Сэр Флэтчер Гордон оказался плотным мужчиной небольшого роста; полосатый шелковый жилет сидел на нем туго, как вторая кожа. При покатых плечах и солидном пузе казалось, будто в кресле коменданта уселся огромный окорок. Безволосая голова и ярко-розовое лицо скорее усиливали, чем рассеивали это впечатление; впрочем, ни у одного окорока не нашлось бы таких голубых глаз. Склонившись над стопкой бумаг, лежавших на письменном столе, сэр Флэтчер осторожно и неторопливо листал их.

– Да, вот, нашел, – промолвил он после чудовищно долгого чтения очередной страницы. – Фрэзер, Джеймс. Обвиняется в убийстве. Приговорен к повешению. Позвольте-ка, а где решение о казни?

Он вновь замолчал и близоруко вперился в бумаги. Я вонзила ногти в свой шелковый ридикюль, пытаясь сохранять невозмутимость.

– А, вот оно. День казни – двадцать третье декабря. Он все еще здесь.

Я сглотнула слюну и чуть разжала руки.

Меня охватили ужас и радость одновременно. Выходит, он еще жив. Осталось еще два дня. И он где-то неподалеку, в том же здании, где сейчас…

Я села в кресле для посетителей ровнее и приняла вид обаятельной просительницы.

– Могу ли я с ним увидеться, сэр Флэтчер? Совсем ненадолго… Возможно, он захочет что-нибудь передать семье?

Выдав себя за англичанку – друга семейства Фрэзеров, мне без особого труда удалось попасть на прием к гражданскому коменданту Уэнтуортской тюрьмы. Просить о свидании с Джейми было, конечно, рискованно: поскольку он не имел представления о вымышленной мною истории, запросто мог меня выдать, когда неожиданно увидел бы. Да и я сама могла нарушить конспирацию, потеряв при встрече с Джейми хладнокровие. Но мне обязательно требовалось любыми путями узнать, где он точно находится; шансы разыскать его в этом огромном кроличьем силке без дополнительных сведений сводились к нулю.

Сэр Флэтчер нахмурил брови и задумался. Понятно было, что, с одной стороны, ему кажется невозможным удовлетворить такую просьбу, высказанную только лишь другом, а не членом семьи, с другой – он не был бесчувственным болваном. В конце концов, однако, он все-таки отрицательно покачал головой.

– Нет, дорогая. К несчастью, я никак не могу вам это разрешить. Все камеры переполнены, а в тюрьме не созданы условия для личных свиданий. Кроме того, он… – Сэр Флэтчер опять перелистал бумаги. – Он находится сейчас в большой камере в западной части здания, где содержат и других преступников, которым уже вынесены приговоры по уголовным делам. Свидание с ним в этой камере было бы чрезвычайно для вас опасно… да и вообще где бы то ни было. Он особо опасный заключенный, видите ли. Вот смотрите: пометка, что с первого дня пребывания он содержится в кандалах.

Я опять впилась ногтями в ридикюль, в этот раз чтобы не ударить коменданта. Он вновь покачал головой; от тяжелого дыхания его жирная грудь поднималась и опускалась.

– Нет, если бы вы были членом семьи, тогда, возможно… Впрочем, дорогая…

Тут его, похоже, осенила идея. Он с определенными сложностями вылез из-за стола, подошел к внутренней двери, у которой стоял на посту солдат в мундире, и что-то тихо приказал. Солдат кивнул и вышел.

Сэр Флэтчер вернулся к письменному столу, прихватив по дороге с комода графин с кларетом и стаканы. Я приняла его предложение немного выпить – это было крайне своевременно.

Мы начали второй стакан, и тут как раз вернулся солдат. Он без предупреждения зашел в кабинет и, поставив на стол у локтя коменданта небольшой деревянный ящик, обернулся и вышел, бросив на меня быстрый пристальный взгляд, под которым я скромно опустила глаза. На мне было надето платье, которое Руперт позаимствовал у некоей своей знакомой дамы; запах, исходивший от этого платья и, само собой, ридикюля, дал мне совершенно определенное представление о роде занятий этой особы.

Оставалось надеяться, что у солдата плохая зрительная память.

Допив кларет и поставив стакан на стол, сэр Флэтчер придвинул к себе ящик – простую деревянную шкатулку с выдвижной крышкой. На крышке было мелом выведено: «Фрэзер». Сэр Флэтчер сдвинул крышку, заглянул внутрь и тотчас пододвинул ящик ко мне.

– Личные вещи заключенного, – сказал он. – После… мм… процедуры мы обычно отсылаем их тому из родственников, кому назначает осужденный. Однако этот узник вообще отказался сообщать о своей семье всякие сведения, вероятно, из неприязни или отчуждения. Не такой уж редкий случай, но печальный. Я подумал, миссис Бошан, раз уж вы друг его семьи, возможно, вы возьмете на себя труд передать его вещи родным?

Я не могла ничего сказать, лишь кивнула и уткнулась носом в стакан.

Сэр Флэтчер, видимо, обрадовался – и тому, что пристроил шкатулку, и тому, что я вскоре уйду. По-прежнему дыша тяжело и со свистом, он откинулся на спинку кресла и одарил меня широкой улыбкой.

– Это очень благородно с вашей стороны, миссис Бошан. Конечно, такая обязанность печальна и тягостна для чувствительной молодой особы, и, уверяю вас, я вам всем сердцем признателен.

– Не стоит благодарности, – еле пробормотала я, встала и взяла в руки шкатулку – такую маленькую и легкую, в которой лежало все, что осталось от человеческой жизни.

Я знала, каково ее содержимое. Три аккуратно свернутые рыболовные лески. Кремень и огниво. Маленький осколок стекла с закругленными от трения краями. Мелкие камешки – просто потому, что они красивые или приятные на ощупь. Высушенная кротовья лапка – средство от ревматизма. Библия… или они позволили ему оставить ее у себя? Я на это надеялась. Перстень с рубином – если его не украли. И маленькая змейка из вишневого дерева, на которой вырезана надпись: «Сони».

В дверях я споткнулась и схватилась рукой за притолоку, чтобы не упасть. Провожавший меня сэр Флэтчер немедленно подскочил ко мне:

– Миссис Бошан! Вам дурно, дорогая? Постовой, подайте стул!

Я чувствовала, что лицо мое покрылось крупными каплями холодного пота, но из последних сил улыбнулась и отказалась садиться на поставленный стул. Главным моим желанием было выбраться отсюда – я жаждала свежего воздуха, как можно больше свежего воздуха. Хотела оказаться в одиночестве и разрыдаться.

– Нет-нет, все хорошо, – как могла уверенно сказала я. – Просто… здесь несколько душно. Все будет в порядке, уверяю вас. К тому же меня ждет грум.

И тут меня посетила новая мысль: возможно, задуманное не принесет пользы, но точно ничему не навредит.

– Сэр Флэтчер…

– Да, дорогая?

По-видимому, всерьез напуганный моим видом, комендант излучал услужливость и предупредительность.

– Я тут подумала… Все-таки чрезвычайно печально, что молодой человек в подобном положении отдалился от своей семьи. Возможно, он все-таки выразит желание написать родным послание… примириться с ними? Я была бы счастлива вручить подобное послание… его матери.

– Вы бесподобно внимательны, дорогая! Разумеется! Я прикажу это узнать. Где вы остановились, дорогая? Если такое послание появится на свет, я непременно переправлю его вам.

– Понимаете ли, – в этот раз изобразила вполне натуральную улыбку, хотя и воспринимала ее как приклеенную к лицу, – сейчас я не могу сказать это со всей определенностью. В городе живут мои родные и масса знакомых, и долг повелевает мне провести некоторое время у каждого из них… чтобы никто не был обижен.

Я заставила себя рассмеяться.

