Нашими лучшими друзьями на протяжении многих лет были Гелыптейны. Вита работала в нашей лаборатории и была моим незаменимым помощником, всецело преданным науке. Гдаль, ее муж, фронтовой врач, после демобилизации был приглашен на работу в Институт им. Бакулева, где вместе с хирургами Бакулевым и Мешалкиным стал в качестве кардиолога-терапевта начинателем операций на сердце в России. Вскоре он стал одним из ведущих кардиологов Москвы. Мы много времени проводили вместе: по разным поводам и без повода ездили друг к другу в гости, вместе отдыхали в Прибалтике, вместе бывали в студиях Бориса Биргера и Вадима Сидура. Услугами Гдаля как кардиолога пользовались многие известные представители московской интеллигенции, с которыми он дружил. В частности, Гдаль был лечащим врачом Н. Я. Мандельштам.
Семейная жизнь Гельштейнов была отмечена тяжелейшей трагедией: покончил с собой их старший сын. Сохранить себя им помогали многочисленные друзья, забота о внуках и невероятная преданность делу, которым они занимались.
Из записок Элины Наумовны Васильевой
С Витой и Гдалем мы были исключительно близки, и я не припомню ни одного случая, когда бы мы не понимали друг друга. Мы часто встречались дома, ездили вместе к Н. Я. Мандельштам, к знакомым художникам, на разные выставки и концерты и даже несколько раз вместе отдыхали.
Очень хочется рассказать о Гдале одну комическую историю. Он был тогда уже известным врачом, он работал непосредственно с Бакулевым и Мешалкиным и потому ему предоставили квартиру на территории Первой градской больницы, где базировалась клиника Бакулева. Это была очень маленькая однокомнатная квартира с прихожей-кухней. Все удобства этой квартиры (туалет) располагались на лестничной площадке. Гелыитейны с маленьким Гришей помещались в одной небольшой комнате, а их домработница Аня и старший сын Марик спали в прихожей. Аня работала у них около года, и однажды она пожаловалась Гдалю на боли в животе. Тот, естественно, разволновался, потрогал живот справа, где болело, был поставлен диагноз — аппендицит, и Гдаль повел Аню в хирургическое отделение. К счастью, в приемном отделении врач волновался меньше и моментально установил, что у Ани начинаются роды. Аня родила от кого-то здоровенького ребенка, ему купили все, что полагается, и обоих препроводили в деревню, откуда Аня приехала. В их квартире просто не было никакого физического места для второй детской кроватки. Над бедным Гдалем долго потешались все друзья, и ему оставалось только тихо отбиваться. Думаю, что это был единственный провальный эпизод в его успешной медицинской практике. Приятно вспомнить, что Гдаль вскоре получил в доме АМН на Соколе прекрасную по тем временам трехкомнатную квартиру, стены которой постепенно заполнились картинами его пациентов.
Особым нашим другом стала Надежда Яковлевна Мандельштам — вдова великого поэта. После ареста мужа она выучила все его ненапечатанные стихи и спасла их от гибели. Чтобы избежать ареста, она скиталась по разным городам Союза, а после смерти Сталина обратилась с просьбой о помощи к К. Симонову, бывшему в то время секретарем Союза писателей, и он помог ей получить в Москве маленькую однокомнатную квартиру на первом этаже 9-этажного дома. Там на кухне у Н. Я. обычно собиралась небольшая компания, частью которой стали и мы. В те годы Н. Я. выходила из дома очень редко. Две ее книги воспоминаний были напечатаны за границей, ей нелегально привозили гонорары, и тогда на такси она ездила в магазины «Березка», где покупала разные вещи, которые практически сразу передаривала своим знакомым. Я получил в подарок две ее книги воспоминаний и мохеровый шарф, который берегу до сих пор. Н. Я. очень любила Гельфанда, но не одобряла его романы и после его развода отказала ему от дома. Впрочем, она понимала его величие и говорила, что не надо быть математиком, чтобы понять его гениальность. Н. Я. познакомила нас со многими замечательными людьми, например с отцом Александром Менем, который был ее духовником, художниками Биргером и Вейсбергом, биологом Сашей Борисовым, который стал отцом Александром, Варей Шкловской и ее мужем, поэтом Николаем Панченко, психиатром Юрием Фрейдиным и другими. Лето Н. Я. обычно проводила в Пушкино, в доме Меня, и я ее там навещал несколько раз. В последний раз мы встретились с отцом Александром в нашем институте, где он начал выступать с циклом лекций о Христе. После первой лекции я подошел к нему. «Да, времена изменились, — сказал он, — но не думайте, что все хорошо, еще многое нам предстоит». Действительно, вскоре мы узнали, что отец Александр Мень был зверски убит по дороге в церковь. Убийцу так и не нашли до сих пор.
Когда здоровье Н. Я. ухудшилось, ее вместе с Гдалем Гельштейном наблюдала наша дочь Лена. Постоянный уход за Н. Я. осуществляли прихожанки отца Меня.
Я познакомился с Владимиром Яковлевичем в начале 60-х гг. на конференции в Институте цитологии, сразу же был покорен его обаянием и старался с тех пор пообщаться с ним при каждом моем приезде в Ленинград и при каждом приезде Владимира Яковлевича в Москву. Мы подолгу болтали, обсуждая научные и ненаучные вопросы. И каждая такая беседа была для меня большим и уникальным удовольствием.
Для меня Владимир Яковлевич был и остается воплощением особой ленинградско-петербургской интеллигентности — притом ведь он не вырос в этой среде, а впитал и воплотил ее специфические черты, приехав в Ленинград уже взрослым человеком из совсем иной южноеврейской среды.
