Я продолжал работать, перейдя в лабораторию Е. Е. Погосянц по опухолевым штаммам. Мы должны были поддерживать линии разных опухолевых клеток путем трансплантации их на животных и передавать эти линии другим лабораториям для опытов. Е. Е. предложила мне заняться гетеротрансплантацией опухолей человека на животных, воспроизведя результаты, опубликованные Хелен Тулен в США. Я пытался это сделать, но работа не пошла, главным образом из-за трудностей получения опухолей человека из клиники. Я занялся более привычным изучением реакций соединительной ткани на трансплантацию опухолей крыса-мышь и мышь-крыса.

В институте, между тем, медленно происходили коренные изменения. АМН, организуя институт, заполнила его, еще до смерти Сталина, лабораториями разных жуликов и сумасшедших, называвшихся «новаторами». Были совсем уж курьезные примеры. Например, один из этих «ученых» предлагал лечить опухоли экстрактами из фекалий лошадей. Для этого лошади должны были быть молодыми, и фекалии исключительно свежими. Для этого рекомендовалось идти на рынки, куда колхозники привозили продукты на лошадях. В народе этот препарат называли в шутку «г…м молодой кобылы». Самыми крупными были лаборатории Глейзера и Невядомского. История их весьма любопытна. Илья Глейзер был фельдшером в Ташкенте. В свободное время он пытался делать опыты, приготавливая вакцины против рака. Когда началась война, его мобилизовали, а жена его, тоже фельдшер, продолжала работать на том же месте. Во время войны Глейзер добыл справку о своей гибели и послал ее в Ташкент. Став «холостым», он женился на молодой и очень красивой узбечке (я ее видел!) и вернулся с ней в другой район Узбекистана. Одновременно он написал трактат, изложив свой опыт вакцинотерапии опухолей, и послал его Министру здравоохранения СССР, генералу Смирнову. Смирнов во время войны руководил всей медицинской службой вооруженных сил, и, говорят, делал это очень успешно. Он познакомился с рукописью Глейзера, она ему очень понравилась, и он приказал секретно доставить автора в министерство. Как рассказывал сам Глейзер, за ним приехала машина из соответствующего ведомства Ташкента, из нее вышли военные и спросили: «Вы Глейзер?» «Я, дрожа, ответил „да“. Меня посадили в машину и повезли, не говоря о назначении. Только убедившись, что мы не едем в МГБ Ташкента, я несколько успокоился. Меня посадили в самолет и, ничего не объясняя, привезли в Москву, где опять, не говоря ни слова, привели в кабинет министра». «Ты Глейзер? — спросил генерал в роскошной форме. — Твоя работа гениальна. Я ее прочел. Сколько тебе надо сотрудников? 70 хватит?» И Глейзер стал руководителем одного из отделов нашего института.

Его отдел, как и весь институт, помещался на 3-й Мещанской в пустующем корпусе, где раньше была недавно закрытая лаборатория Клюевой и Роскина, которые безуспешно пытались лечить рак. Отдел Глейзера имел более высокую степень секретности, чем другие лаборатории института — у входа был пост, где майор КГБ повторно проверял пропуска. Сотрудники других отделов туда хода не имели. Набранные по указанию Глейзера сотрудники трудились, производя трансплантации опухолей Брауна-Пирса кроликам, а потом вводили им вакцину. Время от времени приезжали комиссии из министерства, и им показывали «результаты» опытов: в контроле по брюшине кроликов вырастали опухолевые узлы, а после введения вакцины эти узлы исчезали. Комиссии из высоких чиновников писали восторженные заключения, и работа продолжалась. Однако не учли одного: переведенный из Горького и ставший директором института молодой хирург Н. Н. Блохин не знал экспериментальной онкологии, но оказался умнейшим, очень способным человеком. Он назначил внутреннюю комиссию по проверке работы Глейзера из числа сотрудников института. Председателем комиссии была Е. Шамаева, бывшая фронтовичка и честнейший человек. Эта комиссия проверяла результаты Глейзера, и сначала все шло хорошо: после вакцинации у кроликов узлы исчезали. И тем не менее что-то показалось подозрительным, и Шамаева настояла на том, чтобы члены комиссии дежурили в виварии Глейзера круглосуточно. Тут-то все и выяснилось: оказалось, что ночью сотрудники Глейзера с особо секретными пропусками проходили в отдел и меняли местами клетки с контрольными и вакцинированными животными. Члены комиссии все это зарегистрировали, и Глейзер был вскоре уволен после обсуждения результатов комиссии на парткоме.

