В 1943 году я поступил на учебу в так называемый экстернат, где можно было за год пройти двухгодичный школьный курс. В экстернате я успешно сдал экзамены за 9-й и 10-й классы и весной 1944 года получил аттестат об окончании школы. Как отличник я был зачислен без экзаменов в Первый медицинский институт. Мужчин-студентов в институте было очень мало, и они, как правило, были инвалидами войны. В институте они стали видными деятелями в комитете комсомола и парткома, я же занимался в основном в студенческом научном обществе, которым руководил доцент И. А. Эскин. Помню первое экспериментальное задание — кастрировать кролика. Большая группа кружковцев разбиралась, где у этого кролика яички. В конце концов, пришел Эскин и сказал, что нам дали самку. В кружке и в группе ко мне относились с уважением, т. к. я интересовался биологией с детства и знал многое, незнакомое моим сокурсникам. Мне после двух курсов учебы дали повышенную (Сталинскую) стипендию.

В институте у нас были выдающиеся профессора: гистолог М. А. Барон великолепно читал и иллюстрировал свои лекции, профессор В. Н. Виноградов, несмотря на дефекты речи, замечательно делал на лекциях разборы больных, блестящие лекции по терапии читал А. Л. Мясников. Среди преподавателей тоже были прекрасные мастера: Владимир Иванович Яковлев заставлял студентов устраивать нетривиальные клинические разборы для установления диагноза у больного. Патологоанатом Серафима Александровна Бувайло разбирала гистологические препараты так, что это напоминало захватывающие детективы. Преподаватель кожных и венерических болезней А. Н. Дубинин вел занятия так, что студенты изучали каждый случай, как приключенческий роман. К примеру: в клинику поступило несколько женщин, которых, по-видимому, заразил один человек в определенной электричке; и тогда А. Н. отправил туда одну из наших студенток — чтобы она по описаниям потерпевших нашла виновного.

Я хотел работать в лаборатории по проблеме рака и на 3-м курсе обратился к Н. И. Лазареву, мужу нашей родственницы Т. А. Детлаф (я уже упоминал, что благодаря им заинтересовался биологией) с просьбой стать моим руководителем. Н. И. сказал, что он не имеет отдельной лаборатории и лучше он порекомендует меня Льву Манусовичу Шабаду, у которого была большая лаборатория в Институте нормальной и патологической морфологии. Шабад принял меня и направил к одной из сотрудниц, Фриме Машбиц, которая учила меня элементарным экспериментальным приемам. Вскоре я стал ставить опыты самостоятельно, а через два года смог отправить в журнал свою работу, напечатанную в первом номере нового журнала «Вопросы онкологии». Через 50 лет я получил от редколлегии просьбу напечатать в этом журнале свою последнюю работу в связи с его 50-летним юбилеем. Обе работы, первая и последняя, были напечатаны в этом юбилейном номере.

За год до того, как я окончил институт, Шабад послал заявку в АМН, чтобы меня направили в аспирантуру к нему в лабораторию. Все развивалось нормально, но для подкрепления заявки Л. М. пошел со мной в Академию к вице-президенту АМН Алексею Ивановичу Абрикосову. Перед походом я признался Л. М., что Абрикосов — мой родственник, двоюродный брат мамы. Шабад очень удивился и спросил, почему я раньше об этом не говорил. Мой ответ был очевидным: я не хотел пользоваться блатом.

Когда мы пришли к Абрикосову, Л. М. сказал, что у него есть очень способный студент, которого он хочет оставить в аспирантуре: «Вот только я никак не мог понять, кого этот студент мне напоминает, и только на днях, когда узнал, что он — ваш племянник, я понял, на кого он похож». А. И. вызвал начальника отдела кадров Академии, Зелова (известного антисемита и мракобеса), и сказал ему, что надо написать заявку в Первый мединститут, чтобы меня направили в аспирантуру в АМН. «Между прочим, он мой племянник», — добавил А. И., после чего Зелов немедленно согласился, и Шабад ушел успокоенный. Однако не все было кончено. Через несколько месяцев на комиссии по распределению мне выдали направление, предписывающее явиться в Министерство здравоохранения до 1 сентября 1949 года для получения дальнейших указаний. Я, естественно, забеспокоился и путем расспросов в институте узнал, что выпускников-отличников забирают для спецработы по атомному проекту. Я побежал к Шабаду. Он подумал несколько минут и спросил: «Когда вам велено явиться в министерство?» «До 1 сентября», — ответил я. «Советую вам исчезнуть из Москвы и на звонки не отвечать». Я так и сделал, уехал на дачу к тете Лизе. Мне несколько раз посылали открытки, но мама отвечала, что я уехал отдыхать после госэкзаменов и приеду к 1 сентября.