– И поэтому, если это не станет для вас слишком затруднительным, я прислала бы за письмом своего грума.

– Разумеется, разумеется! Прекрасно придумано, дорогая! Просто замечательно придумано!

Он кинул боязливый взгляд на графин, подхватил меня под руку и проводил до ворот.

– Вам лучше, милая? – Руперт отвел волосы с моего лба и глянул в лицо. – Вы бледная, как брюхо у дохлой свиньи. Вот, сделайте-ка еще глоточек.

Я отрицательно покачала головой, отвела от себя фляжку с виски, села и обтерла лицо влажным платком, который Руперт положил мне на лоб.

– Ничего, теперь со мной все хорошо.

В сопровождении Мурты, изображавшего моего грума, я сумела отъехать от тюрьмы так, чтобы пропасть из глаз ее обитателей, в совершенном бессилии сползла с седла в снег и, с плачем прижав к груди шкатулку с вещами Джейми, лежала на земле, пока Мурта не заставил меня подняться и сесть в седло, а затем привел в маленькую гостиницу в Уэнтуорте, где Руперт снял номер. Комната находилась на верхнем этаже; из окна виднелась огромная тюрьма, плохо различимая в сумерках.

– Он мертв? – спросил Руперт, и на его широком лице, почти не видном из-за густой черной бороды, были заметны лишь сочувствие и тревога – и никаких обычных для него дерзких гримас.

– Пока нет, – тяжко вздохнув, сказала я.

Слушая меня, Руперт неторопливо ходил по комнате, задумчиво то выпячивая, то поджимая губы. Мурта сидел тихо, и на его лице не проявлялось никакого волнения. Я решила, что из него получился бы великолепный игрок в покер.

Руперт со вздохом уселся рядом со мной на кровать.

– Ну ладно, он жив, в конце концов, это самое главное. Но съешьте меня черти, если я понимаю, как быть дальше. У нас же нет возможности забраться в тюрьму.

– Нет есть, – внезапно сказал Мурта. – Благодаря тому, что наша барышня подумала о письме.

– М-м-фм… Это же только один человек. И дойти он сумеет лишь до приемной коменданта. Но для начала и это сойдет.

Сказав так, Руперт вытащил свой нож и почесал кончиком лезвия в бороде.

– Найти его в таком большом здании дьявольски сложная задача.

– Но я знаю, где примерно он сидит, – проговорила я, радуясь хотя бы тому, что мы обсуждаем планы и что мои товарищи не собираются бросать дело, каким бы безнадежным оно в тот момент ни выглядело. – То есть я точно знаю, в каком он крыле.

– Да? Хм.

Руперт положил нож в сторону и вновь стал мерить шагами комнату, после чего остановился и спросил:

– Сколько у вас денег?

Я сунула руку в карман. Там хранились кошелек Дугала, деньги, которые выдала мне Дженни, и жемчужное ожерелье. Руперт отверг жемчуг, взял кошелек и высыпал его содержимое на свою большую ладонь.

– Этого хватит, – заключил он, побренчав монетами, и сказал братьям Каултер: – Вы оба пойдете со мной. Джон и Мурта останутся с Клэр.

– Куда это вы? – спросила я.

Руперт высыпал в спорран все монеты, кроме одной; подкинул ее, поймал и сказал:

– К примеру, на другом краю города имеется еще одна гостиница. К примеру, солдаты из тюремного гарнизона в свободное от дежурства время заходят в трактир при этой гостинице – поскольку к тюрьме она ближе, а спиртное там на пенни дешевле.

Он опять подкинул монету, поймал ее раскрытой ладонью и зажал двумя пальцами.

Следя за его манипуляциями, я стала потихоньку догадываться, к чему он клонит.

– К примеру, солдаты не откажутся от игры в карты? – спросила я.

– Кто знает, барышня, кто знает! – проговорил он, снова подкидывая монету.

Он поймал ее в сложенные ковшиком ладони, раскрыл их – монета пропала. В черной бороде блеснули белые зубы.

– Однако мы можем пойти и в этом убедиться, – сказал он, щелкнул пальцами, и монета возникла опять.

На следующий день, спустя чуть больше часа после полудня, я опять преодолела острую опускную решетку в тюремных воротах; эта решетка, ровесница наиболее старых сооружений тюрьмы конца шестнадцатого века, за двести лет не потеряла ни защитного, ни пугающего назначения, и я для смелости потрогала кинжал, лежавший у меня в кармане.

Это было время, когда сэр Флэтчер обычно предавался послеполуденному сну, – эти сведения Руперт с соратниками получили у солдат – охранников тюрьмы в ходе вчерашнего рейда в трактир при гостинице. Они вернулись только под утро – с красными глазами, шатающиеся и в окружении паров эля. На все вопросы Руперт говорил лишь: «Барышня, чтобы выиграть, потребна удача, а чтобы проиграть, потребно искусство!» Потом уселся в уголке и захрапел, а я продолжила свое основное занятие той ночи – мерить шагами комнату. Спустя час Руперт – трезвый, с ясным взором – очнулся и немедленно поведал мне тезисы плана, который мне следовало воплотить в жизнь.

Мурта под видом моего грума оказался у тюремных ворот за четверть часа до меня; его без вопросов пропустили. Мы предполагали, что его проводят в приемную коменданта, попросят подождать, а он в это время попытается отыскать план западного крыла и, если повезет, связку ключей от камер.

Я беспокойно посматривала на небо и пыталась понять точнее, который час. Во время трапезы сэра Флэтчера не следовало тревожить так же, как во время сна; Мурту в любом случае попросили бы подождать, но если я окажусь пред комендантом до того, как он сядет за стол, меня, возможно, посадят рядом, а это совершенно лишнее, в высшей степени некстати. Однако вчерашние партнеры Руперта по игре уверенно заявили, что сэр Флэтчер никогда не позволяет менять распорядок дня: гонг к обеду звучит ровно в час, а через пять минут подают суп.

У ворот нес караул тот же солдат, что и вчера. Увидев меня, он удивился, однако любезно поздоровался.

– Вот досада, – начала я. – Я хотела, чтобы мой грум передал сэру Флэтчеру мой маленький подарок в знак признательности за любезность, проявленную ко мне во время вчерашней встречи. Но оказалось, что этот дурень забыл подарок, и мне пришлось самой отправиться следом. Он уже здесь?

И я улыбнулась, жалея, что на моих щеках нет ямочек и я могу показать только лишь два ряда сверкающих зубов. Показала я часовому и захваченный с собой маленький сверток.

Моей улыбки вполне хватило. Меня впустили внутрь и сопроводили по коридорам к приемной коменданта. Несмотря на то что крыло, в которое я попала, вероятно, было не так давно меблировано заново, не было ни малейших сомнений, что я нахожусь в тюрьме. Там царил особый запах, который казался мне запахом страдания и ужаса, хотя в действительности он указывал всего лишь на застарелую грязь и отсутствие канализации.

Патрульный пропустил меня перед собой и с опаской шел вслед за мной по коридору, боясь наступить на мой плащ. Что оказалось чертовски удачно, поскольку я зашла за угол раньше его и в раскрытую дверь кабинета сэра Флэтчера увидела, как Мурта волочил бесчувственное тело караульного к огромному письменному столу.

Я шагнула назад и «уронила» сверток на каменный пол. Послышался звон стекла, в воздухе разлился явственный (и очень сильный) запах персикового бренди.

– О боже! – воскликнула я. – Что я наделала!

Пока караульный вызывал заключенного, призванного убрать беспорядок на полу, я деликатно пробормотала, что, мол, лучше дождусь сэра Флэтчера в его приемной, юркнула в дверь и плотно затворила ее за собой.

– Черт побери, что вы наделали? – накинулась я на Мурту, но маленький человек, не обратив на мой тон совершенно никакого внимания, сказал:

– Сэр Флэтчер не хранит в приемной ключи, но у этого паренька имеется вся связка.