Однако на этом история Глейзера не кончается. У него вне института нашелся покровитель — академик Бакулев, который ему поверил и взял в свой институт для продолжения «ценнейших» работ. В «Медицинском работнике» поместили статью о том, как Н. Н. Блохин травит талантливого молодого ученого. Конец истории был уже совсем в духе «Золотого теленка». Брошенная жена Глейзера, будучи фельдшером, читала газету «Медицинский работник». Прочтя соответствующую статью, она быстро поняла, что речь идет о ее «погибшем» муже. Она немедленно отправилась в Москву, в АМН, и стала искать Глейзера. Найдя его и узнав, что он имеет еще и молодую жену, она написала в Президиум АМН обо всем: и о двоеженстве, и о том, что у него не было врачебного диплома. В то время двоеженство считалось большим преступлением. Глейзер с позором был изгнан из АМН. Я потом спрашивал у Блохина, какова его дальнейшая судьба. Н. Н. сказал, что он не знает точно, но, кажется, его устроили завхозом в каком-то санатории.

Вторая история касалась лаборатории М. М. Невядомского. Этот, к тому времени уже пожилой джентльмен, был до конца 20-х годов нормальным профессором-терапевтом. Но затем он решил обратиться к теории и создал фантастическую концепцию о том, что все опухоли состоят из клеток особых паразитов, а не из клеток организма, носителя опухоли. Этой теории никто из ученых, конечно, не поверил, поскольку известны бесчисленные данные о малигнизации нормальных клеток организма в эксперименте и в клинике. Однако Невядомский в полном одиночестве настаивал на своем, а когда настала пора «мичуринской биологии», он срочно присоединился к ней и в 1952 году даже напечатал книжку о своей концепции. При создании ИЭПиТРа ему дали лабораторию. Блохин, ставший директором института, поставил на Ученом совете доклад Невядомского — и его теорию, естественно, никто не поддержал. Несколько солидных ученых, например тот же Ларионов, высказались против концепции Невядомского. Я тоже решил впервые выступить на Ученом совете — и излагал школьные истины о генезе опухоли. Вскоре лаборатория Невядомского была закрыта.

Более сложной была борьба вокруг «учения» Ольги Борисовны Лепешинской. Это была старая большевичка, которая вместе с мужем находилась в сибирской ссылке одновременно с Лениным. После революции она занялась биологией и, окончив какие-то курсы, создала учение о том, что новые клетки возникают не путем деления предшествующих клеток, а создаются путем конденсации из бесформенного полужидкого «живого вещества». Многие патологи, например академик И. В. Давыдовский, поспешили выступить в поддержку теории Лепешинской. Развивая свою теорию, Лепешинская предложила «омолаживать» организм человека при помощи содовых ванн, якобы сдвигавших кислотность тканей. «Теории» Лепешинской вошли во все планы Медицинской академии, но… в 53-м году умер Сталин — и, когда было устроено обсуждение результатов этой деятельности, атмосфера стала уже совершенно иной. Академики разных отделений АМН об итогах этих работ по «живому веществу» даже не упоминали. Тогда выступила сама Ольга Борисовна. Она зачитала все разделы плана трехлетней давности, где говорилось о важности работ по «живому веществу». Академики, авторы этих планов, присутствовали на заседании, но сидели в мрачном молчании и ничем Лепешинскую не поддержали. Когда она закончила, раздались бурные аплодисменты присутствующих. Каюсь, я тоже похлопал, отметив мужество Ольги Борисовны. Однако вопрос о «живом веществе» больше не возникал. В общем, положение дел в АМН и в нашем институте постепенно менялось. Сам Блохин после беседы с Микояном был неожиданно выдвинут и выбран Президентом АМН.

После этих выборов Блохин вызвал меня и предложил стать в Онкоцентре его заместителем по научной работе. Я долго отнекивался, но, в конце концов, согласился временно занять это место, оговорив, что в конце двухлетнего срока я имею право отказаться от этой должности. Мой опыт заместителя директора был не очень удачен. Я стал приглашать на работу в экспериментальную часть института своих талантливых, по моему мнению, знакомых: Г. Свет-Молдавского, Г. И. Дейчман и некоторых других. Вскоре выяснилось, что каждый из приглашенных считает себя недооцененным и настаивает на расширении площади и штатов своей лаборатории. Все это происходило на фоне конфликтов с общественными организациями института, т. к. я предложил проводить партийные и профсоюзные собрания в нерабочее время. Кто-нибудь другой, будучи более опытным дипломатом, легко бы уладил эти конфликты, но я упрямо настаивал в каждом случае на своем. Я хотел заставить всех работать. В результате, в один прекрасный день я пришел к Блохину и напомнил ему о его обещании освободить меня от административной должности. Он согласился, и я почувствовал, что он делает это с облегчением. Так закончилась моя административная «карьера», и я остался заведующим лабораторией.