Но, конечно, он был не только «ярким представителем петербургской интеллигенции». В течение нескольких десятилетий Владимир Яковлевич занимал совершенно особую роль в сообществе биологов всей нашей страны. Трудно точно определить эту роль. Лидер? Но он никогда никого никуда не вел. Основатель уникального научного направления? Да, но не только это — руководителей научных школ много, а Владимир Яковлевич был в нашей биологии один. Моральный авторитет? Да, авторитет непререкаемый, но очень своеобразный: Владимир Яковлевич никогда не изрекал приговоров, а чаще всего шутил, высмеивая то, по поводу чего он негодовал. Но шутки эти были часто смертоносными для их объектов. Более того, они были единственным оружием, которым одиночка-профессор мог «достать» таких псевдоученых, как Лысенко, Лепешинская и их подручные, занявших все руководящие позиции и полностью поддерживаемых всей мощью власти.
Еще в 50-е гг. я слышал и повторял определения из шутливого «биологического словаря» Владимира Яковлевича: ген — неприличное слово из трех букв; митоз — реакционный способ деления клетки; амитоз — прогрессивный способ деления клетки. Эти определения нуждаются, пожалуй, в пояснениях для тех, кто не застал то время, когда лысенковцы, отрицавшие существование генов и хромосом, хотели «покончить» и с митозом: зачем при делении точно распределять хромосомы? Ну как всерьез дискутировать с такой чушью, не опускаясь до ее уровня, — можно только ее высмеять.
Еще нагляднее пример, касающийся одного из последователей Лепешинской, который сочинил теорию о превращении растительных клеток в животные. В частности, он утверждал, что лейкоциты, возникают из клеток щепки. Как опровергать такой бред? Владимир Яковлевич просто пересказал всем эту работу сперва устно, а потом, когда это стало возможно, и в печати: само изложение этих «данных» стало анекдотом!
Все эти шутки отнюдь не были безопасными. В поздние сталинские времена, после воцарения Лысенко и Лепешинской, Владимир Яковлевич, категорически отказавшийся хоть как-то приспособиться к «новой биологии», был уволен с работы. Когда Владимир Яковлевич рассказывал об этом периоде своей жизни, то никогда не жаловался и не вставал в негодующую позу — он опять шутил. Особенно любил рассказывать эпизод с приходом на квартиру Владимира Яковлевича милиционера, который стал обвинять хозяина в том, что он нигде не работает и, следовательно, является тунеядцем и по тогдашнему закону подлежит суду и выселению из Ленинграда. Владимир Яковлевич немедленно нашелся: «Но у меня работает жена, а я — домашний хозяин. Почему женщина может быть домашней хозяйкой, а мужчина — нет? Ведь по конституции мужчина и женщина равны в правах». Милиционеру нечем было крыть, и он удалился.
В 1953 г. умер Сталин, но вначале было еще неясно, насколько изменятся времена. В это время быстро распространилась легенда о столкновении Владимира Яковлевича с Макаровым. Макаров был, как и Владимир Яковлевич, учеником Д. Н. Насонова, но он в трудные годы быстро переметнулся на сторону Лепешинской, опубликовал многочисленные работы о возникновении клеток из бесструктурного «живого вещества» и т. д. В результате Макаров быстро пошел вверх по иерархической лестнице и занял руководящие должности в ленинградской цитологии. Осенью 1953 г. Макаров поехал в Москву и из разговоров в верхах понял, что учение Лепешинской скоро перестанет быть передовым. Он не растерялся и, вернувшись в Ленинград, сделал на научном обществе доклад о критическом анализе учения о возникновении клеток из живого вещества. Переполненная аудитория, затаив дыхание от удивления, слушала, как докладчик «смело» разоблачает работы Лепешинской — работы, которые он раньше объявлял классическими и единственно верными. После доклада председатель открыл прения, но никто не попросил слова. По-видимому, Макаров на это и рассчитывал — потом останется в памяти и в протоколе, что он первым разоблачил лженауку. Но тут попросил слова Владимир Яковлевич. Он размеренным шагом вышел на трибуну и медленно произнес только одну фразу: «Ругать Лепешинскую надо, ругать Лепешинскую есть за что, но негоже делать это тем, у кого живое вещество на губах не обсохло». Эта фраза Владимира Яковлевича морально прикончила Макарова, и он, ничего не ответив, быстро ушел из аудитории.
Такого рода рассказы о Владимире Яковлевиче быстро облетали всю научную среду и становились фольклором. Я излагаю их здесь именно как фольклор, а не как точный протокол. Эти истории, пересказанные много раз друг другу, помогали нам всем выживать психологически. Но Владимир Яковлевич не просто отшучивался — он шутя разоблачал зло, причем делал это во всеуслышание, легко и смело. Поэтому его шутки становились мощным оружием в борьбе с научными бандитами.
Разумеется, эта борьба была лишь частью жизни Владимира Яковлевича. Главным в ней во все самые трудные периоды оставались наука, биология и, в особенности, исследования клетки. К клетке Владимир Яковлевич относился очень эмоционально, он справедливо считал ее чудом природы. Он всегда оставался рыцарем прекрасной дамы — клетки. Помню, как на какой-то конференции кто-то при нем несколько пренебрежительно высказался о клетке как о чем-то примитивном. Владимир Яковлевич немедленно запротестовал: «Не позволю оскорблять клетку!» Он работал всегда. Даже в годы вынужденной безработицы он дома экспериментировал с клетками кожицы лука. Невозможно здесь описывать и оценивать все экспериментальные работы Владимира Яковлевича. Хочу, однако, сказать хотя бы несколько слов о полузабытых и не вполне еще оцененных обобщениях и предвидениях. Прежде всего, это созданная им вместе с Д. Р. Насоновым концепция паранекроза. Это была первая система представлений о глобальных реакциях клетки на повреждение.
