^{Элина ВАСИЛЬЕВА. Кандидат медицинских наук; более 40 лет проработала в Институте питания АМН, занималась вопросами физиологии и биохимии питания.}

В 1944 году, когда я заканчивала школу, отличники получали так называемый Золотой аттестат. Это была обычная бумажка, но с золотой каемочкой. Эту бумажку в нашу школу долго не присылали, другую выдавать мне не хотели, и мне пришлось ждать чуть не месяц. Я хотела поступить в МГУ на физфак, но, когда я пришла туда с бумагами, мне сказали, что места отличников уже заполнены. Тогда я решила пойти в Энергетический институт, но встретила там своего школьного приятеля, который объяснил, что в Университете уровень подготовки несравненно выше. Я ужасно расстроилась, и тут моя школьная подруга, которая поступала в мединститут, стала бурно меня агитировать идти вместе с ней. Там мне надо было только пройти собеседование с ректором, что было несложно, и я была зачислена на первый курс в группу № 1, как потом выяснилось, блатную: там было много детей из врачебных семей (впрочем, я тоже). После 3-го курса группы делились пополам, и наша, сложившаяся к этому времени компания сумела отделить в группу № 2 тех, с кем мы хотели общаться меньше. В результате, мы жили дружно не только в институте, но и продолжали общаться потом.

В 1944 году еще шла война, поэтому в институт поступали в основном девочки и мужчины, которые побывали на фронте и были комиссованы после ранений. В нашей группе было два фронтовика и мой будущий муж — Юрочка Васильев, которого так называли из-за его малого возраста: ему было всего 15 лет. Этот возраст, однако, уже тогда не мешал ему учиться лучше всех, и после 2-го курса он стал Сталинским стипендиатом. Фронтовикам же было очень трудно, и мы старались им всячески помогать.

В институте нам посчастливилось слушать лекции блестящих ученых — как теоретиков, так и клиницистов. Занятия с нами проводили тоже великолепные преподаватели. Юра еще до поступления в институт твердо знал, что хочет быть биологом, и с первого курса ходил в биологический кружок, я же скорее склонялась к клинике. Но на последнем, 5-м курсе, во время обхода профессор Б. Б. Коган предложил мне прослушать сердце одного больного, после чего дал понять, что я неправильно слышу шумы сердца. Я очень расстроилась и решила, что хороший врач из меня не получится, а плохим я быть не хотела. Поэтому после окончания института я начала готовиться к экзаменам в аспирантуру в Институт питания. Только много позже, когда Лена начала работать в больнице и вначале тоже страдала оттого, что слышала неправильно, и лишь потом приобрела необходимый опыт и стала великолепным кардиологом, я поняла, что упустила свое счастье. Мама мечтала о том, что я стану врачом, особенно педиатром, и говорила, что никогда не сможет понять, как можно поменять больного на пробирку. Наверное, она была права, но впоследствии любое исследование, которым я занималась, становилось мне интересным, иначе я работать не могла, но понимаю, что клиницист, который любит людей, по-видимому, получает от работы больший кайф.

Аспирантура в Институте питания была для меня очень тяжелой. Моим руководителем была директор института, профессор Ольга Павловна Молчанова — ученица знаменитого физиолога Шатерникова. Я была полностью предоставлена самой себе, ни с кем не могла консультироваться, делала ошибки и часто работала до 12 часов ночи. Тем не менее к концу аспирантуры, 1 сентября 1952 года, моя диссертационная работа была закончена и напечатана. По существовавшим в Академии медицинских наук правилам аспирантов по окончании аспирантуры должны были трудоустраивать в одном из институтов, тем не менее из отдела кадров АМН мне сообщили, что у них никаких обязательств по отношению ко мне нет. Этого можно было ожидать, так как во все институты Академии поступил устный приказ об увольнении всех евреев. Я стала безработной, и в Институт питания смогла вернуться только в мае 1955 года.