И вытащил из кармана у дежурного огромное кольцо с ключами, схватив его так, чтобы оно не звякало.

Я встала на колени рядом с ним.

– Превосходно! – сказала я и посмотрела на лежавшего солдата; тот еще дышал. – А где план тюрьмы?

– Плана нет, но этот друг, покуда мы тут вас дожидались, успел кое-что рассказать. Камеры, чтоб их разорвало, расположены на этом же этаже, в самой середине западного коридора. Их три, больше я не успел ничего спросить, он и так что-то подозревал.

– Будем надеяться, и того довольно. Отлично, давайте ключи и уходите.

– Я? Это вам нужно уходить, причем как можно скорее.

Мурта оглянулся на дверь, но за ней пока было тихо.

– Нет уж, пойду я, – твердо сказала я и протянула руку за ключами. – Только вздумайте, что случится, если увидят, что вы шляетесь по тюрьме со связкой ключей, а караульный валяется на полу, как дохлая рыба? Мы же оба пропадем; ведь я должна была позвать на помощь, верно?

Я вырвала у него из рук связку и с трудом запихнула ее в карман. Мурта, продолжая сомневаться, встал в полный рост.

– А если вас схватят? – спросил он.

– Я упаду в обморок, – уверенно заявила я. – А когда я очнусь, то сообщу, что увидела, как вы убиваете солдата, в ужасе побежала сама не зная куда, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, и заблудилась.

– Ну ладно, возможно, сойдет, – согласился Мурта, отправился к дверям, но вновь остановился. – Так, а зачем мне было… А! Ограбление!

Он бросился к столу и стал выдвигать ящики один за другим и сваливать их содержимое – вещи и документы – прямо на пол.

Только после этого он наконец открыл дверь и с опаской выглянул. Коридор был пуст.

– Я пойду первым, – проговорил Мурта. – Если кого-то встречу, уберу с дороги. Считайте до тридцати, затем идите. Мы будем вас ждать к северу от тюрьмы в лесу.

Он было растворил дверь, но тут же повернулся и сказал мне:

– Если вас обнаружат, не забудьте выбросить ключи.

Ответить я не успела – Мурта, словно угорь, скользнул в коридор, двигаясь тихо, беззвучно, как тень.

Когда я добралась до западного крыла, блуждая по коридорам и переходам старого замка и с опаской высовывая голову из-за углов и хоронясь за колоннами, казалось, миновала вечность. Мне попался всего один солдат, но я сумела не столкнуться с ним: спряталась за углом и крепко прижалась к стене.

Попав к цели своего путешествия, я отбросила последние сомнения: это было нужное мне место. В коридор выходили три высокие двери, в каждой из которых имелось небольшое зарешеченное окошко, но разглядеть через него то, что творилось в камере, было практически невозможно.

Наобум я выбрала среднюю камеру. Ключи на кольце были без бирок, но различного размера. Я нашла три самых больших и стала перебирать в поисках подходящего Конечно же, подошел самый последний. Наконец замок щелкнул и открылся, я выдохнула, обтерла о платье взмокшие ладони и открыла дверь в камеру.

Быстро, как безумная, я пробиралась сквозь скопище смердевших мужских тел, наступая на руки и на ноги тем, кто лежал, и толкая тех, кто стоял, если они уступали мне путь слишком медленно и тем ввергали меня в неистовство. В конце концов заключенные поверили в то, что я появилась: спавшие на грязном полу привставали и садились, в камере раздался неразборчивый гул голосов. Некоторые узники оказались прикованы к стене и гремели и позвякивали в темноте цепями. Я схватила за руку за одного из тех, кто был на ногах – горца в рваном желто-зеленом тартане. Рука у него была тощая, одни кожа да кости – тюремщики-англичане очевидным образом экономили на питании заключенных.

– Джеймс Фрэзер! Высокий, рыжий. Он здесь, в этой камере? Где он?

Горец спешил к выходу следом за теми, кто не был прикован, но тем не менее остановился и посмотрел на меня. Обитатели камеры быстро сообразили, что происходит, и теперь выходили прочь почти неслышно, с еле слышными шорохами и шепотом.

– Кто? Фрэзер? Его увели этим утром.

Мужчина стряхнул мою руку со своей, но я схватилась за его пояс и не давала уйти.

– Куда увели? Кто его забрал?

– Куда – не знаю, а увел его капитан Рэндолл, гадюка остромордая.

Нетерпеливо рванувшись, он отцепился от меня и был таков.

Рэндолл. На какой-то миг я застыла недвижимо, не обращая внимания на толчки; вокруг меня торопились к выходу узники, глухие к воплям закованных в цепи. Но довольно скоро я вышла из транса и попыталась проанализировать ситуацию. Джорди следил за тюрьмой с раннего утра. Из нее никто не выходил, кроме подручных с кухни, которые отправились за припасами. Следовательно, оба они продолжают пребывать где-то внутри, поблизости от меня.

Рэндолл носит чин капитана, в гарнизоне над ним стоит только сэр Флэтчер. Значит, у него есть возможность устроить себе такое помещение, где он может без лишних глаз и ушей пытать заключенных.

А он их, конечно же, пытал. Тот человек, с которым я столкнулась в Форт-Уильяме, имел природу кота. Он не мог не поиграть с мышкой, попавшей к нему в лапы, так же как изменить свой рост или цвет глаз.

Собрав всю присущую мне решительность, я отогнала беспокойные думы о том, что могло случиться за часы, прошедшие с утра, и вышла из камеры. Торопливо добежала до поворота на лестницу. Там какое-то время постояла у стены, в маленькой нише, где меня невозможно было заметить ни с какой стороны; я вжалась в стену, трясясь от ужасного страха. Затем вытерла о юбку взмокшие руки, вынула из потайного кармана кинжал и, сжав его в руке, опасливо высунула голову из укрытия в коридор. Неожиданно освобожденные мной заключенные побежали налево. Я понятия не имела, что они собрались делать, но было понятно, что они при любом развитии событий оттянут на себя внимание охраны. Само собой, мне для успеха нашего предприятия требовалось сторониться тех, кто покинул темницу с моей помощью.

За моей спиной косо лился свет из высоких узких окошек, оттуда, где располагалось западное крыло тюрьмы. Там лестница. Нужно пробудить застывший мозг и попытаться понять, как добраться до требуемого места. Для пыток необходимо изолированное от других и звуконепроницаемое место. Это может быть и камера в подземелье, обычное дело для замка; крики уходят в массу земли над ней, а мрак поглощает жестокость тех, кто их вызывает.

В конце коридора стена становилась дугообразной; я оказалась в одной из угловых башен, где, как и положено башням, была лестница.

За поворотом и нашлась та самая винтовая лестница; еле видные в полумраке треугольные ступени вели вниз, обманчиво удобный спуск на каждом шагу мог обернуться подвернутой лодыжкой. После неплохо освещенного коридора я вообще ничего не могла различить во тьме, и, поскольку расстояние между ступеньками было непонятно, пару раз оступалась и, хватаясь за стену, сбивала костяшки пальцев и обдирала кожу на ладонях.

Впрочем, у лестницы нашлось и полезное свойство: сквозь узкое окно, не позволявшее лестнице оказаться в абсолютной тьме, я сумела увидеть главный двор тюрьмы и сориентировалась. Во дворе ровной шеренгой построился маленький отряд солдат, но это была лишь поверка, а не казнь шотландского смутьяна. Посреди двора высилась черная и мрачная виселица, которая тем не менее была пуста. Все это стало для меня ударом под дых. Завтра утром… Я побежала вниз, больше не вспоминая ни о содранной коже на руках, ни о сбитых пальцах ног.