Мне особенно дорого воспоминание, связанное с лекцией о движениях клетки, которую Владимир Яковлевич прочитал на школе по молекулярной биологии в Мозженке в начале 70-х гг. На волне очередных замечательных успехов молекулярной биологии Владимир Яковлевич рассказывал о сложных миграциях клеток в эмбриогенезе, к механизмам которых никаких подходов тогда не было. Помню фразу Владимира Яковлевича: «Нужно защититься от ослепляющего света молекулярной биологии, чтобы понять суть поведения клетки». Только теперь, 30 лет спустя, проблема, поставленная тогда Владимиром Яковлевичем, проблема молекулярных механизмов морфогенеза и эмбриогенеза, становится центральной проблемой биологии.
Кто знает, быть может, живи Владимир Яковлевич в более приличную эпоху, он смог бы сделать еще ряд блестящих работ, стал бы более цитируемым и известным на Западе. Однако Владимир Яковлевич сделал больше: в своем мертвящем времени он стал замечательным ученым и великим человеком.
Среди моих друзей, естественно, было много биологов. Самым ярким из них был Саша Нейфах (старший). Он был эмбриологом и заведовал лабораторией в Институте развития АН СССР. В 1943 году он отказался от брони и настоял на том, чтобы его взяли в армию. До конца войны он был на фронте в качестве артиллериста. Нейфах все время колебался между наукой и диссидентской деятельностью. В 1968 году из-за протеста против ввода советских войск в Чехословакию он был исключен из партии и снят с заведования лабораторией. Из института Нейфаха не выгнали, главным образом благодаря тому, что его защитили директор института Б. Л. Астауров и секретарь парторганизации Г. К. Хрущев. И после этого он не снижал активности научной и политической. Он дружил с Сергеем Ковалевым и после ареста Ковалева навещал его в ссылке, много и активно помогал крымским татарам. Не менее активным он был и в личной жизни — у него было три официальных жены и несколько неофициальных. Он был влюбчив и всегда готов жениться на женщине, с которой у него возникал роман. Забавно, что от официальных жен у него рождались сыновья, а от «гражданских» — девочки. Всех своих детей он любил, заботился о них и до конца жизни сохранял со всеми своими женщинами и детьми хорошие отношения. Второй его сын, Шурик Нейфах (А. А. Нейфах-младший), закончил биофак МГУ и был одним из самых талантливых моих учеников. В последние годы здоровье Саши Нейфаха постепенно ухудшалось (у него был порок сердца), профессор Семеновский сделал ему операцию, но после операции у него развился клапанный эндокардит. С этим он поступил в отделение к нашей дочери, но, к сожалению, ни один из антибиотиков ему не помогал, и в 1997 году он скончался. В больнице его часто навещал старший сын — биолог, кандидат физ. — мат. наук, который стал священником. К моему удивлению, незадолго до смерти Саши его сыну, отцу Георгию, удалось убедить отца креститься.
Из записок Элины Наумовны Васильевой
К сказанному Юрой о Саше Нейфахе я могу добавить только несколько эпизодов из наших совместных встреч. Все эти истории касаются его отношений с женщинами. Они были всем известны и только характеризуют Сашкину широкую натуру. Со всеми женщинами он расставался легко и потом поддерживал с ними теплые отношения. Познакомилась я с Сашей на одном из вечеров в доме Агола, и мы сразу подружились.
В то время он был женат второй раз и жил со своей женой Галей и с сыном Шуриком. Мы договорились поехать весной в Коктебель. В Коктебеле в конце апреля и в начале мая всегда было фантастически красиво. Горы там сначала покрываются желтыми и синими цветами, а потом расцветают тюльпаны и пионы. Мы гуляли по горам и однажды встретили на склоне человека, который нес большой букет пионов. В Саше вдруг проснулся эколог, он рассвирепел и кинулся на этого мужчину с кулаками и криком: «Как вы посмели рвать здесь цветы?» Дело запахло серьезной дракой, поэтому мы бросились их разнимать. Но тут мужчина опомнился и объяснил, что здесь погибла его жена и он несет эти цветы на ее могилу. Кончилось все примирением и извинениями с обеих сторон. И еще помню, как мы ездили вчетвером в Ялту, где отмечали в ресторане Сашин день рождения и День победы.
К сожалению, долго удерживать Сашу Галя не смогла. Саша снова влюбился — в молодую девушку, Лену Лозовскую, моложе его на 25 лет, и оформил с ней брак. Их сын Илюша страдал с детства аллергией, и то ли по этой причине, то ли у Лены были другие соображения, но она договорилась о работе в Бостоне и уехала туда с Илюшей. Саша туда тоже поехал и даже полгода проработал в лаборатории, но адаптироваться не смог и вернулся в Москву.
С Леной он развелся и вскоре женился на своей бывшей сотруднице Асе, у которой росла их общая, к тому времени трехлетняя дочь, о которой он ничего не знал, т. к. Ася сменила место работы и с Сашей не общалась. Последние годы его жизни (к сожалению, не очень долгие) они прожили втроем, и очень счастливо. О последнем периоде жизни Саши есть все в рассказе Юры. Я повторяться не хочу.
Моим большим другом был Ося Чертков. Гематолог-экспериментатор, профессор, он заведовал лабораторией в Институте гематологии и переливания крови с 1956 года до конца жизни. Мы с ним подружились на гельфандовском семинаре. Чертков одним из первых, вместе с А. Фриденштейном, начал исследования со стволовыми клетками и опубликовал по этим вопросам много статей, а также книгу «Клеточные основы кроветворения» в соавторстве с Фриденштейном.
