Ли убрал со стола и дал каждому близнецу по косточке от куриной ножки. Малыши с серьезным видом изучали перепачканные жиром подарки и время от времени совали их в рот. Вино и стаканы оставили на столе.

– Давайте займемся выбором имен, – предложил Сэмюэл. – Я уже чувствую, как Лайза натягивает вожжи и торопит меня домой.

– Ума не приложу, как их назвать, – вздохнул Адам.

– У тебя нет на примете какого-нибудь семейного имени? Например, богатого родственника, которому будет приятно, что ребенка назвали в его честь? Или возродить имя человека, которым гордится семья?

– Нет, хочу, чтобы мои дети начали с чистого листа и получили новые, неизбитые имена.

Сэмюэл ударил себя по лбу костяшками пальцев:

– Какая жалость, что нельзя дать малышам имена, которые подходят больше всего.

– Что значат ваши слова? – удивился Адам.

– Ты говоришь о новизне и неизбитости. А мне вот вчера вечером пришло в голову… – Он немного помолчал. – А о своем имени ты задумывался?

– О своем?

– Вот именно. Тебя ведь зовут Адам, а первенцы его – Каин и Авель.

– Ну нет, – возразил Адам. – Так нельзя.

– Знаю, что нельзя. Это стало бы вызовом судьбе. Но разве не удивительно, что имя «Каин» самое известное в мире, хотя, насколько мне известно, носил его только один человек?

– Может быть, именно по этой причине имя сохранило свой изначальный смысл, – предположил Ли.

– Когда ты его произнес, у меня мороз по коже пробежал, – признался Адам, разглядывая рубиновое вино в стакане.

– Испокон веку оба предания неотступно следуют за нами, – начал Сэмюэл. – И мы несем их за собой как невидимый шлейф. История первородного греха и легенда о двух братьях – Каине и Авеле. И я не понимаю ни одной из них. Умом не понимаю, а сердцем чувствую. Лайза на меня сердится, говорит, что я не должен и пытаться их понять. Зачем стремиться к пониманию непреложной истины? Возможно, она и права. Да. Послушай, Ли, Лайза утверждает, что ты – пресвитерианин. Понимаешь ли ты, о чем идет речь, когда мы упоминаем Райский сад и Каина с Авелем?

– Миссис Гамильтон считает, что я должен придерживаться какого-нибудь вероисповедания, а я когда-то посещал воскресную школу в Сан-Франциско. Людям нравится расставлять других по местам и уподоблять себе.

– Сэмюэл спрашивает, понимаешь ли ты, о чем мы говорим, – повторил Адам.

– Думаю, с грехопадением мне все понятно, я ощущаю его в себе самом, а вот братоубийство – нет. Хотя, возможно, я не помню всех подробностей.

– Люди обычно не вчитываются в подробности, – заметил Сэмюэл. – А именно они меня и поражают. Ведь у Авеля не было детей. – Он взглянул на небо: – Господи, как быстро проходит день! Как и вся наша жизнь – пролетает, когда мы не замечаем, и медленно тянется, если начинаем следить за ее течением. Нет, я получаю от жизни радость и дал себе обет, что не буду считать наслаждение грехом. Мне доставляет удовольствие вникать в суть вещей. Ни разу в жизни не прошел мимо камня, не заглянув под него. А какая страшная досада, что мне не суждено увидеть обратную сторону луны!

– У меня нет Библии, – признался Адам. – Наша семейная осталась в Коннектикуте.

– У меня есть, – сообщил Ли. – Сейчас принесу.

– Не надо, – остановил его Сэмюэл. – Лайза дала мне Библию своей матери. Вот она, в кармане. – Он вынул сверток и извлек книгу. – Какая потрепанная, ветхая книга, – задумчиво сказал Сэмюэл. – Сколько она хранит людских горестей и страданий. Дайте мне старую Библию, и я расскажу о ее владельце, глядя на места, истертые и замусоленные пытливыми пальцами. А вот Лайза читает все подряд, и вся книга истерта равномерно. Ну вот и древнее предание о Каине, и если оно тревожит нас до сих пор, значит, источник тревоги в нас самих.

– Последний раз я его слышал, когда был ребенком, – признался Адам.

– История кажется нам длинной, а на самом деле она совсем короткая, – сказал Сэмюэл. – Сейчас я прочту ее всю, а потом вернемся к самому началу. Налейте мне вина, а то в горле пересохло. Ага, вот она, такая короткая история, оставившая в наших сердцах глубокую рану. – Он опустил глаза. – Только посмотрите, малыши заснули прямо в пыли.

– Надо их укрыть, – сказал Ли, поднимаясь с места.

– Ничего, пыль теплая, – возразил Сэмюэл. – Так вот: «Адам познал Еву, жену свою, и она зачала и родила Каина и сказала: «Приобрела я человека от Господа»».