Спустившись по лестнице, я застыла и прислушалась. В этой части замка не было слышно ни звука, но она, однако, не выглядела покинутой: на стенах горели факелы и отбрасывали на стены из серого гранита мерцающие алые отсветы. Дым серыми спиралями вился к сводчатому потолку.

Идти от лестницы можно было только в одном направлении; я отправилась туда, как и раньше, крепко сжимая в руке кинжал. В таком бесшумном движении по подземелью мне виделось что-то пугающее и сверхъестественное. В подобных местах мне доводилось бывать и прежде – мы с Фрэнком совершали экскурсии по старинным замкам. Но в свете ярких ламп, укрепленных на металлических дугах, огромные гранитные блоки не казались такими страшными. Впрочем, и тогда крошечные сырые каморки, заброшенные более чем на столетие, пробуждали во мне неприязнь. На экскурсиях, когда я осматривала мрачные старинные переходы, толстые двери, обрывки проржавевших цепей, прикрепленные к стенам, мне казалось, что я способна вообразить муки узников в этих отвратительных камерах. Теперь я бы лишь посмеялась над своей прежней наивностью. Существуют вещи, недоступные воображению, как говорил Дугал.

Я пробиралась на цыпочках мимо запертых дверей по меньшей мере трехдюймовой толщины – достаточно толстых, чтобы изнутри не пробивалось ни звука. Возле каждой двери я непременно наклонялась к полу и смотрела, не видна ли понизу полоса света. Узники могут сидеть и во мраке, но Рэндоллу необходимо видеть, что он делает. Пол, покрытый вековой грязью, казалось, пружинил под ногами. Вероятнее всего, в этой части тюрьмы появлялись довольно редко, но горящие факелы служили доказательством, что сейчас здесь точно кто-то находится.

Из-под четвертой двери я наконец заметила пробивающийся свет. Опустившись на колени, я приложила ухо к двери, но не услышала ничего, кроме легкого потрескивания пламени.

Дверь оказалась не заперта. Я ее толкнула и медленно зашла внутрь. Да, там был Джейми: он сидел, опустив голову на колени, возле самой стены. Больше никого в комнате не было.

В небольшой комнате было довольно светло, на полу совершенно как дома стояла жаровня, где весело трещал огонь. Для подземелья там оказалось довольно уютно: каменные стены были отдраены до половины высоты человеческого роста, возле одной стояла походная кровать. Кроме кровати и жаровни, в камере имелись стол и два стула; на столе среди остальных предметов нашлись оловянная фляжка и роговые стаканы. Совершенно удивительная картина, особенно после лицезрения мокрых стен и носящихся повсюду крыс. Я было подумала, что офицеры, служащие в гарнизоне, обустроили это помещение для свиданий с дамами, когда им удавалось провести их внутрь тюрьмы: очевидно, что встреча в подобном месте казалась предпочтительнее уединения в казарме.

– Джейми! – тихонько позвала я.

Он не поднял головы и ничего не сказал. Я испугалась. Помедлив только для того, чтобы закрыть дверь поплотнее, я торопливо подбежала к нему и коснулась плеча:

– Джейми!

Он поднял голову, его лицо, бледное словно у покойника и небритое, блестело от пота, пропитавшего к тому же волосы и сорочку.

– Клэр! – хрипло выговорил он пересохшим ртом. – Как ты… Тебе надо немедленно уходить. Скоро он вернется.

– Не смеши меня! – ответила я.

Джейми оказался прикован за ногу к стене; кандалов не было. Однако было понятно, что лежавшей на столе веревкой пользовались: на локтях и запястьях виднелись свежие следы от ударов.

Внешность Джейми меня озадачила. Каждая черта его лица, каждая линия его тела говорили об испытываемых муках, но телесных повреждений я не видела – ни крови, ни ран. Я встала рядом с ним на колени и стала последовательно перебирать ключи на кольце, чтобы отпереть замок цепи на ноге узника.

– Что он с тобой сделал? – спросила я тихо, опасаясь возвращения Рэндолла.

Джейми с закрытыми глазами качался из стороны в сторону, весь усыпанный бисеринками пота. Видно, что он почти лишился чувств, однако на мой вопрос он смог отреагировать. Открыв глаза, он крайне осторожно поднял левой рукой правую, которую я еще не видела. В увиденном мною было почти невозможно признать человеческую руку. Она походила на надутый воздухом мешок, расписанный красными и ало-синими полосами и пятнами, из которого под самыми причудливыми углами торчали пальцы. Через порванную кожу среднего пальца торчал белый осколок кости; его суставы окрасила лившаяся кровь.

Рука человека – удивительная конструкция тела, сложнейшая система соединений и блоков, которой управляют и двигают миллионы мельчайших нервов. Невыносимая боль от единственного сломанного пальца может поставить сильного мужчину на колени.

– Это расплата за его нос, – проговорил Джейми.

Я вновь посмотрела на его руку и каким-то чужим сиплым голосом сказала:

– Убила бы за это.

На лице у Джейми проявилась слабая тень улыбки, но он тут же закрыл глаза и привалился к стене.

Я вернулась к замку, радуясь, что у меня не дрожат руки. Перебрала все ключи на кольце, но ни один не подошел. Пальцы вспотели, ключи выскальзывали из них, будто мелкие рыбки, но я все пробовала и пробовала по очереди те, что, как мне казалось, подходят лучше. Проклятья, которые я приговаривала себе под нос, немного привели Джейми в себя, и он склонился посмотреть, что я делаю.

– Не старайся отыскать ключ, который поворачивается в замке, – проговорил он, для того чтобы не заваливаться, уперевшись плечом в стену. – Достаточно, если он войдет в скважину, потом надо ударить по головке ключа чем-то тяжелым, и замок откроется.

– Ты когда-нибудь прежде видел такие замки? – спросила я.

Я пыталась говорить с Джейми, чтобы он не терял сознание: если мы сумеем выбраться из подземелья, ему придется передвигаться самостоятельно.

– Когда меня сюда привезли, я оказался в большой общей камере. Подле меня был прикован к стене парень, ирландец по имени Рейли. Он шутил, что видел все тюрьмы Ирландии и теперь вздумал сменить обстановку.

Джейми с трудом открывал рот, но и он осознавал, насколько важно сохранять сознание; он даже попытался улыбнуться.

– Рейли много рассказал мне о замках и прочих подобных вещах и показал, как мы легко могли бы скинуть цепи с помощью прямого железного прута, которого у нас, конечно, не было.

– Тогда указывай мне, что следует делать.

От усилий, потраченных на беседу со мной, лицо Джейми покрылось ручьями пота, тем не менее сам он, казалось, слегка взбодрился, вероятно, помогла концентрация на определенном деле – открывании замка. Следуя его инструкции, я выбрала лучше всего подходящий на вид ключ и сунула его в скважину так глубоко, как это получилось. Затем покрутила головой в поисках подходящего предмета или орудия, с помощью которого можно было бы ударить по замку.

– Возьми деревянный молоток, который лежит на столе, англичаночка, – подсказал Джейми; в его голосе я услышала мрачный сарказм.

Я глянула на довольно небольшой молоток с рукоятью, обмотанной просмоленной бечевкой.

– Этим молотком… – в ужасе, пораженная мгновенной догадкой, заговорила я.

– Да. Перед тем как бить, прижми замок к стене.

Первые два удара вышли слишком слабыми и неуверенными. В третий раз я собрала всю свою храбрость и что было сил саданула по круглой головке ключа. Молоток соскользнул и вскользь, однако довольно сильно, стукнул Джейми по лодыжке. Узник потерял из последних сил сохраняемое равновесие и упал, инстинктивно вытянув вперед покалеченную руку. Он свалился на правое плечо, придавив руку всем своим весом, простонал и лишился чувств.

– Вот же дьявол! – Это стало единственным, что я сумела сказать в ответ.

