имя приспосабливается к ребенку, то ли он со временем меняется, чтобы соответствовать данному имени. Одно знаю наверняка: если к человеку прилипает кличка, имя ему дали неправильное. Как тебе нравятся обычные, часто встречающиеся имена, вроде Джеймса, Джона или Чарльза?

Адам смотрел на близнецов, и вдруг при упоминании имени «Чарльз» увидел, как один из детей смотрит на него глазами брата. Он инстинктивно подался вперед.

– Что случилось? – встревожился Сэмюэл.

– Смотрите! – воскликнул Адам. – Мальчики совсем не похожи друг на друга.

– Разумеется, не похожи. Они же не близнецы.

– Вот этот, – он показал на одного из детей, – похож на моего брата. Я только что заметил. Интересно, а второй-то на меня похож?

– Они оба похожи на тебя. По лицу все видно с младенчества.

– Сейчас не так бросается в глаза, – успокоился Адам, – но на мгновение показалось, что я увидел призрака.

– Может, именно так и являются человеку призраки, – философски заметил Сэмюэл.

Ли принес тарелки и расставил на столе.

– А у китайцев есть призраки? – поинтересовался Сэмюэл.

– Их миллионы, – заверил Ли. – Чего другого, а призраков у нас более чем достаточно. Думаю, в Китае никто и ничто не умирает, потому там такая теснота. Во всяком случае, так мне казалось, когда я там побывал.

– Присядь, Ли. Мы вот тут обсуждаем имена.

– У меня куры жарятся. Скоро будут готовы.

Адам поднял глаза, и его взгляд наполнился теплом и нежностью.

– Выпьешь с нами, Ли?

– Я на кухне уцзяпи попиваю, – сообщил Ли и вернулся в дом.

Сэмюэл наклонился и, подняв с земли одного из малышей, посадил себе на колени.

– А ты возьми второго, – обратился он к Адаму. – Нужно внимательно посмотреть, нет ли в самих детях подсказки насчет подходящего имени.

Адам неумело взял ребенка на колени.

– На первый взгляд они совсем одинаковые, но стоит присмотреться внимательнее, и замечаешь разницу. У этого, например, глаза круглее.

– Ты прав. И голова у него тоже круглее, а уши больше, – согласился Сэмюэл. – Но его брат, похоже, более упорный. Полетит к намеченной цели, как выпущенная из ружья пуля. И вполне возможно, улетит дальше, а вот подняться выше не сумеет. И волосы у него темнее, и кожа. Этот вырастет более ушлым и практичным. Я считаю, трезвый расчет ограничивает умственные способности. Практичность подсказывает, чего не следует делать, так как это неразумно. Только взгляни, как он крепко держится! Да, он гораздо сильнее братца и развит лучше. Разве не удивительно, какие они все-таки разные?

Лицо Адама менялось и светлело на глазах, будто ему наконец удалось выплыть на поверхность и избавиться от дурмана липкой трясины. Он поднял палец, и малыш, потянувшись за ним, едва не упал с отцовских коленей.

– Стоп! – воскликнул Адам. – Осторожней. Не хватало, чтобы ты шлепнулся.

– Мы совершим ошибку, если дадим детям имена по качествам характера, которые, как нам кажется, рассмотрели. Возможно, мы заблуждаемся и очень далеки от истины. Думаю, пусть имена детей символизируют высокую цель, к которой нужно стремиться, чтобы стать их достойными. Меня назвали в честь человека, которого призвал по имени сам Господь. Вот я и прислушиваюсь всю жизнь и пару раз даже услышал, как выкликают мое имя, только зов был неясным, каким-то расплывчатым.

Адам, придерживая ребенка за плечико, наклонился и снова наполнил стаканы.

– Спасибо, что приехали, Сэмюэл. А еще благодарю, что вразумили хорошей трепкой. Хотя мои слова и могут показаться странными. Ведь за такое не принято говорить «спасибо».

– А мне непривычно наставлять людей на ум подобным образом. Лайза ни в жизнь не поверит, да я ей и рассказывать не стану. Правда, которой не верят, уязвляет больше любой лжи. Требуется недюжинное мужество, чтобы отстаивать правду, которую отвергает наше время. В наказание за это обычно распинают на кресте. Я таким мужеством не обладаю.

– Никак не пойму, почему человек вашего ума гнет спину на бесплодной, каменистой пустоши.

– А все потому, что нет во мне дерзкой отваги, – отозвался Сэмюэл. – И никогда я не был способен взвалить на свои плечи великую ответственность. И пусть Господь не призвал меня по имени, я сам мог к нему воззвать, но не посмел. Вот тут-то и кроется различие между великим и посредственным. И мой недуг свойственен множеству людей. Однако человеку заурядному приятно осознавать, что величие, как ничто иное в мире, обречено на вечное одиночество.

– А по-моему, существуют разные степени величия, – возразил Адам.

– Не согласен. Ведь никому не придет в голову утверждать, что существует такое понятие, как маленькая громада. Нет, когда оказываешься перед лицом огромной ответственности, которую предлагает взять на себя жизнь, выбор зависит только от самого человека. С одной стороны ждет тепло семейного очага и дружеское понимание, а с другой – сверкающее в холодном одиночестве величие. Вот тут-то и приходится выбирать. И я рад, что мой выбор пал на заурядное существование, но кто знает, что получил бы я в награду, пойдя по иному пути? Никому из моих детей величие не грозит, разве что Тому. Как раз сейчас он мечется и никак не может сделать правильный выбор. Больно на парня смотреть. И где-то в глубине души мне хочется, чтобы он сделал выбор в пользу величия. Ну не чудно ли? Отец, желающий обречь сына на величие и одиночество! Какой эгоизм с моей стороны.

– Вижу, дать ребенку подходящее имя – дело не из легких, – хмыкнул Адам.

– А ты как думал?

– Но я и представить не мог, как это приятно, – признался он.

Из дома вышел Ли с подносом в руках, на котором стояло блюдо с жареной курятиной, миска с дымящейся картошкой и глубокая тарелка с маринованной свеклой.

– Не знаю, вкусно ли получилось, – усомнился китаец. – Куры староваты, а молодых у нас нет. В этом году всех цыплят ласки поели.

– Присаживайся, – пригласил его Адам.

– Подождите немного, схожу за уцзяпи.

Китаец ушел, а Адам не мог скрыть удивления:

– Странно, но теперь он говорит нормально и не ломает язык.

– Просто он стал тебе доверять, – пояснил Сэмюэл. – Он наделен даром безропотной преданности, не требующей награды, и как человек лучше нас обоих во стократ.

Ли вернулся и занял место с края стола.

– Вы бы отпустили пока детей, – посоветовал он.

Оказавшись на земле, близнецы начали возмущаться, но Ли что-то строго сказал по-китайски, и мальчики успокоились.

Ели молча, как принято у сельчан. Вдруг Ли поднялся и торопливой походкой направился к дому. Вернулся он с кувшином красного вина.

– Совсем о нем забыл. Наткнулся случайно в доме.

– Помню, как пил здесь вино перед покупкой дома, – рассмеялся Адам. – Может, и усадьбу купил благодаря вину. А курятина очень вкусная, Ли. Долгое время я совсем не понимал вкуса пищи.

– Потихоньку выздоравливаешь, – заметил Сэмюэл. – Некоторые люди лелеют свою болезнь, украшают ее сияющим нимбом мученичества и считают выздоровление оскорбительным. Однако время лучший лекарь, который не испытывает священного трепета перед каким бы то ни было сиянием. Все равно рано или поздно выздоровеешь, надо только набраться терпения и ждать.