Изменению моих устремлений сильно способствовало знакомство с И. М. Гельфандом, о котором следует рассказать особо.

И. М. Гельфанд, крупнейший математик, лауреат многих премий и член целого ряда зарубежных академий, переживал огромную трагедию: его младший сын заболел лейкозом, и отец, обойдя всех российских и иностранных врачей, не мог найти действенной терапии. Кроме обычных врачебных попыток, И. М. собрал семинар специалистов-биологов, куда он индивидуально отбирал самых надежных и знающих исследователей Москвы. Мой друг Саша Фриденштейн посоветовал ему пригласить меня, но И. М., узнав, что я — зам. директора института, возразил: «Администраторы нам не нужны». Все же И. М. согласился встретиться со мной. Когда Фриденштейн передал мне приглашение придти к Гельфанду домой, я тоже стал возражать: «Я знаю о трагедии с сыном Гельфанда, но ничем помочь не могу. Зачем же мы будем морочить друг другу голову?» Теперь уже Гельфанд позвонил мне домой и сказал, что ему просто интересно со мной встретиться. Я согласился и в назначенный срок приехал в его квартиру на Ленинском проспекте. Мы проговорили около трех часов, и И. М. сразу очень мне понравился. Он задавал нетривиальные вопросы и объяснил, что семинар не имеет узкоприкладного характера. Просто он хочет больше знать о биологии. Я рассказал ему о том, что такое опухоль и что такое фаза прогрессии опухоли. Он пригласил меня на семинар, и я согласился. Семинар, проходивший тогда в Институте биофизики, являл собой колоритное зрелище: человек 30 участников, большинство из которых было мне знакомо, составляли группу наиболее знающих биологов среднего возраста. Увидев меня в аудитории, И. М. Гельфанд немедленно вытащил меня и попросил рассказать всем о прогрессии, что я и сделал. С тех пор я был принят в семинар без официальных процедур и посещал его более десяти лет, пока Гельфанд был в Москве.

Семинар, по моему мнению, был исключительно успешен, поскольку на нем провозглашались и обсуждались неофициальные мнения о новостях клеточной и молекулярной биологии, отечественных и зарубежных. В состав семинара входили знаменитые фигуры: профессора Спирин, Скулачев, Абелев, Нейфах-старший, Чертков, Фриденштейн, А. И. Воробьев, Гурвич и другие, а также молодые биологи из разных лабораторий. Позднее я привел на семинар Свет-Молдавского. На семинаре мы делали доклады о своих работах или о литературных данных. Гельфанд, прослушав чей-нибудь доклад, обычно просил одного из участников семинара повторить кратко и четко суть доклада. «Он что-нибудь сказал?», — был его традиционный вопрос. Чаще всего обязанность давать такой разъясняющий комментарий доставалась Нейфаху-младшему или мне. В общем, семинар сыграл уникальную роль в обучении участников ясному и четкому мышлению. Некоторые не выдерживали этот стиль семинара: отсутствие «научного этикета» принимали за грубость руководителя и покидали семинар. Но основная часть участников сохранялась до тех пор, пока Гельфанд не уехал в Америку.

Характер Гельфанда был непростым: в общении с академиками-математиками он также часто резал «правду-матку», не стесняясь никого. Поэтому его несколько раз проваливали на выборах в действительные члены Академии. Он был членом-корреспондентом РАН, куда его выбрали рано при содействии группы Келдыша, где он тогда активно работал. Другим поддерживающим Гельфанда академиком был тогдашний ректор МГУ И. П. Петровский, человек очень порядочный и достойный, но общего положения вещей это не меняло. Ситуация с выборами Гельфанда в академики была одиозной и в конце концов его все-таки выбрали в действительные члены РАН. В это время Гельфанд развелся с женой, матерью двух его сыновей, Сергея и Володи, и покойного Саши. После многих неудачных попыток найти новую молодую жену И. М. женился на аспирантке-математике из Киева, которая была моложе его на 38 лет. У них родилась дочь, которую он безумно любил. Страх за судьбу дочери был, по-видимому, одной из причин его отъезда в Америку, где он прожил 20 лет. Вначале он работал в Гарварде, но затем с помощью его ученика Д. Каждана перевелся в Ратгерский университет в штате Нью-Джерси, где получил постоянное место профессора математического департамента.