Воспользовавшись неподвижностью Джейми, я переместила его ногу поудобнее и удвоила усилия – без особого успеха. Я помянула было ирландских мастеров по отпиранию замков незлым тихим словом, но в этот миг дверь комнаты отворилась.

По лицу Рэндолла – в точности как и Фрэнка – крайне редко можно было понять его мысли, лицо сохраняло выражение вежливой бесстрастности. Но, увидев меня, капитал потерял обычное самообладание и застыл в дверях с разинутым от изумления ртом; в этот миг он стал очень похож на своего спутника – великана в грязной и драной военной форме; помощника капитана отличали скошенный лоб, плоский нос и вялые выпяченные губы – признаки умственной отсталости. Когда этот гигант выглянул из-за плеча Рэндолла, выражение лица гиганта совершенно не изменилось; он не выказал никакого любопытства ни ко мне, ни к человеку, лежавшему на полу в обмороке.

Наконец Рэндолл очнулся от потрясения, вошел и, наклонившись, потрогал железное кольцо на ноге Джейми.

– Голубушка, вы причинили ущерб собственности его величества, а это наказуемое по закону деяние. Не говоря уж о попытке организации побега опасного преступника. Как с вами поступить, мы еще решим, а сейчас…

Рванув, он поднял меня с колен, затем завел мои руки за спину и связал собственным галстуком. Сопротивление было бесполезно и бессмысленно, поэтому я удовлетворилась тем, что со всей дури наступила ему на ногу – в основном для того, чтобы дать выход ужасному разочарованию. Рэндолл громко ойкнул, потом пнул меня с такой силой, что я ткнулась ногами в край кровати, упала на нее и осталась почти лежать на ней. Мрачно-удовлетворенно Рэндолл оглядел достигнутый результат, затем вынул из кармана полотняный платок и вытер испачканный носок башмака. Я тоже взглянула на капитана, и он быстро рассмеялся.

– Вынужден признать, вы не трусливы. Вполне ему под стать.

Он кивнул на Джейми, чуть шевельнувшегося на полу.

– Не в силах сделать вам лучшего комплимента.

Рэндолл осторожно потрогал свою шею: в расстегнутом вороте темнел большой синяк.

– Только я его развязал, как он попытался убить меня одной рукой. И почти преуспел. К сожалению, я не знал, что он левша.

– С его стороны это весьма неразумно, – заметила я.

– Именно, – согласился Рэндолл. – Не могу вообразить, чтобы и вы оказались настолько неучтивой. Шансы, конечно, невелики… хотя…

Он обернулся к дверному проему, где замер, опустив плечи, его подручный, который ждал приказов.

– Марли, – сказал Рэндолл, – поди сюда и обыщи эту женщину: вдруг у нее есть оружие.

Затем он с видимым удовольствием следил за тем, как Марли меня обшаривает; довольно скоро подручный нашел кинжал и отобрал его.

– Бедняге Марли не везет с женщинами, – говорил Рэндолл, злобно поблескивая глазами. – Да, Марли? С ним отказываются иметь дело даже шлюхи: дескать, он слишком большой. Что тут скажешь, подходящий вывод для шлюх! Думаю, когда мы завершим наш разговор, у меня на квартире Марли с радостью познакомится с вами поближе. Очень может быть, затем он пожелает поделиться своим счастьем с друзьями, но уж это полностью его решение.

– А вам бы хотелось полюбоваться таким зрелищем? – издевательски поинтересовалась я.

Рэндолл рассмеялся, причем абсолютно искренне.

– Думаю, вам уже известно, что у меня, как это называется, противоестественные склонности, но, поверьте, у меня есть и твердые эстетические принципы.

Капитан бросил взгляд на своего огромного подручного в грязном мундире, чье толстое брюхо нависло над ремнем, и брезгливо повел плечами.

– Нет, – продолжил он. – Вы прелестная женщина, хотя и с острым языком. Смотреть на вас и Марли… нет, полагаю, это вряд ли бы мне понравилось. Не говоря уже о внешности, личные привычки Марли далеки от идеала.

– Как и ваши собственные, – перебила его я.

– Очень вероятно. Впрочем, это не должно занимать ваше внимание.

Он помолчал, глядя на меня сверху вниз.

– Я, понимаете ли, до сих пор жажду узнать, кто вы такая. Явно якобитка, но чья сторонница? Марешаля? Сифорта? Скорее всего, Ловата, поскольку вы теперь связались с Фрэзерами.

Рэндолл чуть подтолкнул Джейми ногой, но тот не отреагировал. Я заметила, что грудь Джейми вздымается и опадает размеренно – вполне возможно, что обморок перешел в обыкновенный сон. Темные круги под глазами свидетельствовали, что в последнее время Джейми очень мало отдыхал.

– Кто-то говорил мне, будто вы ведьма, – светски продолжил свою речь капитан, но уставился на меня с таким видом, будто я могу внезапно обратиться совой и улететь. – В Крэйнсмуире об этом много шумели. Кто-то даже погиб, да? Но все это не более чем суеверная чепуха.

Он замолчал и какое-то время продолжал сверлить меня взглядом.

– Я могу предложить вам сделку, – резко сказал он и откинулся на спинку стула.

Я лишь грустно рассмеялась.

– Не могу сказать, что мое положение и состояние удачно подходит для заключения сделки. Так что вы мне предлагаете?

Рэндолл взглянул на Марли. Идиот тупо глазел на меня и постоянно шевелил вялым ртом, будто что-то жевал.

– Собственно, выбор. Поведайте мне, кто вы и кто отправил вас в Шотландию, и докажите это. Расскажите, что вы тут делаете, какие сведения посылаете и кому. Скажите мне это, и я передам вас сэру Флэтчеру, а не Марли.

Я отвернулась от Марли. Отбросила мысль, что он может дотронуться до меня своими мокрыми губами, за которыми виднелся рот с остатками гнилых зубов в изъязвленных деснах. Рэндолл сказал правду: я не была трусихой. Но я не была и дурочкой.

– Вы не сможете выдать меня сэру Флэтчеру, – заявила я. – И я знаю это точно так же хорошо, как вы. Выдать ему меня с риском, что я расскажу о том, что увидела?

Я повернула голову и осмотрела уютную комнатку с горящей жаровней, походную кровать, на которой сама полулежала, и Джейми, распростертого у моих ног.

– Сколь многими недостатками ни отличается сэр Флэтчер, полагаю, он никогда не одобрял пытки заключенных руками офицеров. Даже в английской армии существуют свои законы.

Рэндолл высоко вздернул брови.

– Пытать? Ах это! – Он небрежным жестом указал на искалеченную руку Джейми. – Несчастный случай. Он упал в камере, и по нему прошлись другие преступники. В нынешних камерах тесновато, знаете ли.

Я промолчала. Трудно было сказать, поверит ли сэр Флэтчер в то, что рука Джейми была искалечена в результате несчастного случая, но в любом случае он не поверит ни одному моему слову, так как меня разоблачат как английскую шпионку.

– Ну что? Выбор за вами, – подгонял меня Рэндолл.

Вздохнув, я закрыла глаза – глаза бы мои его не видели. От меня ничего не зависело, а объяснить капитану почему, я не могла.

– Это совершенно не важно, – устало сказала я. – Ничего не могу добавить.

– Подумайте минуту.

Рэндолл встал, аккуратно перешагнул через неподвижное тело Джейми и вынул из кармана ключ.

– Мне еще может понадобиться помощь Марли, однако затем я отошлю его домой – вместе с вами, раз вы не соглашаетесь на сотрудничество.

Он нагнулся, отпер замок на цепи и с удивительной для его худощавого тела легкостью поднял бесчувственного пленника. Когда он нес Джейми к стулу в углу, под белоснежными рукавами рубашки проявились бугры мышц. Голова Джейми безвольно болталась в разные стороны. Рэндолл указал Марли на ведро с водой, стоявшее рядом со стулом:

– Окати его.