Адам хотел что-то сказать, но Сэмюэл взглянул на него, и тот замолчал, прикрыв глаза рукой.

– «И еще родила брата его Авеля, – продолжил Сэмюэл. – И был Авель пастырь, а Каин был земледелец. Спустя некоторое время Каин принес от плодов земли дар Господу. И Авель также принес от первородных стада своего и от тука их. И призрел Господь на Авеля и на дар его. А на Каина и на дар его не призрел».

– Подождите, – остановил чтеца Ли. – Или нет, продолжайте. Мы еще к этому вернемся.

– «Каин сильно огорчился, и поникло лицо его, – продолжил чтение Сэмюэл. – И сказал Господь Каину: «Почему ты огорчился? И отчего поникло лицо твое? Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? А если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит, он влечет тебя к себе, но ты будешь господствовать над ним».

«И сказал Каин Авелю, брату своему. И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его. И сказал Господь Каину: «Где Авель, брат твой?» Он сказал: «Не знаю; разве я сторож брату моему?» И сказал Господь: «Что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко мне от земли. И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей. Когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя: ты будешь изгнанником и скитальцем на земле». И сказал Каин Господу: «Наказание мое больше, нежели снести можно. Вот, Ты теперь сгоняешь меня с лица земли, и от лица Твоего я скроюсь, и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится со мною, убьет меня». И сказал ему Господь: «Зато всякому, кто убьет Каина, отметится всемеро». И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его. И пошел Каин от лица Господня: и поселился в земле Нод, на восток от Эдема».

– Вот и все, – устало сказал Сэмюэл, закрывая наполовину оторванную обложку. – Всего шестнадцать строф. Господи, я и забыл, как ужасна эта история! Ни единого слова надежды! Наверное, Лайза права, ничего в этом сказании не понять.

– Да, безотрадная история, – тяжело вздохнул Адам.

Ли налил полный стакан темной жидкости из круглой керамической бутыли, сделал глоток и приоткрыл рот, чтобы в полной мере почувствовать вкус напитка корнем языка.

– Любое предание имеет силу и обречено на долгую жизнь, только если мы сами чувствуем его правдивость, и правда эта о нас самих. Какое тяжкое бремя вины несет на себе человечество!

– А ты хотел целиком взвалить его на себя, – обратился Сэмюэл к Адаму.

– Как и я, и любой другой человек. Мы собираем вину пригоршнями, гребем ее к себе, будто какую драгоценность. Наверное, нам так нравится, и мы не хотим ничего иного.

– Однако мне от этой истории стало легче, а не хуже, – вмешался Адам.

– В каком смысле? – не понял Сэмюэл.

– Понимаете, каждому мальчику кажется, что именно он изобрел грех. Добродетели мы учимся, так как о ней рассказывают, а грех – это наше собственное изобретение.

– Понимаю, только каким образом предание о Каине улучшило тебе настроение?

– А потому, – взволнованно откликнулся Адам, – что мы все его потомки. Он наш праотец. И часть нашей вины идет от наших предков. Разве был у нас выбор? Мы – дети своего отца, а значит, не первые грешим. Это оправдание, но в мире оправданий на всех не хватит.

– Во всяком случае, убедительных, – согласился Ли. – Иначе мы давно бы избавились от своей вины, и на свете не было бы такого количества удрученных людей, терзающихся этим чувством.

– А если взглянуть на картину с другой стороны? – возразил Сэмюэл. – Оправдание оправданием, но мы неразрывно связаны с предками. Стало быть, вина на нас лежит.

– Помню, как в детстве я возмущался поступком Господа, – сказал Адам. – И Каин, и Авель принесли то, что имели, но Господь принял дар Авеля и отринул Каина. Мне всегда казалось, что это несправедливо. Я и сейчас не понимаю мотивов Всевышнего. А вы?

– Вероятно, причина в том, что мы живем в иных условиях, – вмешался Ли. – Помнится, эту историю написали пастухи, и предназначалась она тоже для пастухов, а не для земледельцев. И разве для Бога, покровительствующего пастухам, жирный ягненок не более ценное подношение, чем сноп овса? Ведь в жертву полагается приносить самое лучшее и ценное из всего, что имеешь.

– Я твою мысль понимаю, – согласился Сэмюэл, – только не вздумай развивать свою восточную философию перед Лайзой.

– И все же почему Господь осудил Каина? – взволнованно спросил Адам. – Это несправедливо.