Через некоторое время И. М. договорился с руководителем биологического департамента X. Федером о нашей совместной работе, и я со своими сотрудницами (сначала с И. Тинт, а затем с Н. Глушанковой) ежегодно приезжал на два-три месяца для совместных экспериментов. За работу в лаборатории я получал от американцев небольшую сумму и авиабилет, но зато они оплачивали некоторые реактивы и приборы, необходимые для работы в Москве. В Ратгерсе, благодаря усилиям Ольги Фуксон, работавшей в биологической лаборатории этого университета, у нас появились аспиранты — биологи из России и Украины М. Крендель и Т. Омельченко, переехавшие в Америку. Они сделали и защитили хорошие диссертации и сейчас ведут самостоятельную работу в американских университетах. Когда я приезжал в Америку, мы всегда встречались и вместе обсуждали их деятельность.

В те годы (1990–2000-е) меня приглашали с лекциями в некоторые американские университеты. Я побывал, в частности, в Северной Каролине у профессора А. Харриса. На меня сильное впечатление произвела оригинальность его размышлений о механизмах эмбриогенеза. Альберт Харрис был очень приятным человеком и оригинальным ученым со своими взглядами и моделями клеточной динамики. Мы с ним подружились в США, а потом продолжили общение в Москве и Питере. Я не раз бывал у Харриса дома, и они с женой много раз возили меня на берег Атлантики, показывая тамошние виды. Впоследствии я пригласил Харриса в Москву и Санкт-Петербург, где он выступал с лекциями, побывал в нашей лаборатории и у нас дома.

В последние годы своей жизни И. М. работал в основном дома, а я, когда приезжал в США, ежедневно ездил для обсуждения работы к нему домой. В общем, эти годы прошли в основном в поездках между Москвой, Бостоном и Нью-Джерси (Ратгерсом).

Совместные работы с Гельфандом были важны нам обоим и позволили сформулировать важнейшее общее положение об основной функции цитоскелета: цитоскелет и, в первую очередь, система микротрубочек ответственны за динамическую стабилизацию организации клетки. При этом система микротрубочек и неразрывно связанная с ней система центриолей ответственна за расположение и организацию актин-миозиновых компонентов цитоскелета, которые, осуществляя натяжение, контролируют рост и деградацию фокальных адгезий. Эти адгезии, связанные с внеклеточным матриксом, непосредственно ответственны за форму клетки, образование отростков и направленные движения.

В Америке мы очень подружились с семьей биологов из Москвы — Олей Фуксон и Шурой Кистером. Ольга в Москве работала с М. Беркенблитом, который сотрудничал с Гельфандом, а его жена, Елена Глаголева, в Москве писала с Гельфандом популярные книги по математике для школьников. Они тоже приезжали несколько раз на два месяца в Ратгерс, где Беркенблит ставил биологические опыты, а Лена Глаголева вместе с Гельфандом переводила их книжки для школьников на английский язык. Ольга Фуксон всегда была и, естественно, остается очень добрым и активным человеком и всегда помогала в устройстве всем приезжавшим в Америку, в частности нам. Шура Кистер работал с Гельфандом по регуляции синтеза белка, и их совместные работы публиковались в американских журналах. Оля и Шура до конца жизни Гельфанда проявляли действенную заботу о нем. Их дом в Нью-Брансвике находился недалеко от дома Гельфанда, и Шура бывал у И. М. почти ежедневно.

Из записок Элины Наумовны Васильевой

Для Юры в отношениях с разными людьми чрезвычайно важной была активность и успешность их научной деятельности и наличие других общих интересов: любовь к литературе, особенно к поэзии, к музыке, вообще к искусству.

Мне тоже нравились люди с разнообразными интересами, но для меня были важнее их человеческие качества. И тут у нас иногда возникали проблемы.