На пол вылилась холодная вода и образовала грязную лужу вокруг стула, на котором, привалившись головой к стене, сидел Джейми. Джейми негромко простонал и помотал головой. Рэндолл приказал повторить процедуру; Джейми закашлялся. Рэндолл подошел и, взяв его за волосы, начал трясти, так что брызги вонючей воды полетели на стену. Глаза Джейми оставались неподвижными. Рэндолл отпустил его волосы и брезгливо вытер руку о штаны. И тут он, видимо, уловил начало движения, поскольку отпрянул, но не успел спастись от внезапной атаки крупного шотландца.

Помогая искалеченной правой руке левой, Джейми обхватил Рэндолла за шею и сжал ему гортань. Рэндолл покраснел и стал корчиться, а Джейми, высвободив левую руку, нанес удар по почкам, от которого капитан опустился на колени.

Разделавшись с капитаном, Джейми повернулся к его помощнику; тот наблюдал за событиями без малейшего интереса на тупой роже. Однако Марли неожиданно зашевелился и схватил со стола молоток. Джейми был тут как тут: он приготовился к бою, взяв в здоровую левую руку стул, держа его за ножку. На глупом лице великана возникла вялая настороженность; они с Джейми кружили друг возле друга, выбирая время для удара.

Лучше вооруженный Марли атаковал первым, обрушив молоток на ребра противника. Джейми увернулся и с помощью стула оттеснил противника к двери. Если бы следующий удар угодил в цель, разбил бы череп Джейми, но Марли удалось только сломать стул, отбив сиденье и одну ножку. Джейми довершил начатое: выломал одну из оставшихся ножек и превратил ее в более удобное и подвижное оружие, чем целый предмет мебели. В комнате стояла тишина, если не считать тяжелого сопения дерущихся да тупых ударов о человеческую плоть. Я молчала, чтобы не отвлекать Джейми, и села на кровати, поджав ноги и прислонившись к стене.

Мне – и, судя по ухмылке, противнику Джейми – было очевидно, что Джейми быстро теряет силы. Было поразительно, что он вообще стоял на ногах, не то что бился. Всем было ясно, что окончание сражения близко. Быстрыми точными ударами, искусно орудуя ножкой стула, Джейми теснил Марли в угол, где у того не было возможности для маневра. Инстинктивно это понимая, Марли размахнулся, чтобы ударить соперника сбоку и сзади. Но Джейми, вместо того чтобы отступить, сделал шаг вперед и обрушил всю силу удара на темя Марли. Увлеченная сражением, я совершенно позабыла о лежавшем на полу Рэндолле. Но как только Марли, вытаращив остекленевшие глаза, упал, я услышала шарканье башмаков по каменному полу и почти сразу же тяжелое дыхание над самым ухом.

– Потрясающе, Фрэзер! – Рэндолл говорил хрипло, но, как обычно, ровно. – Вам это стоило нескольких ребер, да?

Джейми прислонился к стене, со свистом и всхлипыванием выталкивая из груди воздух; крепко прижав локти к бокам, в руке он по-прежнему сжимал палку. Опустив глаза, он мысленно измерял расстояние.

– Не делайте этого, Фрэзер, – ровный тон перешел во вкрадчивый. – Она умрет, прежде чем вы сделаете второй шаг.

Тонкое, холодное лезвие скользнуло у меня за ухом, и острый кончик уперся в шею под нижней челюстью.

Казалось, примерно минуту Джейми, по-прежнему опиравшийся о стену, наблюдал за этим абсолютно безучастно. Затем, быстро рванувшись, он, преодолевая боль, чуть шатаясь, встал во весь рост. Палка с грохотом упала на пол. Лезвие ножа сильнее прижалось к моей коже, но Рэндолл не шевельнулся, пока Джейми медленно двигался к столу, остановившись лишь для того, чтобы взять молоток. Ухватив инструмент двумя пальцами, Джейми, чуть покачивая его, принес и положил на стол прямо передо мной – тяжелый, но совершенно обыкновенный молоток, вовсе не грозное оружие. Там же, на столе, стояла плетеная корзина с гвоздями, возможно, оставленная плотниками, обустраивавшими комнату. Здоровой рукой с тонкими ровными пальцами Джейми крепко ухватился за край стола. С усилием, о тяжести которого можно было лишь гадать, он сел на стул и положил прямо перед собой на стол обе руки – так чтобы можно было в любой момент дотянуться до молотка.

Все это время он не отводил взгляда от капитана Рэндолла. Как и прежде, пристально смотря на него, он кивнул на меня, но даже не окинул взором, а лишь произнес:

– Отпустите ее.

Давление ножа слегка ослабло. Рэндолл спросил:

– Почему я должен это сделать?

Джейми совершенно владел собой, невзирая на ужасную бледность и пот, лившийся по лицу, как слезы.

– Вы не можете угрожать ножом двум людям одновременно. Убьете женщину – и я убью вас.

В тихих словах, произнесенных с легким шотландским акцентом, послышалась сталь:

– А что может помешать мне убить вас обоих, одного за другим?

Джейми оскалился – это можно было счесть улыбкой.

– Что вы, обмануть ожидания палача? К тому же завтра утром это будет довольно трудно объяснить. К тому же припомните, что, чтобы меня связать перед тем, как вы сломали мне руку, вам пришлось прибегнуть к помощи вот этого, – Джейми кивком показал на бесчувственное тело на полу.

– И что с того? – Нож касался кожи возле моего уха.

– А то, что ваш подручный пока ни к чему не пригоден.

И это была совершенная правда: монструозный подручный валялся в углу лицом в пол и прерывисто, с храпом дышал. Тяжелая контузия, механически подумала я, вероятно кровоизлияние в мозг. Да пусть он умрет на моих глазах… какое мне дело!

– Вам со мной не совладать, хоть у меня действует лишь одна рука.

Джейми медленно покачал головой, словно оценивая рост и мощь Рэндолла.

– Нет. Я больше и, если дойдет до рукопашного боя, гораздо умелее вас. Если бы не женщина, которую вы удерживаете, я бы вмиг вырвал из ваших рук нож и перерезал вам горло. Вы прекрасно это осознаете, поэтому ничего с ней не делаете.

– Но я ее удерживаю. Разумеется, вы можете бежать. Выход совсем рядом. Но таким образом вы обрекаете вашу жену на смерть – ведь вы говорили, что она ваша жена, да?

– Себя тоже. За мной бросится в погоню весь гарнизон, мне не уйти далеко. Само собой, смерть от пули в чистом поле лучше, чем виселица, но при некотором размышлении разница не очень-то велика.

– Итак, мы в тупике, – легко сказал Рэндолл. – Но у вас, возможно, есть какие-то идеи?

– Есть. Вам нужен я, – сказал Джейми сухим деловитым тоном. – Отпустите женщину – и вы меня получите.

Нож дернулся и больно оцарапал мне ухо; я почувствовала, как по моей шее потекла теплая струйка крови.

– Делайте со мной что хотите. Можете даже меня связать, впрочем, я все равно не окажу сопротивления. И ничего не скажу завтра утром. Но сперва дайте этой женщине свободно выйти из тюрьмы.

Я не отрывала глаз от сломанной руки Джейми. Маленькое пятно крови под средним пальцем стало увеличиваться, и я в ужасе сообразила, что он нарочно вдавливает палец в стол, чтобы боль удерживала его в сознании. Он торговался за меня, предлагая единственное, что имел, – собственную жизнь. Если бы он сейчас лишился чувств, то упустил бы последний шанс.