Когда Лина приобрела машину, мы стали вместе ездить на озера в Карелию и разные северные и западные районы России. Чертков был очень эмоциональным человеком и во время поступления своей любимой дочери Лены в университет заработал первый инфаркт. После этого был еще один, поэтому Ося не ходил с нами по грибы и ягоды, а готовил для всей нашей компании вкуснейшие обеды. Это было его хобби: дома, как правило, когда приходили гости, или только мы с Линой, готовил в основном Ося, а не его жена Инна. На озере мы ему помогали только в «черной» работе, а он умудрялся на костре или на шмеле готовить борщи, жаркое, фаршированную рыбу из мальков и даже жарил пирожки с ягодами или с мясом из консервов. Он считался в нашей компании комиссаром, и всем, особенно нам, всегда был готов помочь с машиной, палаткой и прочими проблемами. С сердцем у Оси периодически были серьезные неприятности, он наблюдался у Лены и Саши, и они посчитали, что ему необходима ангиопластика. Об операции они договорились с известным израильским кардиологом Хасином. Операция прошла хорошо, и Ося решил поехать в Бостон к дочери. Лена сказала, что даст согласие только при условии, что он будет аккуратно принимать все необходимые для него лекарства. Зная Осин не очень надежный в этом отношении характер, Лена даже заставила его поставить свою подпись под этим списком. К сожалению, Ося оказался абсолютно необязательным и не стал в Америке принимать плавике. Результатом непослушания стал микроинсульт в область речевого центра. Он очень страдал от невозможности полноценного общения с сотрудниками и друзьями и постоянно говорил о нежелании жить. Он умер в 2009 году. После его смерти мы прекратили наши замечательные поездки. Без Черткова они были невозможны.
Из записок Элины Наумовны Васильевой
С Осей Чертковым у нас было связано очень много — и хорошего, и грустного, и писать об этом тяжело даже спустя пять лет после его смерти. Ося был очень разным на работе, дома и на отдыхе. На работе он был фанатом. Много читал, много придумывал, для него было особой радостью работать самому в боксе руками. У Оси были проблемы с сердцем, но когда в лабораторию привозили клетки с мышами, приборы или какие-то другие тяжелые вещи, Ося вскакивал первым, хватался за них, и требовалось особое внимание, чтобы его опередить и не дать таскать тяжести. Я это видела сама и в лаборатории, и на озерах.
Когда я ушла из института, мне было тоскливо и хотелось поработать, а заодно и заработать, и я как-то сказала об этом при Осе. Он тут же предложил мне работу в его кооперативе. Там работали все сотрудники его лаборатории. Работать надо было с мышами. Меня быстро научили всему, что требовалось делать, и я очень скоро стала полноправным членом коллектива. Обстановка в лаборатории была очень дружеская и неформальная. При этом было видно, что сотрудники своего заведующего не только уважают, но и любят. И было за что. Работа в кооперативе позволила всем сотрудникам купить квартиры, машины и пр. Ося каждый день приносил в лабораторию много разных вкусных продуктов, остальные тоже что-то приносили (я тоже), и в определенное время все, кто не был занят срочной работой, садились за большой стол. (К сожалению, я там проработала недолго, так как надо было лететь в Америку.)
Совершенно другим Чертков был вне лаборатории. На Ученом совете института он, невзирая на лица, всегда выступал срезкой критикой, и его там побаивались. Ося был требовательным и к себе, и к другим. Я слышала, что он очень редко писал положительные отзывы на статьи, которые ему направлялись на рецензию. Я думаю, что его рецензии были, возможно, строгими, но непредвзятыми, справедливыми.
Он много времени сотрудничал с А. Фриденштейном: они работали в разных институтах, но оба занимались стволовыми клетками и писали совместные статьи и книгу по этому вопросу.
Фриденштейн был более публичным персонажем, чем Ося, он стал членкором АМН и получил большую известность, чем Чертков. А. И. Воробьев, директор Гемцентра, был при Ельцине министром здравоохранения. Он дружил с Чертковым до всех своих постов, бывал у него дома, ценил его работы и не раз предлагал Осе подать на конкурс в Академию, но Ося это отвергал.
Ося дома был всегда хлебосольным хозяином. Он любил готовить и делал это очень хорошо. Когда он ездил за границу, то привозил оттуда не вещи, а специи. На столе, помимо всяких закусок, у них всегда была фаршированная рыба в виде котлеток. Такая рыба иногда готовилась и на озере. Вывали случаи, когда Ося решал приготовить какое-то необычное блюдо, например мясо с анчоусами. Тогда он нам звонил и просил немедленно приехать на дегустацию. Иногда мне казалось, что без анчоусов мясо было бы лучше, тем более что анчоусы были заменены килькой, но я старалась кулинара не огорчать. Инне при больших сборищах доверялось готовить сладкий пирог и кулебяку с капустой.
Теперь о поездках на отдых. Моя дружба с Осей и с его семьей, Инной и Леной, началась после того, как он уговорил нас купить палатку и поехать с ним и его компанией на какое-нибудь озеро. Они проводили отпуск на озерах не один год. Я купила машину вынужденно, в 51 год, поскольку у нас хотели отобрать хороший, теплый, обустроенный гараж рядом с домом, если мы не купим машину. Мне пришлось закончить курсы вождения, но никто не верил, что мы с машиной сможем когда-нибудь покинуть гараж. Я иногда, правда, не без потерь, ездила к родителям на Ленинский проспект, но опыта дальних поездок у меня не было.
Наша первая поездка была на озеро в Псковской области. Оказалось, что я могу находиться за рулем долгое время не уставая, но больше ничего положительного обо мне нельзя было сказать. Как правило, первым в колонне ехал наш капитан — Дворкин, за ним следовала я, а за мной — Чертков. Я тогда ничего не понимала и ехала за Гориком с любой его скоростью, как на жесткой сцепке (кажется, это называется так). Все было бы хорошо, но я подобным образом соблюдала дистанцию и при обгоне, и бедный Ося, видя, как я при этом лишь случайно избегала столкновения, не раз был на грани очередного инфаркта (один или два у него уже были). Нам удалось благополучно доехать до озера, и там ему пришлось насучить ставить палатку. Темпераментный Ося при этом ни разу не вышел из себя, хотя мог бы. Вообще в лагере он всегда был спокойным, всем помогал — Ося многое умел делать руками. Кричал он только на свою дочь, называя ее идиоткой, если она делала ошибки, играя с ним в паре в преферанс.