И. М. Гельфанд был, несомненно, гениальным человеком и не только математиком. С ним и его женой Зорей Яковлевной я познакомилась в его доме, куда все знакомые приехали после похорон их сына Саши. Тогда меня поразила невероятная душевная стойкость: не их утешали в этом ужасном горе, а они. Спустя некоторое время я получила от И. М. предложение ходить на семинар вольнослушателем и стала одним из его членов. Я мало понимала серьезные доклады умных биологов, но мне там было интересно. Однако через некоторое время я поняла, что отрицательные эмоции, которые я там испытывала, превалировали над интересом. И. М., несомненно, преследовал благую цель: научить биологов делать четкие доклады, построенные на основе математической логики, и без воды. Это умели делать единицы, остальных он подвергал унизительному воспитанию. Наблюдать это для меня было невыносимо, и я перестала ходить на семинар. То же сделали и некоторые другие «семинаристы», которым там, безусловно, было и интересно, и полезно. Одним из них был Лева Фонталин, с которым мы поддерживали семейные отношения, пока он не уехал с женой в Израиль.

Гельфанд с Ю. М. довольно часто занимались биологией (И. М. упорно учился), и мы вместе бывали у них дома и на даче. Я видела, как Гельфанд, помимо биологии, осваивает английский и музыку. Ему удавалось все. И еще оставалось время на шефство над 2-й математической школой, ее преподавателями и учениками, в том числе нашей Леной. В то время еврейским детям, даже талантливым, было очень трудно поступить в университет. Руководитель одного из классов 2-й школы в характеристике, которая была необходимым документом при поступлении в институт, написал, что выпускник его класса не занимался общественной работой. Учитель это написал, не понимая, что ставит крест на поступлении в университет. И. М. пришлось объяснить преподавателю, что подобная объективность в тех условиях неуместна.

И это не все. И. М. очень часто помогал людям, нуждавшимся в медицинской помощи. Он мог свернуть горы, чтобы найти нужного специалиста. И за это ему можно было простить многое. О семейных проблемах Гельфанда я здесь писать не хочу.

Ю. М. был для него в то время, наверное, и потом, самым близким человеком, и мы вдвоем часто приезжали для занятий в Перхушково, где была дача Гельфанда. Эти дружеские и рабочие отношения с И. М. продолжались и после того, как Гельфанд с новой семьей уехал в Америку. В Ратгерском университете он руководил математическим департаментом. У Юры в этом же университете были аспиранты-биологи, и он там с ними интенсивно работал по два-три месяца ежегодно до окончания срока их аспирантуры. И. М. обычно принимал активное участие в обсуждении полученных ими результатов.

Мы приезжали к И. М. в Нью-Брансвик, где был его дом, и после того, как Гельфанд перестал работать в университете. Наша дочь Лена с детства и всю жизнь была очень близка с И. М. Бывая на конференциях в Америке, она всегда навещала Гельфанда. Во время их последней встречи, незадолго до смерти И. М., он передал очень трогательное видеописьмо Юре. Сохранилась и их общая с Леной фотография этих дней.

Зоря Яковлевна уехала в Чикаго вместе с сыном Володей и до конца жизни Гельфанда интересовалась его судьбой.

В 1957 году Блохин был в Англии и договорился с Александром Хеддоу, директором института Честер-Бетти в Лондоне, о стажировке в его институте четырех сотрудников Онкоцентра. Я был одним из них. Я прилетел в Лондон в декабре 1957 года. В зале прилета меня встретил красивый высокий человек — он представился директором института Честер-Бетти. К своему удивлению, я хорошо понимал его английский, а он в основном понимал мои ответы. Он отвез меня в отель «Рембрандт», где для меня был заказан номер. Я сразу лег спать — был поздний вечер, и усталость меня сморила.

На следующее утро Хеддоу ждал меня в машине у входа в отель и отвез в институт. Там он показал мне мой рабочий стол, а когда к одиннадцати все сотрудники собрались для утреннего чая или кофе, Хеддоу меня им представил. Он заметил, что удивлен моему английскому и знанию работ их института. Я сказал, что самыми выдающимися их работами я считаю исследования Фулдса о прогрессии опухолей, это новое и очень важное понятие, о котором я ранее ничего не знал. Хеддоу ответил, что Фулде болеет и живет за городом, но он организует мне встречу с ним. «Познакомьтесь и с другими, — добавил он, — у нас много интересных работ». После этого я был оставлен один на своем рабочем месте, а ко мне стали подходить для знакомства разные сотрудники института. Все с любопытством беседовали со мной и были удивлены тем, что я оказался не полным невеждой. Например, один из сотрудников (кажется, Ревелл) начал мне рассказывать, что в клетке есть ядро, и когда я добавил, что в ядре есть ядрышко, а в ядрышке, как некоторые считают, — ядрышечко, то он очень удивился моей эрудиции. «Ведь из России больше сообщают о Лысенко и о том, что хромосом вовсе нет». Я ответил, что Лысенко — шарлатан, и его карьера, сильно повредившая советской биологии, близится к закату. После этого мы подружились, и он мне подробно рассказал о своих работах по индивидуальности хромосом.