Рэндолл совершенно успокоился; он обдумывал сложившееся положение, и его нож просто лежал на моем правом плече. Джейми должны были повесить завтра утром. Рано или поздно обнаружится, что в камере его нет, тогда тюрьму, разумеется, обыщут. Некоторые проявления жестокости со стороны офицеров и джентльменов вполне допустимы – я была уверена, что сломанные пальцы и исхлестанную спину сочли бы именно ими, – но другие наклонности Рэндоллу вряд ли спустят. Хотя Джейми и был преступником, приговоренным к смерти, если бы он, даже стоя у виселицы, сообщил о проступке Рэндолла, его жалобе дали бы ход. А поскольку внешний осмотр подтвердил бы обоснованность этой жалобы, карьере Рэндолла – а как бы не самой жизни – настал бы конец. Но если Джейми поклянется молчать…

– Даете мне слово?

На изжелта-белом лице Джейми, словно два синих огня, пылали глаза. Он медленно кивнул.

– В обмен на ваше.

– Договорились.

Рэндолл убрал нож с моего плеча и со свистом вогнал его в ножны. Затем медленно подошел к столу и взял в руку молоток.

– Вы позволите провести небольшое испытание вашей искренности?

– Да, – ответил Джейми; голос его был тверд, а руки неподвижно лежали на столе.

Я попыталась крикнуть, возразить, но из пересохшего горла не вырвалось ни звука.

Рэндолл подчеркнуто неторопливо наклонился над столом и вытащил из корзинки гвоздь. Все с той же размеренной аккуратностью установил и четырьмя резкими ударами прибил сломанную руку Джейми к столу. Изувеченные пальцы распрямились, словно ноги паука, приколотого к доске для коллекции.

Джейми застонал, глаза его почти вывалились из орбит и побелели от боли. Рэндолл спокойно положил на стол молоток, взял лицо Джейми за подбородок и поднял вверх.

– Поцелуй меня, – тихо сказал он и прижался ртом к безвольным губам Джейми.

Лицо у Рэндолла, когда он выпрямился, было мечтательное, глаза полны сладкого тумана, губы растянулись в улыбку. Некогда я любила улыбку, похожую на эту, а подобный же туманный взгляд пробуждал во мне желание… Теперь он причинял мне ужасную боль. По щекам лились слезы, но я не помнила, когда зарыдала. С минуту Рэндолл замер, глядя на Джейми, затем вздрогнул и опять вынул из ножен кинжал. Резко взмахнув, перерезал веревку на моих запястьях, поранив кожу. Я принялась было растирать онемевшие кисти, но капитан схватил меня за локоть и подтолкнул к двери.

– Погодите! – окликнул его Джейми, и Рэндолл нетерпеливо обернулся. – Вы позволите мне попрощаться?

Это было больше утверждение, чем вопрос. После краткого колебания Рэндолл согласно кивнул и подтолкнул меня к столу, за которым застыла недвижимая фигура. Джейми крепко обнял меня здоровой рукой, а я уткнулась ему в шею мокрым лицом.

– Не поступай так, – шептала я. – Не нужно. Я не хочу тебя оставлять.

К моему уху прильнули теплые губы.

– Клэр, завтра утром меня повесят. То, что случится перед этим, уже никому не важно.

Я откинула голову и посмотрела ему в лицо.

– Это важно мне!

Джейми поднял свободную руку и прижал ладонь к моей мокрой щеке.

– Я знаю, mo duinne. Именно поэтому ты теперь уйдешь. А я буду знать, что есть кто-то, кто помнит обо мне.

Он снова привлек меня, ласково поцеловал и шепнул по-гэльски:

– Он отпускает тебя, потому что считает беспомощной. Но я-то знаю, что это не так.

Легко отстранив меня, он по-английски добавил:

– Я тебя люблю. Иди.

Пропустив меня вперед, Рэндолл обернулся к Джейми и сказал:

– Я скоро вернусь. Очень скоро.

Он сказал это так, будто ненадолго и без желания оставляет на время любовника, и внутри меня все похолодело.

Джейми – темный силуэт в алом ореоле от света горящего факела за его спиной, – грациозно склонил голову к пригвожденной руке и ответил:

– Думаю, вы найдете меня здесь.

Черный Джек. Прозвище злодеев и бандитов восемнадцатого века. Штамп, романтический вымысел, вызывающий в уме образ привлекательных рыцарей с большой дороги, которые носят шляпы с перьями и размахивают наточенными шпагами. И вот рядом со мной идет такой рыцарь во плоти.

– Сюда.

Это было первое, что сказал Рэндолл с момента, как мы с ним оставили комнату.

Он указал на проем в стене – тот самый выход, о котором он поведал Джейми.

Я уже в должной степени овладела собой, чтобы начать говорить, – и я начала. Отступила от темного проема в стене и встала так, чтобы свет факела падал прямо на меня.

– Капитан, вы спрашивали меня, не ведьма ли я, – промолвила я низко и уверенно. – Я отвечу вам. Да, я ведьма. Я ведьма, и я наложу на вас заклятие. Вы сыграете свадьбу, капитан, ваша жена понесет ребенка, но вам не доведется увидеть первенца. Джек Рэндолл, я страшно прокляну вас: вы узнаете от меня час вашей смерти!

Его лицо оставалось в тени, но по блеску глаз я увидела, что он поверил. А почему бы и нет? Ведь я говорила ему правду, ту правду, которая была мне известна. Я видела перед собой генеалогическое древо Фрэнка так ясно, словно оно было высечено на каменной стене передо мной.

– Джонатан Уолвертон Рэндолл, – тихо говорила я, читая буквы на камне. – Родился 3 сентября 1705 года. Умер…

Рэндолл непроизвольно рванулся ко мне, но сделал это с недостаточной скоростью, и я успела сказать все, что желала.

Со скрипом повернулась на петлях узкая дверь в конце коридора. Я ожидала увидеть тьму, но меня ослепило сияние дневного снега. Меня с силой вытолкнули в сугроб, и дверь позади с грохотом затворилась.

Я лежала во рву на заднем дворе тюрьмы. Снег скрывал груды чего-то – вероятно, мусора. Под собой я ощущала что-то твердое. Дрова? Косая тюремная стена надо мной была испещрена какими-то линиями – видимо, от жидких нечистот, что выливали наружу через расположенное выше в стене отверстие с подъемной дверью. Должно быть, за стеной расположена кухня.

Я с усилием приподнялась и увидела перед собой пару широко раскрытых голубых глаз. И лицо – почти такого же цвета, как глаза, холодное и твердое, как дерево, за которое я его случайно приняла. Запинаясь на каждом шагу, я в ужасе прижалась к стене тюрьмы.

Опустив голову, я твердила себе: ты не упадешь в обморок, на своем веку видела много мертвецов, нет, ты не упадешь в обморок… О боже, у него такие же синие глаза, как… Ты не упадешь в обморок, черт возьми!

Дыхание наконец выровнялось, пульс тоже. Страх пропал, и я принудила себя приблизиться к мертвецу. Не знаю, что меня побудило это сделать – жалость, любопытство или шок. Но потрясение от неожиданности прошло, и я уже не видела в покойнике ничего страшного.

Да его обычно и не бывает. Неважно, ужасной или безобразной была собственно смерть человека, нас страшат лишь муки страдающей души; едва душа отлетает, остается только предмет, не более того.

Голубоглазый незнакомец умер на виселице. Во рву он лежал не в одиночестве. Конечно, я не собиралась разрывать сугробы, но теперь мне было понятно, что спрятано под белым покрывалом, и я различала очертания тел, смягченные снежной пеленой. Во дворе лежало не меньше десятка тел, которые ожидали либо оттепели, во время которой легче будет копать землю, либо зверей из ближайшего леса, которые станут их могильщиками.

От этой мысли я смогла выйти из ступора. Было некогда предаваться грусти из-за увиденного – в противном случае в небо из этого рва уставится еще одна пара неживых голубых глаз.