– А ты вслушайся внимательней в слова, – возразил Сэмюэл. – Господь вовсе не осуждал Каина. Но ведь даже Всевышний может иметь свои предпочтения. Допустим, баранина пришлась ему больше по вкусу, чем овощи. И тут я с ним согласен. Может быть, Каин принес пучок морковки, а Господь сказал: «Я ее не люблю. Иди и попытайся снова. Принеси то, что придется Мне по душе, и Я поставлю тебя вровень с братом». А Каин рассердился, так как его чувства были уязвлены. Обиженный человек всегда стремится сорвать на ком-нибудь зло, и он выплеснул гнев на Авеля.

– В послании к иудеям святой Павел говорит, что Авель был угоден Господу своей несокрушимой верой, – заметил Ли.

– А в Книге Бытия об этом не говорится ни слова, – возразил Сэмюэл. – Ни о вере, ни об ее отсутствии. Только делается намек на необузданный нрав Каина.

– А что думает о парадоксах Библии миссис Гамильтон? – поинтересовался Ли.

– А ничего не думает, так как просто не признает сам факт их существования.

– Но как же…

– Молчи, друг. Спроси ее сам. Постареешь на несколько лет, а дело так и не прояснится.

– Вы оба долго над этим размышляли, – сказал Адам. – Я же никогда не задумывался над смыслом этого повествования и знаю его только в общих чертах. Значит, Каина изгнали за убийство?

– Верно, за убийство.

– И Господь отметил его клеймом?

– Да ты вслушайся в слова Господа. Каинова печать не погубила, а спасла его. И уделом всякого, кто посмеет убить Каина, было проклятие. Значит, это не клеймо, а охранный знак.

– И все-таки мне кажется, что с Каином обошлись довольно мерзко.

– Возможно, – согласился Сэмюэл. – Но Каин прожил долгую жизнь и имел детей, а Авель живет только в предании. Мы все дети Каина. И разве не удивительно, что трое взрослых мужчин спустя тысячелетия со времени тех событий обсуждают это преступление, будто оно произошло вчера в Кинг-Сити и суд над преступником еще не состоялся?

Один из близнецов проснулся, сладко зевнул и, посмотрев на Ли, снова уснул.

– Помните, мистер Гамильтон, я как-то вам говорил, что пытаюсь перевести на английский язык древнюю китайскую поэзию? – спросил Ли. – Нет-нет, не пугайтесь, я не собираюсь зачитывать результаты своих трудов. Просто в ходе работы я обнаружил старые истины, которые актуальны и свежи, как утро сегодняшнего дня. И я удивился, почему так происходит. И пришел к выводу, что людям интересно только то, что случается с ними самими. Если человек чувствует, что рассказ не имеет к нему отношения, он не станет и слушать. Тут я вывел закономерность: в великом повествовании на все времена рассказывается о каждом из нас, а иначе долгой жизни ему не видать. Все чуждое и далекое интереса не представляет, а волнует нас только глубоко личное и знакомое.

– Попробуем применить твои выводы к истории Каина и Авеля, – предложил Сэмюэл.

– Я брата не убивал, – откликнулся Адам и вдруг запнулся на полуслове, возвращаясь мыслями в прошлое.

– Думаю, мои соображения как нельзя лучше подходят к истории Каина и Авеля, – откликнулся Ли. – Ведь она самая известная в мире, так как повествует о каждом из нас. По-моему, эта история, как ни одна другая, полностью раскрывает человеческую душу. Погодите, я сейчас двигаюсь наугад, так что не обессудьте, если мысли моей не хватает четкости. Больше всего на свете ребенок боится оказаться нелюбимым. Страх быть отринутым повергает его в бездну ада. Думаю, каждый человек, в той или иной мере, ощутил, каково быть изгоем. В душе отверженного зарождается злость, которая толкает на преступление в отместку за неприятие, а преступление влечет за собой вину – вот вам и вся история человечества. Исчезни на белом свете отверженные души, и человек стал бы другим. И не было бы столько беснующихся людей. Не сомневаюсь, что тогда пришлось бы закрыть многие тюрьмы. В повествовании о Каине и Авеле кроется корень всех зол. Ребенок, лишенный любви, которой жаждет его душа, пинает ногой кошку и мучается чувством тайной вины. Кто-то крадет, чтобы купить себе любовь за деньги, а кто-то завоевывает мир – и всегда в основе лежит вина, подталкивающая к мщению, которое влечет за собой новую вину. Из всех живущих на земле существ только человек отягощен чувством вины. Постойте-постойте! Вот почему это ужасное древнее сказание не утратило насущности в наши дни. Да оно же раскрывает загадку отвергнутой души, терзаемой чувством вины. Вот вы, мистер Траск, говорите, что не убивали брата, а потом вдруг что-то вспомнили. Не хочу расспрашивать, что именно, но так ли это далеко от истории Каина и Авеля? А вы, мистер Гамильтон, что думаете по поводу моего так называемого «восточного» говора? А ведь я имею отношение к Востоку не больше вашего.