Ревелл был страстным коммунистом. Вторым таким же политическим активистом был химик Дэвис. Я не охлаждал их пыл, но сказал, что они сами, я надеюсь, приедут в СССР и увидят все своими глазами. Хеддоу не забывал меня и показывал интересные места в Лондоне. В частности, он возил меня в Палату общин и в Палату лордов в парламенте. В Палате общин я видел Черчилля, который сидел на своем месте в углу и дремал; однако, когда началась шумная и бурная дискуссия, вызванная какими-то перерасходами, Черчилль поднял голову, глаза его блеснули, и он начал внимательно слушать. В Палате лордов все шло гораздо тише: члены Палаты дремали все заседание. Один из членов Палаты лордов, знакомый Хеддоу, водил нас на завтрак в столовую Палаты и объяснял, что как раз передо мной он так же принимал Булганина. Когда я уезжал домой, Хеддоу подарил мне несколько огромных томов сочинений института Честер-Бетти. Позже, уже в Москве, я получил два тома монографии Фулдса «Неопластическое развитие», где, в частности, были упомянуты и мои работы.

Летом следующего года в Москве открылся Международный противораковый конгресс. Председателем предыдущего конгресса был Хеддоу, поэтому он открывал московский конгресс и передавал председательство выбранному ранее Блохину. Сотрудники Онкоцентра, побывавшие в Англии, устроили для Хеддоу ужин перед открытием конгресса в ресторане «Арагви». Во время ужина один из посетителей ресторана, грузин, сняв ботинки, стал танцевать грузинский танец. Хеддоу попросил Наталью Переводчикову передать этому грузину приглашение приехать в Лондон и поступить на работу в институт Честер-Бетти. «Этот грузин обладает самым редким для ученого качеством — независимостью мысли», — сказал он. На следующий день Хеддоу открывал конгресс в Кремлевском дворце. Он похвалил нового президента конгресса Блохина и вспомнил присланных ему Блохиным российских ученых, дав каждому подробную характеристику. Обо мне Хеддоу сказал, что я знаю работы института Честер-Бетти лучше, чем он сам.

В 1962–63 гг. я провел четыре месяца в Америке, в лаборатории Харольда Стюарта в Национальном институте рака в Бетесде. Это была замечательная классическая патологоанатомическая лаборатория с богатейшей коллекцией препаратов экспериментальных опухолей самых различных типов, которые им присылали со всех концов США. Руководитель лаборатории Харольд Стюарт был образцовым примером американского аристократа, высокообразованного и знающего свою специальность — патологию опухоли и общие онкологические проблемы. Я договорился с ним, что займусь изучением всей этой коллекции, что я и делал в течение трех месяцев. Старший научный сотрудник лаборатории Тельма Данн была крупнейшим специалистом по экспериментальным опухолям молочной железы. Она подробно демонстрировала мне свою большую коллекцию этих новообразований. Вообще в лаборатории была исключительно доброжелательная и приятная атмосфера взаимного уважения и желания помочь друг другу. Ко мне Стюарт относился более чем внимательно. Я привез в Бетесду рукописи двух статей, подготовленных мной вместе с Н. Т. Райхлиным и другими сотрудниками нашего московского института. В этих статьях мы подробно описали морфологию предопухолевых изменений при экспериментальном канцерогенезе, вызванном канцерогенным углеводородом, диметилбензантраценом или инертной полиэтиленовой пластинкой. После редактирования английского перевода сотрудниками лаборатории Стюарта обе статьи были напечатаны в журнале Национального института рака. Последний месяц моего пребывания в США был занят поездками по интересовавшим меня лабораториям в разных концах страны. Я побывал в лабораториях Нью-Йорка, Баффало, Чикаго, Лос-Анджелеса и Сан-Диего. Везде я делал доклады о наших работах и подробно знакомился с деятельностью ведущих американских онкологов.