Следовало отыскать Мурту и Руперта. Возможно, удастся пройти через ту же дверь, из которой вытолкнули меня. Она была слабо укреплена и не охранялась так, как главные ворота и другие входы в тюрьму. Но мне требовалась помощь, и срочно.

Я посмотрела вдаль. Солнце низко опустилось и проглядывало сквозь дымку, нависшую над самыми верхушками деревьев. Воздух, казалось, отяжелел от сырости. Было похоже, что к ночи начнется снегопад: на восточном краю небосвода облака сгущались. Сумерки настанут не позже чем через час.

Я пошла по дну рва – мне не хотелось, пока можно было этого не делать, лезть наверх по крутому склону. Вскоре ров поворачивал и затем спускался к реке; вероятно, вместе с талым снегом в реку из тюрьмы уносило отбросы и нечистоты. Я добралась почти до поворота высокой стены, когда позади себя услышала еле заметный звук. Я обернулась. В ров упал камень, который на обрыве задел лапой крупный серый волк.

С точки зрения волка, я, вероятно, была неплохой заменой доступной добыче, которая лежала рядом под снегом. Конечно, меня было сложнее поймать, потому что я двигалась и могла сопротивляться, но, впрочем, я двигалась медленно и неловко. Зато я не закоченела так, что о меня можно обломать зубы, – свежее мясо с теплой кровью. На месте волка я бы долго не думала. Вероятно, он тоже так решил.

Когда я служила в Пемброкском госпитале, там лежал один американец по имени Чарли Маршалл, славный малый, общительный, как все янки, и к тому же очень увлеченный своим хобби – разведением собак (он служил сержантом в корпусе К-9, кинологом). Вместе с двумя своими собаками он наткнулся на противопехотную мину возле деревушки вблизи Арля. Он очень горевал о своих собаках, и когда я в нечастые часы досуга присаживалась у его кровати, чтобы поболтать, рассказывал о них разные истории. Между делом он научил меня, как следует, а как не следует вести себя при нападении собаки. Сейчас же мне пришло в голову, что ужасная тварь, которая подбирается ко мне, по своей природе не слишком отличается от пса.

– Эй ты, псина, – громко и уверенно сказала я, уставившись волку в круглый желтый глаз в точном соответствии с указаниями Чарли. – Ты же всего лишь собака, только очень злая, злее всех, кого мне приходилось встречать, – медленно приговаривала я, шаг за шагом отступая к стене.

Я протянула руку за спину и, нащупав твердый камень, двинулась вдоль стены в сторону угла, который оказался ярдах в десяти от меня. Я развязала шнур, стягивавший воротник плаща, и отстегнула скрепляющую края булавку, одновременно с этим рассказывая волку все, что я думаю о нем, о его предках и о его семье. Зверь, приоткрыв пасть и высунув в сторону язык, как мне показалось, слушал мои филиппики с некоторым интересом. Он, очевидно, никуда не торопился; когда он приблизился ко мне на несколько шагов, стало заметно, что он хромой, к тому же тощий и паршивый. Похоже, ему было нелегко выживать, и к тюремному двору его привела крайняя нужда. Ну что ж, чем противник слабее, тем лучше для меня!

Я нашарила в кармане плаща кожаные перчатки и надела их, после чего полой плаща обмотала руку как могла плотно.

«Обычно они стараются впиться в глотку, – учил меня Чарли. – Неотрывно смотрите собаке в глаза и поймете, когда она вздумает напасть».

Волк был худой, но не истощенный. Он весил, по моим прикидкам, от восьмидесяти до девяноста фунтов – меньше, конечно, чем я, но не так мало, чтобы я могла использовать весовое преимущество. На четырех ногах легче устоять на скользком снегу, чем на двух.

Я надеялась, что удержусь, опираясь на стену.

И все равно я пропустила момент его молниеносного прыжка. Готова поклясться, что неотрывно глядела волку в глаза, но он прыгнул одновременно с тем, как его намерение проявилось в очах, горевших желтым огнем.

Зубы впились в замотанный на руке плащ с такой силой, что я почувствовала резкую острую боль. Все оказалось гораздо хуже, чем я ожидала: сильный удар тяжелого тела, от которого рука обвисла. Но я прижала зверя к стене и отчаянно пыталась завернуть его в складки плаща. Клыки рвали мое платье и царапали кожу. Я изо всех сил уперлась коленом в грудь зверя и услышала странный звук – полурык, полувой. Лишь после я поняла, что этот звук раздавался из моего горла, а не из волчьего.

Поразительно, но мне было не страшно; я думала только об одном: или он убьет меня, или я его, третьего не дано. Я колотила волка головой об угол стены, но чувствовала, что быстро теряю силы. Будь волк в лучшей физической форме, он бы наверняка со мной покончил.

Жаркая глотка обдавала меня вонью падали. Из пасти тянулась вязкая слюна. Пытаясь спасти шею от страшных клыков, я наваливалась на него всей тяжестью тела и била, раз за разом, загибая голову волка все дальше и дальше назад, пока не почувствовала, как под руками не затрещали его шейные позвонки – и его тело сразу же обмякло.

Отбросив прочь от себя издыхающего зверя, я упала на истоптанный грязный снег, залитый смердящей волчьей мочой. По-моему, на несколько мгновений я выпала из жизни, чуть ли не уснула… Потом я шла по рву; плащ держался на одном плече, а я шла, оступаясь на припорошенных снегом камнях и больно ударяясь ногами о торчавшие из-под снега сучья.

Должно быть, подсознательно я не забывала о том, что волки обычно сбиваются в стаи, и, видимо, поэтому совершенно не удивлялась доносившемуся до меня из леса неподалеку волчьему вою. Я осмотрелась и поняла, что вышла за территорию тюрьмы, на открытую местность, где нет ни стены, на которую можно опереться в случае атаки, ни мало-мальского укрытия, а под рукой нет ни камня, ни палки для обороны. А сколько волков может составлять стаю? Как-то летом, в лунную ночь, мы с Джейми видели на лесной поляне волчью трапезу – тогда волков вместе со щенками был десяток. Мне казалось, что я опять слышу, как в волчьих зубах трещат кости их жертвы. Однако главное теперь было понять, сумею ли я вести дальнейшую борьбу, или мне осталось только лечь на снег и погибнуть.

Но Джейми пожертвовал своей жизнью и даже больше чем жизнью для того, чтобы вызволить меня из тюрьмы. Стало быть, я ему осталась должна.

Я вновь двинулась вперед. Свет мерк, вскоре ров должен оказаться в тени, но мне это вряд ли поможет: волки видят в темноте гораздо лучше меня.

Первый хищник подошел к краю рва и замер там, но почти сразу же я увидела еще двоих, неторопливо трусивших по рву за мной, – две серые тени почти такого же цвета, что грязный снег в вечернем свете.

Я остановилась. Бежать было бессмысленно. Я нагнулась и вытащила из-под снега тяжелый и длинный, совершенно мокрый сосновый сук. Стала крутить этим суком над головой и громко кричать. Звери остановились, но не ушли. Один волк, что подошел ближе, наставил на меня уши, а затем прижал их к голове, как будто ему не нравилось, что я подняла шум.

Не помню, что я кричала. Свободной рукой я сумела вырвать из мерзлой земли камень и кинула его в волка. Я промахнулась, но волк отпрыгнул. Я бросила еще один камень, потом еще, затем стала сминать снег в комья и кидать его в зверей. Нечаянно посмотрев, я внезапно обнаружила, что волк, который стоял наверху рва, повернулся и беззвучно пропал. И в тот же миг я почувствовала, что до моего локтя кто-то дотронулся. Задохнувшись от ужаса, я повернулась и обнаружила перед собой абсолютно мне неизвестное лицо, заросшее щетиной; через плечо незнакомца свисал плед.

– Помогите! – простонала я и свалилась ему на руки.