В течение 12 лет в лаборатории пищеварения я проводила эксперименты на разных лабораторных животных, от собак до мышей. Я изучала состав желчи и образование желчных камней при разном питании, для чего приходилось делать достаточно ювелирные операции на желчных протоках крыс и мышей. Моему мужу казалось несправедливым то, что я работала на «чужого дядю», и он не раз предлагал мне перейти на работу в его лабораторию. К счастью, у меня хватило здравого смысла не поддаться на это предложение — я не смогла бы не защищать его сотрудников, если бы считала, что он неправ, и тогда мира в нашей семье не было бы никогда.

Из лаборатории я перешла в 1978 году в оргметодотдел, когда поняла, что из лаборатории хочет уходить сотрудник, который уже заслуживал место старшего научного сотрудника, а получить такую ставку, которую занимала я, было нереально. Об уходе я не жалела, так как этим отделом заведовала моя лучшая подруга, а я была дружна и с другими сотрудниками. Я проработала там до 1992 года и ушла из института, потому что должна была сопровождать Юру во время его ежегодных трехмесячных поездок в Америку на работу в Ратгерский университет.

В конечном счете, я проработала в Институте питания больше 40 лет. Через четыре месяца после поступления в аспирантуру мне предложили стать доверенным врачом института. Это была общественная работа: в мои обязанности входило оформление больничных листков и забота о здоровье сотрудников. Для этого надо было организовывать диспансерное обследование силами врачей разных специальностей: терапевта, гинеколога, офтальмолога и др., — и еще договариваться с туберкулезным диспансером для проведения флюорографии и маммографии на территории института, что было для сотрудников удобней. К этой своей общественной деятельности я относилась неформально, наверное, сказывались мамины гены, и очень скоро ко мне стали обращаться за помощью не только сотрудники института, но и их родственники. Я устраивала всех на консультации и госпитализацию в разные хорошие учреждения АМН. Значок «Отличник здравоохранения», который я получила, был мне безразличен, но мне, не скрою, было приятно, когда, узнав о моем уходе, очень многие сотрудники института расстраивались, а некоторые даже поплакали.

А теперь о замужестве. Наши отношения с Юрой начались, наверное, после третьего курса, когда мы стали вместе готовиться к экзаменам. Я считала, что он хорошо устроился: я читала учебник, а он только слушал или подремывал. При этом он всегда получал пятерки (я говорила, что ему ставили «пять», поскольку он был Сталинский стипендиат, но это было вовсе не так), я же, казалось, зная так же, получала «пять» или «четыре». Но постепенно, особенно во время экзаменов, наши отношения стали приобретать романтический характер. Летом я умудрялась на отдыхе заводить другие легкие романы. У Юры после окончания института тоже был роман, и вполне серьезный, но я эту девушку легко отшила, и в конце второго года аспирантуры мы решили пожениться. Работа у меня шла плохо, я боялась, что мой руководитель, директор института Ольга Павловна Молчанова, мои неудачи будет объяснять замужеством, поэтому решила переехать к Юре, не оформляя брак. В те времена гражданские браки не были приняты, и о том, что мы официально не зарегистрированы, не знал никто, кроме наших родителей. Меня мои родители просто поразили: никто из них не высказал ни слова сомнений по поводу моего решения. Свадьба праздновалась дома, были наши родители, некоторые из друзей и вся наша студенческая группа.

Неспокойной, как потом выяснилось, была только моя свекровь, Надежда Сергеевна. По-видимому, она меня считала не очень надежной. Жили мы на Большой Якиманке, а эта улица была «режимной», по ней проезжали правительственные кортежи, важные иностранные гости из аэропорта «Внуково» и т. д. В связи с этим в подворотне дома постоянно стоял так называемый «топтун». И через три недели после нашей свадьбы Надежда Сергеевна мне сказала, что в доме идут проверки документов, причем ночью, и у меня могут быть неприятности, поскольку я там не была прописана. Бывали ли такие проверки в этом доме, я не знаю, но поскольку я скрывала от Ольги Павловны свое нынешнее семейное положение, то испугалась, и на следующий день мы зарегистрировались.