Моя машина не раз застревала в песке или другой дряни, и Ося всегда выруливал оттуда вместо меня. Был один случай, когда Горик повел нас по не очень удачной дороге на Линдозеро в северной Карелии. Вдоль дороги стояли обугленные стволы деревьев. Казалось, что там прошел огненный смерч. Мало того, периодически возникало ощущение, что наши машины проехали через ассенизационное поле. Мы периодически останавливались, чтобы проверить колеса машин и наши подошвы, но ничего пахнущего обнаружить не могли. Инна на всех остановках ругала Горика последними словами, но остальные считали, что надо двигаться вперед, а Ося всех успокаивал. В конце концов мы поняли, что движемся за ассенизационной машиной. Когда мы останавливались, а эта машина уходила вперед, запах пропадал, когда же мы к ней приближались, запах становился непереносимым. И тут Юра начал громко смеяться. Он сказал, что Горик нашел такое место, где нет ничего и куда даже г… завозят. После этого все начали веселиться, и Инна перестала сердиться.
Был еще один эпизод, который характерен для Оси. По дороге на озера мы посещали разные магазины — там встречались вещи, которых не было в Москве. Мужчины непременно заходили в книжные лавки. В одной из них Ося обнаружил 15-томное собрание по истории России С. Соловьева. Его сразу захотели купить и Ося, и Юра. Ося сразу уступил книги Юре и только попросил дать ему возможность их прочитать на озере. Ося вообще отличался скорочтением, и за три недели ему удалось прочитать практически все.
Еще об Осе. Благодаря созданному им кооперативу, он стал довольно состоятельным человеком. Сам он жил скромно и заработанные деньги пересылал Лене в Бостон. Когда у Юры случились неприятности с глазами, он немедленно предложил оплатить операцию в Америке. Мы с благодарностью выслушали его предложение, но были в состоянии оплатить эту операцию и сделали ее в Москве у известного специалиста.
Дочь Черткова Лена живет с семьей в Бостоне, и у нас с ней и всей ее семьей были самые теплые отношения. Она очень много помогала Гале и была для нее в Америке самой близкой подругой. Мы всегда бывали у них дома, когда приезжали в Бостон.
Миша был одним из участников наших озерных походов. Его привел в нашу компанию Чертков, который уже путешествовал с ним на машинах. Миша был математиком и работал старшим научным сотрудником в одном из московских институтов. Всю войну он провел на фронте и имел много наград. В одной из поездок нам по дороге из Карелии попался небольшой кавказский ресторан, и Чертков уговорил нас поесть «по-человечески» в ресторане. Он отправился туда первым, но швейцар его не пустил, поскольку на нем были «заслуженные» рваные джинсы. Тогда Ося потребовал, чтобы Миша надел свой пиджак с орденами и медалями и провел нас всех в ресторан. Уговорить Мишу было непросто — он был исключительно скромным человеком, — но и отказать нам он тоже не мог. Мишу, конечно, пропустили, но мы обиделись на это заведение и туда не пошли.
Миша был необычайно добрым и обаятельным человеком, и мы все называли его Мишечкой. Он был чрезвычайно рукастым. Пока мы ставили палатки, он успевал построить мостки, вырыть погреб и соорудить прекрасный туалет. На озере он часто ловил рыбу, из которой Ося делал настоящую фаршированную. Он вытачивал для всех лопаточки из можжевельника. Наде, которая дважды ездила с нами, он сплел корзиночку для сбора ягод. Миша ценил людей, которые работали. Я мало что умел делать в лагере, участвовал только в пилке дров, но Миша меня нежно любил. Главное — из него струилась доброта. Его жена Галя тоже была очень милым человеком с отличным чувством юмора, поэтому с ними в компании было очень комфортно.
В последний раз я встретился с Мишей, когда меня пригласили прочитать лекцию в одном из университетов на западном побережье Америки. Миша приехал повидаться со мной в отель. Он эмигрировал в Америку из-за того, что туда уехала с мужем его единственная дочь. Миша был очень способным человеком и довольно быстро выучил английский язык. Он и в Америке оставался таким же добрым и контактным, как и в России ловил там ежедневно рыбу в лицензированном озере и дарил ее соседям-американцам. Он и мне в отель принес большой пакет со свежей рыбой и очень расстроился, что я ее не взял. Я боялся, что она не выдержит дальнего перелета. В последние два года у него были очень сильные боли в ногах. Мы ему довольно часто звонили из Москвы, стараясь поддержать, но через некоторое время узнали от его жены, что он скончался.
Горик был и, к счастью, остается нашим другом. Он доктор биологических наук, работал в Институте генетики АН СССР. Я познакомился с ним на гельфандовском семинаре, но близкие отношения, как и с Чертковым, у нас начались в связи с поездками на озера. До этого Чертковы и Дворкины не раз ездили вместе. Горик был неизменным участником и капитаном наших поездок на озера. Именно он разрабатывал маршруты и обеспечивал нашу жизнь многими важными атрибутами. У него был прицеп, на котором он вез разные плавсредства: байдарку, катамаран, виндсерфинг, а также тент, фанеру, котлы, инструменты и прочие важные вещи. (Ко второй поездке у нас уже тоже была своя байдарка.) По приезде на место Горик сразу начинал обустраивать нашу территорию: ставить или делать стол и натягивать над ним большой тент. Мы же помогали ему по мере наших возможностей. Его жена Валя, отличная пловчиха, тоже была в лагере незаменимым специалистом. Например, она спокойно могла разжечь костер в любую погоду, даже под дождем, и была мастером по сбору грибов и ягод. Она на озере научила плавать нашу внучку Надю, которая об этом вспоминает с большой благодарностью. К сожалению, и Горик, и Валя, да и я сейчас находимся не в лучшем физическом состоянии, поэтому общение с ними поддерживает только Лина.