Когда я вернулся в Москву, то, как и полагалось, написал огромный, на 80 страницах, отчет о работах тех лабораторий, которые я посетил в США. У меня взяли в Минздраве мой отчет и предложили пройти в соседнюю комнату, где особый сотрудник попросил меня написать на двух-трех страницах дополнительный отчет для отдела внешних сношений. Здесь меня заело. Я понял, о чем идет речь. «Я же подал отчет в соседней комнате». «Нам нужен другой отчет, — сказал мне этот сотрудник, — за вашей отдельной подписью». Тут меня осенило: меня хотели сделать штатным осведомителем особого отдела. Я, сославшись на усталость после длительной поездки, отказался. Результатом отказа в сотрудничестве была полная блокада моих поездок за рубеж, в том числе на конгрессы и конференции на протяжении 15 лет — даже в соцстраны. Лишь в начале 90-х, когда ограничения на поездки были почти полностью сняты, я смог посетить еще раз США, где увиделся опять с Харольдом Стюартом — он был уже очень болен и не работал. Он вспоминал с удовольствием свой отдел, коллектив. «Хороший был отдел», — сказал он мне, и я охотно с ним согласился. Вскоре после моего визита X. Стюарт скончался.

После снятия «блокады» я посетил несколько европейских стран: Чехию, Словакию, Венгрию; был на конференции в Норвегии, где активно общался с Джорджем Клейном и его женой, Евой Клейн — самыми крупными шведскими онкологами-экспериментаторами. Там я встретился также с китайским другом, онкологом У Минем — когда-то он работал у нас в Москве, и я помог ему тогда защитить докторскую диссертацию. От У Миня я узнал, что наша совместная с Гельфандом книга «Нормальные и неопластические клетки в культуре» переведена на китайский язык, и через некоторое время я получил от него эту книгу.

В Москве у меня в лаборатории и дома бывали многие английские и американские друзья, например Аберкромби, Данн, Кертис и др. Майкл Аберкромби был самым крупным клеточным биологом Великобритании, автором понятия «контактное торможение движения». Прочитав мою работу о заживлении раны в монослое, он предложил Оргкомитету эмбриологической конференции, которая тогда готовилась в Москве, поставить мой программный доклад. В Москве в Оргкомитете этому очень удивились: я не числился среди эмбриологов, — но все же доклад в программу включили. В докладе я подробно рассказал о разрушении микротрубочек антитубулинами — агентами, снимающими поляризацию движений и направление роста клеток, в том числе направленные расхождения митотических хромосом в метафазе митоза. Доклад, по-видимому, понравился, и Аберкромби предложил мне напечатать эту работу в журнале, который он редактировал. Я отправил им статью, и она стала широкоцитируемой в мировой литературе. Аберкромби еще раз специально приезжал в Москву и подробно знакомился с нашей работой.

В 1963 году, во время моей командировки в Америку, благодаря усилиям И. Г. Петровского, ректора МГУ, и с подачи Гельфанда на биофаке была организована кафедра вирусологии, где профессорами-совместителями были назначены Абелев, Агол и я. Возглавлял кафедру ученик Белозерского И. Атабеков. В мои обязанности на кафедре, помимо руководства сотрудниками, входило чтение курса лекций по биологии раковой клетки и ведение студенческого семинара. В группе, организованной при кафедре, стали совместно с нами (Гельфандом и мной) работать некоторые сотрудники лаборатории (Иванова, Домнина, Фетисова, Плетюшкина). В лабораторию была также зачислена А. Серпинская, окончившая кафедру вирусологии. С мехмата МГУ к нам в группу перешли четыре студента-математика, которые увлеклись клеточной биологией: В. Гельфанд (сын И. М.), Л. Марголис, А. Бершадский и В. Розенблат. В то время зачислить в аспирантуру сразу четверых, имеющих иудейское происхождение, было трудно. Помог авторитет И. М. Гельфанда. По его просьбе Институт океанологии АН СССР взял в аспирантуру Л. Марголиса и В. Розенблата, и при этом Марголис работал с нашей группой и во время аспирантуры, и после ее окончания. В. Гельфанд и А. Бершадский были в аспирантуре у Спирина.

Все работали очень успешно и защитили кандидатские диссертации по биологии, а Марголис, Гельфанд и Бершадский стали затем докторами биологических наук и продолжали исследования в области клеточной биологии. Они достигли высокого профессионального уровня и могли бы сами руководить лабораториями, но возможности в России не нашлось, и в результате А. Бершадский уехал в Израиль, а В. Гельфанд, Л. Марголис и В. Розенблат — в США. Спустя некоторое время в Америку переехали и другие мои сотрудники и ученики: А. Нейфах-младший, А. Любимов, Г. Банников, С. Трояновский, Т. Свиткина, А. Серпинская, И. Тинт, Л. Лясс, Ю. Ровенский. В Израиль уехала и наша сотрудница И. Славная. Большинство моих уехавших учеников очень востребованы — так, в Национальном институте здоровья в Вашингтоне весьма успешно работает Л. Марголис. Недавно он вместе с моей дочерью Еленой, московским кардиологом, получил большой российский грант. В Чикаго стали руководителями лабораторий в университете В. Гельфанд, Т. Свиткина, С. Трояновский и Л. Лясс. А. Любимов — профессор университета в Лос-Анджелесе и занимает должность директора Глазной программы Института регенеративной медицины.