Комичная история произошла через год, когда меня вызвали в военкомат для очередной перерегистрации. На вопрос о том, следует ли что-то изменить в моей анкете, я сказала, что я вышла замуж и сменила фамилию и адрес. Но следующий вопрос военкома о том, когда все это произошло, меня поставил в тупик. Я знала, что наша свадьба была 29 апреля, но следующее, несущественное посещение ЗАГСа в моей памяти не оставило ничего. Военком, наверное, в этот момент решал в голове вопрос о том, заслуживаю ли я звания младшего лейтенанта запаса, и мне пришлось ему объяснить, почему у меня даты свадьбы и регистрации не совпадают. После этого дома я посмотрела документ и теперь точно знаю, что мы официально женаты с 24 мая 1951 года.

Леночка родилась 24 апреля 1954 года в известном тогда роддоме им. Грауэрмана, на Арбате. Этому предшествовали большие волнения. Для защиты диссертации в Академии надо было записаться заранее в очередь, и ждать защиты приходилось от шести до девяти месяцев. Мне объяснили, что сократить очередь можно, вручив коробку хороших шоколадных конфет некоей Анциферовой — секретарю, которая принимала диссертационные работы. Я, естественно, пришла к ней с коробкой, но скоро стало ясно, что взятка не имела последствий, поскольку без коробки приходили единицы. О. П. была председателем Ученого совета, на котором я должна была защищать диссертацию, она знала о моей беременности, но считала неудобным делать отступления от правил для своих аспирантов. День защиты диссертации был определен: 22 апреля. К моему ужасу, эта дата точно совпадала с указанным врачами днем родов. В результате, во время защиты я не столько волновалась о защите, сколько о том, чтобы роды не застали меня на трибуне. О. П. тоже очень волновалась, в какой-то момент ей показалось, что я побледнела, и она решила, что роды начались. К счастью, защита прошла хорошо: у меня был костюм, который скрадывал размер живота, поэтому мои оппоненты меня не щадили, засыпая вопросами. После защиты все поехали к нам домой праздновать, а О. П. от пережитого волнения стало плохо, и она поехать с нами не смогла. У меня до сих пор хранится дома чуть побитая хрустальная ваза для цветов, а у Лены — мишка без одного уха, который был тогда подарен из расчета на ребенка, который должен был появиться на свет. Я думаю, то обстоятельство, что Леночка, находясь в утробе, вместе со мной все время занималась наукой и подготовкой к докладу, не могло не сказаться потом на ее стремлении заниматься наукой, но главное, в чем проявился ее ум, — это то, как она точно рассчитала, что надо родиться на два дня позже намеченного срока.

Леночкин жизненный путь был предопределен: она с готовностью принимала то, что в нее вкладывали: с пяти до семи лет она занималась по 30 часов в неделю в прогулочной английской группе, и в семь лет одинаково хорошо говорила и читала по-русски и по-английски. После этого она в течение трех лет знакомилась с живописью и училась рисовать в кружке Музея изобразительных искусств им. Пушкина. К сожалению, в английской школе им. Грибоедова, куда она была принята, не одобрили канадское произношение ее учительницы и потребовали, чтобы все прошлое было забыто (к счастью, кое-что осталось). После 6-го класса английской школы ее перебросили в 8-й класс математической школы. Она благополучно стерпела и этот эксперимент и, окончив школу, поступила в медицинский институт. Сейчас Лена — профессор кафедры кардиологии мединститута, руководитель лаборатории атеротромбоза, главный кардиолог Москвы и главный врач Больницы им. Давыдовского. Ее муж Саша Шпектор — известный кардиолог, членкор Академии наук, заведует кафедрой кардиологии мединститута. Ее старшая дочь Надя — руководитель Института гештальт-терапии и руководитель Психологического центра, а младшая, Анюта, окончила мехмат МГУ, затем — с отличием магистратуру в Оксфордском университете и сейчас заканчивает аспирантуру в том же университете по специальности «нейрофизиология».