У Горика было очень много друзей — он всегда отличался готовностью помочь: перевезти на дачу на своей машине, встретить в аэропорту и т. д. Сейчас из этих друзей остались единицы, и часто звонят лишь двое, уехавшие в Америку. До поступления в медицинский институт Горик закончил ЦМШ при Московской консерватории, он играл на виолончели. Играть он перестал, но сохранил на всю жизнь любовь к музыке и профессиональное к ней отношение. Мы с Гориком и Валей до последнего времени ходили вместе на концерты и в Музыкальный клуб при Доме композиторов, организованном композитором ЕС. Фридом. (О Фриде будет сказано отдельно.)
Из записок Элины Наумовны Васильевой
Про Горика, мне кажется, Юра написал хорошо, и хочется только сказать еще раз о том, что он был очень хорошим человеком, у него было много друзей и среди музыкантов, с которыми он учился в ЦМШ, и среди ученых, и его все любили.
Вадим Агол был сыном известного генетика, который при советской власти стал видным чиновником ВАКа. В частности, Л. М. Шабад вспоминал много лет спустя, что именно Агол-старший вручал ему аттестат кандидата наук. В 30-х годах Агол, как вся элита, был расстрелян. Незадолго до ареста он разошелся с матерью Вадима, и они жили отдельно, поэтому репрессии их не затронули.
Я впервые увидел Вадима, когда тот был на первом курсе мединститута. В институте Вадим серьезно участвовал в работе биохимического кружка и даже выполнил работу, которая стала основой его диссертации, а также активно участвовал в институтской самодеятельности. Тем не менее после окончания института из-за анкеты он не был оставлен в аспирантуре и вместе со многими выпускниками был отправлен на работу в Караганду. Там, впрочем, его взяли на кафедру биохимии Карагандинского мединститута, и вскоре он защитил кандидатскую диссертацию. Пробыв в Караганде положенные три года, он вернулся в Москву и начал работать в Институте полиомиелита. Там Вадим сделал и защитил докторскую диссертацию и стал руководителем лаборатории. Агол все годы был активным участником семинара Гельфанда.
В 1963 году Вадим вместе с Абелевым и со мной стал профессором кафедры вирусологии биофака МГУ Кафедра была популярной, и мы имели возможность отбирать студентов, которые потом работали в наших лабораториях. В последние годы Агол создал оригинальную концепцию о роли вирусов в регуляции жизнедеятельности клетки. Его активно приглашают с докладами на различные симпозиумы и конгрессы — Вадим видный вирусолог, членкор Медицинской и большой академий, лауреат нескольких международных премий. Мы с ним по-прежнему поддерживаем дружеские отношения — встречаемся, говорим по телефону.
Из записок Элины Наумовны Васильевой
Вадима и его будущую жену Светлану я заметила в институте на одном из первых курсов, точно не помню. Они поступили через год после нас. Они сидели на лекциях и ходили вместе: худой, тоненький с длинными черными кудрями юноша и высокая светловолосая девушка. Спустя много лет стало ясно, что Вадиму вообще нравятся крупные блондинки. На институтских вечерах Вадим читал стихи и внешне чем-то напоминал Блока. (Стихи Вадим пишет и сейчас, издал несколько поэтических сборников.) Женился Вадим рано, и, когда впервые мы пришли к Вадиму и Светлане домой, у них уже была взрослая дочь, которая, как мне кажется, была в одном из старших классов. Помню еще большую черную собаку, которую в тот вечер выводила погулять их дочь Оля. Может быть я ошибаюсь, но мне кажется, что Вадим был не очень строгим отцом, скорее ровесником. Оля сравнительно рано вышла замуж за аспиранта-грузина и по окончании аспирантуры уехала с ним в Грузию. Оля кончила биофак и работала там по специальности, а муж со временем стал директором Института математики. Совершенно очевидно, что Вадим вообще очень любит детей, а своих внуков и правнуков обожает. Светлана, естественно, тоже. Они вместе часто ездили в Тбилиси, и, когда там было плохо с продуктами, в Грузию из Москвы регулярно отправлялись продуктовые посылки.
Не знаю точно, что послужило причиной развода Вадима и Светланы — может быть, различие в характерах: Светлана была очень общительной, а Вадим всегда был всецело поглощен работой… Удивительно, каку них сложились отношения после развода. Светлана вышла замуж, но регулярно приезжала к Вадиму, чтобы приготовить для него любимые отбивные, а он, женившись, ежедневно звонит Светлане — ее муж умер, и она живет одна. Новая жена Вадима, Люся, и внешне, и по характеру напоминает Светлану и ездит с ним везде, в том числе и в Тбилиси. Эта сторона жизни Вадима меня просто восхищает.
И конечно, восхищает его физическая и научная сохранность. Его приглашают в разные университеты мира, и он там читает лекции, он продолжает работу в лаборатории, перейдя на должность главного научного сотрудника, но руководя фактически своей лабораторией. Его работа отмечена серьезными наградами: он получил премию «Триумф», основанную Б. А. Березовским, а недавно — Международную вирусологическую премию.
Лето Вадим с Люсей обычно проводят на Валдае, где совершают походы на байдарке. У нас они бывают в основном на днях рождения. Наблюдается Вадим, как и другие наши друзья, у Лены, и приятно видеть, что ее работа в этом случае эффективна.