Сэмюэл облокотился на стол и закрыл лицо руками.

– Мне нужно подумать, – сообщил он. – Черт бы тебя побрал, просто необходимо все обмозговать. Хочу разобраться во всем в одиночестве. Может, ты только что разрушил весь мой мир, и что прикажешь строить взамен?

– А разве нельзя воздвигнуть мир, основываясь на принятой истине? – мягко спросил Ли. – Разве, зная причины, нельзя хотя бы частично искоренить беды и безумие?

– Не знаю, черт бы тебя побрал! Ты внес разлад в мою так складно выстроенную вселенную. Взялся за запутанную игру-загадку, да и нашел ответ. Оставь меня в покое. Дай поразмыслить! Твоя фантазия, подобно плодовитой суке, оставила щенят в моем мозгу. Интересно, а что скажет на это Том?! Наверняка станет нянчиться с этим открытием, мысленно поворачивать так и сяк, как кусок свинины над огнем. Адам, очнись. Хватит блуждать мыслями в прошлом.

Адам вздрогнул и, тяжело вздохнув, спросил:

– А не слишком ли просто получается? Всю жизнь опасаюсь того, что на первый взгляд кажется очень уж простым.

– А это отнюдь не просто, – возразил Ли. – Наоборот, очень сложно и запутанно. Однако в конце брезжит свет.

– Кстати, скоро стемнеет, – заметил Сэмюэл. – Досидели до вечера. Я-то приехал, чтобы помочь с выбором имен, а у близнецов их до сих пор нет. Все бродим вокруг да около. А ты, Ли, держись со своими сложностями подальше от нашей сложившейся церковной системы, а не то станешь первым распятым китайцем. Церковники любят разные сложности, но только те, что сами изобрели. Ну, а мне надо собираться домой.

– Назови какие-нибудь имена, – с несчастным видом попросил Адам.

– Из Библии?

– Откуда хочешь.

– Ладно, давай рассуждать. Из всех людей, бежавших из Египта, до Земли обетованной добрались только двое. Хочешь взять их имена для детей как символ?

– Что за имена?

– Калеб и Джошуа.

– Джошуа был военачальником, генералом. Не люблю все, что связано с солдатней.

– А Калеб был капитаном.

– Но не генералом же. Пожалуй, имя Калеб мне нравится. Калеб Траск.

Один из близнецов проснулся и тут же заревел.

– Вот ты и назвал его по имени, – изрек Сэмюэл. – Джошуа тебе не по нраву, так наречем его Калебом. Он у нас самый ушлый, темноволосый. Смотри, и второй проснулся. Что ж, мне всегда нравилось имя Аарон, однако он не добрался до Земли обетованной.

Второй малыш завопил, но в его плаче слышалась радость.

– Хорошее имя, – согласился Адам.

Сэмюэл рассмеялся:

– Ну вот, столько времени переливали из пустого в порожнее, а справились за две минуты. Так, Калеб и Аарон[6], отныне вы принадлежите к людскому братству и наделяетесь правом нести на себе проклятие.

Ли поднял детей с земли.

– А вы их теперь различаете? – осведомился он.

– Конечно, – заявил Адам. – Вот этот Калеб, а тот – Аарон.

Ли взял вопящих детей под мышки и понес к дому. Уже начало смеркаться.

– Только вчера я не видел между ними разницы, – сознался Адам. – Аарон и Калеб.

– Возблагодарим Господа, что наше терпение принесло плоды, – сказал Сэмюэл. – Правда, Лайза предпочла бы Джошуа. Она обожает рушащиеся стены Иерихона. Но Аарон тоже придется ей по нраву, а стало быть, все в порядке. Пойду запрягать лошадку.

Адам проводил его до конюшни.

– Я рад, что вы приехали, – обратился он к Сэмюэлу. – У меня камень с души свалился.

Сэмюэл взнуздал возмущенного Акафиста, поправил оголовье и застегнул подшейник.

– Может, теперь самое время подумать о райском саде в низине, – предположил он. – У меня эта картина стоит перед глазами, так ярко вы ее описали.

Адам долго молчал, прежде чем ответить:

– Пожалуй, желание угасло. Затея больше меня не привлекает. Денег на жизнь хватает. Ведь я хотел посадить сад не для себя, и теперь мне его некому показать.

Сэмюэл повернулся к собеседнику, и его глаза наполнились слезами.

– Нет, не умрет твоя тоска по райскому саду, даже не надейся. Чем ты лучше других людей? Говорю тебе, желание создать райский сад умрет только вместе с тобой. – Некоторое время он стоял, тяжело дыша, а потом, ссутулив спину, взобрался в повозку и подхлестнул Акафиста. Повозка тронулась с места, а Сэмюэл так и не попрощался с хозяином.