А. Бершадский руководит лабораторией в Институте Вейцмана в Израиле, а также лабораторией в Сингапуре.

Все они по-прежнему контактируют друг с другом и с нами. Приезжая в Москву, делают доклады в лаборатории и бывают у нас дома. К великому сожалению, в Америке от тяжелых болезней скончались Шурик Нейфах и Гриша Банников. И в Москве ушли из жизни некоторые мои близкие друзья и сотрудники: скромнейший и надежнейший Вадим Иванович Самойлов, Ося Чертков, старший Саша Нейфах, Саша Фриденштейн, Игорь Абелев, Галя Дейчман. Остались единицы… Из них хочу упомянуть Вадима Агола и Горика Дворкина. А. А. Ставровская из-за болезни редко бывает в лаборатории, но работает дома и часто общается со мной по телефону.

В Москве лаборатория несколько сократилась, но остались активно работающие сотрудники, в том числе О. Иванова и Л. Домнина в МГУ в Онкоцентре — Н. Глушанкова и А. Александрова, защитившие докторские диссертации. Появились и молодые сотрудники, бывшие аспиранты лаборатории и студенты МГУ Таким образом, сохраняется большая группа в Москве и за границей, продолжающая работу по ранним механизмам нормального морфогенеза и этапов опухолевой трансформации. К сожалению, мое личное участие в экспериментах сильно ограничено травмой и заболеваниями, но я все-таки стараюсь делать, что могу. В общем, многое из замыслов осталось неосуществленным и, учитывая мой возраст, вряд ли осуществится, однако благодаря моей замечательной семье, в первую очередь моей жене, детям, внукам и правнукам, а также моим сотрудникам моя жизнь сложилась удачно, и я надеюсь еще что-либо узнать, а может быть, и сделать. Жизнь в микроокружении семьи и сотрудников лаборатории остается по-прежнему чрезвычайно интересной, тогда как другие ее грани становятся все более размытыми.

После смерти Блохина директором Онкоцентра стал Н. Н. Трапезников, а затем блестящий хирург М. И. Давыдов. Давыдов всегда относился ко мне очень хорошо и в марте этого, 2014 года по моей просьбе освободил меня от административной работы, переведя на должность главного научного сотрудника. Сейчас я работаю дома, но встречаюсь с сотрудниками лаборатории и стараюсь не терять с ними связи. Мой 85-летиий юбилей мы отметили в ресторане в очень приятной обстановке. Я получил много подарков, и особенно меня тронул подарок сотрудников лаборатории — каменная статуэтка рыбки, символ древней молчаливой мудрости.

В последние годы я очень мучаюсь от сравнительно редкого заболевания, называемого «нормотензивная гидроцефалия». Я жив и в сознании только благодаря моим дорогим родным и друзьям. Главную роль здесь, конечно, играла и играет моя жена Лина. Без повседневной ее поддержки в эти 63 года совместной жизни я бы не выдержал. Мы создали замечательное потомство, и прежде всего двух исключительных дочерей — Лену и Галю. Обе пошли по медицинской линии. Лена и ее второй муж стали ведущими терапевтами-кардиологами Москвы. Они много раз меня спасали в критические моменты моей болезни. Галя живет теперь в Бостоне, где тоже успешно работает в области прикладной молекулярной биологии. Ее муж Андрей стал там анестезиологом высокого уровня. Наши дети подарили нам трех внучек, а те — двух правнуков. Много внимания нам уделяет наша старшая внучка Надя, которая стала квалифицированным и успешным психологом и ведет групповые занятия с психологами в Москве, а также в Америке и других странах. Сейчас ее пригласили вести занятия в Лос-Анджелесе. Маша, дочь Гали, работает менеджером в Бостоне в фирме, разрабатывающей программы для лечения детей с онкологическими заболеваниями. Младшая дочь Лены, Анюта, учится на четвертом курсе мехмата МГУ и, как мне представляется, станет способным научным работником в области физиологии мозга. Один из моих правнуков, Даня, заканчивает математическую школу, стал победителем математической олимпиады им. Ломоносова и собирается заняться математикой, а второй, полугодовалый Сэм, пока лишь подает большие надежды.