Относительно близкие отношения с Игорем (так мы его звали) у меня начались на семинаре Гельфанда. Он в это время работал в Институте им. Гамалеи в отделе Л. А. Зильбера. Когда Зильбер умер, Игорь стал заведовать отделом. В это время в АМН были объявлены выборы и выделено одно место по экспериментальной онкологии. Я не собирался участвовать в этих выборах, но Блохин, который был президентом АМН, вызвал меня и сказал, что Онкоцентр не может не выдвинуть кандидата на это место и я должен подать документы на конкурс. В результате кандидатов было три: Абелев, я и В. Городилова — зам. директора Онкологического института им. Герцена. Ее муж был генералом КГБ, что являлось немаловажным фактором. Я поехал к Игорю домой и просил его ни в коем случае не снимать своей кандидатуры. Я сказал, что сделаю это сам перед выборами. Однако Бароян (тогдашний директор Института им. Гамалеи), который поддерживал Городилову, заставил Игоря отказаться от участия в выборах, и конкурентов осталось двое: Городилова и я. Мои шансы были существенно выше, и Академия решила этот вопрос просто: место по экспериментальной онкологии было ликвидировано, а я больше никогда не участвовал в выборах Академии медицинских наук. Несмотря на то, что Абелев сделал то, что хотел Бароян, тот продолжал травить Абелева, и его работа в институте стала трудной. Игорь хотел перевестись в наш институт, и я пошел к Блохину и предложил выделить для сотрудников Абелева место из площади нашей лаборатории. Блохин посоветовал мне поговорить с Н. П. Мазуренко, который был председателем вирусологической комиссии. Мазуренко долго думал и написал бумагу о желательности перевода отдела Абелева в Онкоцентр. Мазуренко мне сказал, что он обязан это сделать в память Л. А. Зильбера, который помог ему перевестись в Москву с Украины. Бумага Мазуренко, оглашенная на Президиуме АМН, решила дело, и отдел Абелева был переведен в наш институт, где Игорь работал до конца жизни.
В 1963 году Шабад, который был в это время заместителем директора Онкоцентра, сказал мне, что на свободное место младшего научного сотрудника надо взять некую Иванову, за которую просит секретарь парторганизации Б. М. Никитин. Я Никитина не знал, но стал упираться, так как не хотел брать в лабораторию родственника партсекретаря. Однако Шабад настаивал, и пришлось уступить. Я на всю жизнь благодарен Никитину за его предложение. Ольга работает со мной уже 50 лет и стала самым верным и надежным из всех сотрудников. Она наладила связи с руководителем киноотдела Академии мед. наук С. Г. Коммом и начала заниматься микрокиносъемкой клеточных культур. Эта уникальная методика позволила наблюдать живьем движения клеток в культуре. Работа по этой методике продолжается у нас уже несколько десятилетий.
А через некоторое время к нам в лабораторию пришла ее дочь Тоня, которая уже защитила докторскую диссертацию и которую я люблю и ценю так же, как и ее маму. Муж Ольги был сыном Президента Академии наук А. П. Александрова, которого не смутило то, что родители его невестки были репрессированы. Когда произошла чернобыльская трагедия, на Александрова, который ведал атомными проектами, посыпались обвинения, и Ольга его бурно перед нами защищала.
Лида Домнина была дочкой дипломата, посла в Иране и в Египте. Это никак не сказывалось на ее работе и отношениях с другими сотрудниками лаборатории. Она всегда была и остается очень скромным и хорошим человеком. Лида быстро подружилась с Ольгой, и они дружат до сих пор. Лида и Оля — ядро нашей университетской группы.
Самойлов был преданным и деловым моим помощником, особенно в последние годы, когда я в основном работал дома. Он отличался невероятным чувством долга. Хотя мы жили не очень далеко друг от друга, ему надо было добираться на автобусе, который ходил нерегулярно. Тем не менее для него приехать ко мне по работе было вопросом принципа, независимо от погоды. «У меня есть зонтик», — говорил он обычно в ответ на предложение перенести встречу на другой день. Вадим был ученым секретарем Совета Института молекулярной биологии МГУ, и в понедельник он также обязательно ездил в университет. Когда умерла его жена, он каждую неделю ездил на кладбище в любую погоду, точно так же не считая возможным изменить это правило.
Вадим самоотверженно доставал любые материалы, нужные для нашей работы, и благодаря этому было опубликовано несколько наших совместных статей.
Он был очень интеллигентным человеком, много читал, многое помнил, знал множество анекдотов, и наши совместные ланчи всегда были интересными. После его смерти моя работа уже не идет по-прежнему. Его никто заменить не может.
Познакомились мы с Фридом у Агола, жена которого Светлана Толова работала с первой женой Фрида, Екатериной Михайловной. Фрид пригласил нас в свой Музыкальный молодежный клуб, организованный им в 1965 году при Доме композиторов. Мы стали регулярно ходить на эти вечера и ходим до сих пор. ЕС. вел заседания клуба очень живо и интересно. Об исполняемых произведениях и их авторах обязательно рассказывал он сам, а также музыканты. При этом вопросы в устной или письменной форме мог задать любой участник клуба, и это создавало необычайно демократическую атмосферу. После недавней смерти Фрида клуб получил его имя и продолжает активно работать, как и раньше, каждый четверг. Теперь работу клуба организует его вдова, Алла Митрофановна, вместе с учеником Фрида, А. К. Вустиным.
Фрида называли человеком эпохи Возрождения. Помимо созданных им музыкальных произведений (две монооперы, симфонические и камерные произведения, музыка к спектаклям, радиопостановкам, кинофильмам и др.), Фрид был прекрасным художником (его картины экспонировались на выставках), а также писателем (он написал четыре книги). Две картины и книги Фрида были нами получены в качестве подарков на наши дни рождения. Фрид много раз бывал у нас дома, он был очень интересным собеседником и исключительно приятным человеком, отличавшимся редким оптимизмом. Мы счастливы, что у нас есть запись тоста Гриши, посвященного 85-летию Лины.