Надин старший сын Даня после математической школы № 2 окончил совместный бакалавриат ВШЭ и РЭШ, а затем двухгодичную магистратуру Сколтеха и теперь работает в аналитической группе Сбербанка, а также преподает машинное обучение в ВШЭ. А Надин пятилетний сын Лёва еще ничего не окончил и ходит в детский сад.

Наша младшая дочка, Галочка, по характеру оказалось другой: ей не терпелось начать жить самостоятельно, поэтому она выскочила наружу на месяц раньше положенного срока — 19 февраля 1962 года. После вполне удачных экспериментов с Леной, мы решили отдать Галю сразу во 2-й класс английской школы. Но этот наш эксперимент был сильно подпорчен ее старшей сестрой. Галочка рано научилась читать и решать арифметические задачи, поэтому мы считали, что в 1-м классе ей будет скучно и она будет плохо работать. Для поступления в английскую школу было необходимо пройти собеседование и продемонстрировать умение читать. Галя читала бегло, но оказалось, что накануне собеседования старшая сестра спросила, умеет ли она читать по слогам. Та не умела, так как сразу стала читать слова целиком, и Лена стала ее учить. Результат был очень грустный: Галю в школу не приняли — она еле-еле читала по слогам… Никакие наши объяснения и просьбы проверить ее чтение еще раз не помогали: учительница объявила, что школа должна выбирать между ней и девочкой. Галочка все-таки пошла учиться во 2-й класс, но в простую, не английскую школу. Впрочем, мы для нее нашли замечательную учительницу английского языка, и через три года Галя спокойно поступила в 5-й класс другой английской школы. Через несколько лет мы сделали попытку уговорить ее перейти в математическую школу, но она от этого категорически отказалась и окончила все же английскую. Наверное, она поступила правильно, впоследствии хорошее знание английского ей очень пригодилось. После школы Галя закончила мединститут и стала работать офтальмологом. К этому времени она уже вышла замуж и родила дочку. В 1992 году она поехала в гости к друзьям, в Бостон. Подруга предложила ей пройти собеседование в Гарвардском университете, в одной из лабораторий, где требовался грамотный лаборант. Галя всегда была чрезвычайно застенчивой, поэтому я не представляю, как она на это решилась, думаю, из-за Андрюши, ее мужа. (Андрюша защитил диссертацию и получил предложение стать руководителем лаборатории функциональной диагностики в Институте хирургии им. Вишневского. Но ему, думаю, справедливо не нравились порядки в советских медицинских учреждениях, априорно нравились американские, и он хотел уехать в Америку.) Галя не занималась английским после школы, но то, что она учила, было всегда надежно, она спокойно прошла интервью, и ей сразу предложили приступить к работе. Андрюше пришлось в Америке очень трудно (так как приехал, не зная английского), но он преодолел все и стал анестезиологом высокой квалификации, а Галя — старшим научным сотрудником, молекулярным биологом в биотехнологической компании. Их дочка Маша окончила Бостонский университет и работала менеджером в фирме, разрабатывающей программы для определения доз лекарств, используемых при лечении онкологических заболеваний. Она вышла замуж, ее муж Майк — инженер-менеджер компании, конструирующей роботов, у них растут двое очень способных мальчиков.

В заключение я хочу сказать, что нам с мужем в жизни исключительно повезло: мы прожили вместе интересную, насыщенную разными событиями жизнь. У нас две замечательные дочки, которые ежедневно звонят по телефону (Галочка — из Бостона, Леночка — из Москвы). Маша звонит из Бостона, а Анюта из Оксфорда. Все члены нашей семьи, находящиеся в Москве, как правило, по пятницам встречались за столом у Лены. Галя и Андрюша навещали нас дважды в году, а мы ездили на месяц к ним в гости в Бостон. Теперь мы все, независимо от места жизни, общаемся в пятницу или в субботу по зуму.

Все три внучки и четыре правнука только радуют меня. Мне немного мешает жить лишь один из моих недостатков, который труден всем моим взрослым детям, — это постоянное за них беспокойство. Но это оттого, что я их всех очень люблю.