Я был на Кубе два раза, и оба раза с моим коллегой по институту В. С. Турусовым. Володя был морфологом и экспертом по новообразованиям у лабораторных животных. По предложению Международного агентства по изучению рака в Лионе он написал и издал многотомное руководство по опухолям лабораторных животных. Это прекрасно изданное и, по-видимому, единственное в мире руководство является уникальным.
Во время командировок на Кубу мы знакомились с постановкой там здравоохранения, и в особенности онкологии. Власти этого единственного социалистического государства в западном полушарии надеялись сделать Кубу медицинским центром для всех латиноамериканских и африканских стран, и этому придавалось большое политическое значение. Щедрое субсидирование из СССР позволило построить в Гаване большой, хорошо оборудованный медицинский центр. Открытию этого центра была посвящена международная конференция, на открытие которой были приглашены и мы. Мы с Володей сделали там доклады, а по окончании конференции был организован большой прием для участников, на котором присутствовал сам Фидель Кастро. Каждый участник мог лично представиться Кастро и пожать ему руку. Я лично в эту большую очередь не пошел, а Володя отправился, ему было интересно. Некоторые особо активные участники вставали в очередь по два-три раза.
Другим ярким впечатлением от посещения Кубы были заполнявшие весь морской горизонт силуэты советских нефтегрузов, ожидавших разгрузки. СССР бесплатно снабжал Кубу нефтью.
После поездки на Кубу мы с Володей начали теснее общаться, и они с женой стали бывать у нас дома.
Этот рассказ касается моего приятеля Жоры Свет-Молдавского, которого я, будучи зам. директора Центра, пригласил заведовать лабораторией. Мы во время его работы в институте часто ссорились из-за оценки данных, полученных в его лаборатории, но продолжали дружить. Через некоторое время я с ужасом узнал, что у Жоры диагностирован неизлечимый лейкоз.
Приехавшие тогда к нам в институт американские гематологи, осмотрев Жору, подтвердили диагноз и предложили попытаться полечить его новым методом: пересадкой стволовых клеток стромы костного мозга, а затем пересадкой здоровых стволовых кроветворных клеток. Жора, которому нечего было терять, с энтузиазмом согласился. Проблема была в том, как получить разрешение на выезд в США для испытания нового метода. Свет-Молдав-ский обратился к министру здравоохранения Б. В. Петровскому и через некоторое время получил от него формальный ответ, что в России тоже разрабатываются новые методы лечения лейкозов. Все в институте очень сочувствовали Свет-Молдавскому, и наша сотрудница Оля Иванова рассказала обо всем своему тестю А. П. Александрову, который в то время был президентом Академии наук. Александров проявил полное сочувствие, но сказал, что ему нужны документы для обоснования поездки в Америку. Александров написал письмо министру Петровскому и получил такой же формальный ответ и предложение обратиться в дирекцию Центра, где наверняка есть все необходимые документы. В дирекции сказали, что у них документов нет. Мы с Олей стали думать, что делать дальше, и сообразили, что Свет-Молдавский наверняка оставляет у себя копии всех документов. Оля поехала к нему домой, и Жора выдал ей копии всех бумаг. А. П. Александров регулярно посещал Брежнева, который правил тогда страной, будучи больным человеком. Александров рассказал ему историю Свет-Молдавского, и Брежнев только спросил: «А человек он хороший?» Александров ответил: «Очень хороший». «Ну и пусть едет», — сказал Брежнев.
На следующее утро Жоре позвонили и спросили, почему он не приходит за паспортами, и через сутки все паспорта на имя Жоры, его жены Инны, его дочери Жени и его сотрудницы были выданы. Все они быстро уехали, и в результате Свет-Молдавский прожил в Америке более пяти лет.
В середине 80-х меня выпустили в командировку на месяц в Международное агентство по изучению рака в Лионе. Я провел этот месяц с пользой и удовольствием, общаясь со всеми сотрудниками агентства. Когда пришло время уезжать, председатель агентства, с которым мы очень дружили, стал выяснять, как я намерен ехать. Узнав, что я был в Париже только проездом, он организовал для меня суточную остановку в Париже в гостинице, где был договор о скидках для сотрудников агентства. Приехав в Париж, я встал пораньше и пошел гулять по городу. Прежде всего я пошел в Лувр и смотрел то, что наметил заранее. Разумеется, первым объектом была «Джоконда» Леонардо да Винчи. Картина висела в отдельной комнате. Я побыл там около пяти минут, но сильнейшего впечатления картина на меня не произвела, и я ушел в другие залы. Побродив по музею около двух часов, я собрался уже уходить, чтобы увидеть другие чудеса Парижа, но решил все-таки еще раз взглянуть на Джоконду — хотелось проверить свои впечатления. Когда я пришел, комната была уже заполнена народом, и мне пришлось ждать, чтобы пробиться к картине. В это время я неожиданно услышал русскую речь в толпе ожидавших и узнал голос Жоры Свет-Молдавского. Посомневавшись несколько секунд, я громким голосом спросил: «Жорка, это ты?» — и, спустя короткое время, мы уже обнимались с Жорой. Мы, конечно, забыли о Джоконде, выбрались из Лувра, и я узнал, что американские врачи перед тем, как делать пересадку костного мозга, отпустили его в Париж немного укрепить силы перед операцией. Когда я вернулся в Москву, то первыми словами, которые сказал Лине в аэропорту, были: «Все-таки Бог есть». Ведь я улетел в Лион, а Свет-Молдавский в Америку — и мы оба встретились в Париже, в Лувре! Разве это не чудо?..