1 сентября я с трепетом пошел в министерство. В указанной мне комнате сотрудник поинтересовался, почему явился так поздно. «У меня предписание явиться 1 сентября, что я и сделал». «Да, но мы уже набрали нужный лимит, и я не знаю, куда вас пристроить». «Очень сожалею. Но на крайний случай у меня есть вторая заявка от АМН», — сказал я. Чиновник на первой заявке радостно написал резолюцию: «Ю. М. Васильев направлен в аспирантуру в АМН». Когда я явился с резолюцией к Шабаду, он сказал: «Все отлично. Когда посылают массово куда-нибудь, всегда запрашивают на всякий случай несколько людей сверх лимита». Он послал заявку в Академию, и я был принят в аспирантуру без беспокойств и конфликтов.

Я работал над диссертацией и через два года начал ее писать. Общее положение в биологии и медицине в это время продолжало медленно ухудшаться. Шабад был одним из возможных объектов псевдодискуссий о «передовых» и «реакционных» научных направлениях. Выработался определенный ритуал разоблачений вредных теорий. Сначала появлялась статья, обличающая буржуазное направление. Эта статья обсуждалась на Ученом совете института, а затем в Президиуме Академии медицинских наук, который выносил резолюцию об организационных мерах: чаще всего «вредную» лабораторию просто закрывали. Согласно этому ритуалу, стали искать возможных авторов статьи, разоблачающей Шабада. Один из них легко нашелся. Это был некто Резниченко, физиолог, который перед этим добровольно выступил со статьей, разоблачающей известного физиолога Анохина. В научной среде Резниченко называли «наемным убийцей». К сожалению для Резниченко, он ни слова не знал об онкологии, и после ряда проб он решил взять к себе более квалифицированного соавтора. Эту вакансию он предложил Н. И. Лазареву, который занимался теоретической онкологией. Явных результатов он не имел, а обиженное самолюбие жгло, и Лазарев согласился стать соавтором Резниченко. Я узнал об этом и пошел к Н. И., стараясь его отговорить. К сожалению, Н. И. решил твердо стоять на своем: никаких канцерогенных веществ нет, к раку приводят только нарушения развития. После нескольких неудачных попыток уговорить Н. И. не участвовать в этой статье, я рассказал дома обо всем маме. Она, больная, из дома не выходила, поэтому попросила приехать к ней бывшую жену Н. И. — Т. А. Детлаф. Мама объяснила ей, что речь идет не о научном споре, а об эпизоде в антисемитской кампании, которая тогда активно разгоралась. Т. А. согласилась с ней во всем и обещала поговорить с Лазаревым. Такой разговор состоялся, но положительных результатов не принес. Резниченко убедил Н. И., что никакого антисемитизма здесь нет, он разоблачает равно и русского Анохина, и еврея Шабада. После этого статья вышла в газете «Медицинский работник» под двумя фамилиями: Резниченко и Лазарева.

В институте было назначено обсуждение этой статьи на Ученом совете. За сутки до заседания Совета Шабад собрал всю лабораторию и сказал: «Я прошу завтра каждого высказаться по поводу статьи. Говорите то, что думаете: одобряете статью или не поддерживаете ее, но говорите каждый за себя, я на вас не давлю». В итоге на Совете высказались все сотрудники лаборатории, а также некоторые представители других лабораторий института. Замечательную речь произнес академик АМН Скворцов, специалист по патоморфологии детских болезней, который заведовал одной из лабораторий института. Он говорил на несколько устаревшем высокоинтеллигентном языке. Скворцов разъяснил общеизвестные данные о канцерогенных веществах и сказал, что авторы статьи просто не в курсе современной литературы. Почти все сотрудники лаборатории (Е. Пригожина, В. Гельштейн, А. Крашилина, Тюфанов и я) остро критиковали статью. Только Е. Е. Погосянц говорила о неверных взглядах Шабада, в частности, о том, что он недооценивает роль вирусов. Сам Шабад подробно говорил о роли канцерогенов во внешней среде в развитии рака легкого у человека. В те годы исследования о роли курения и загрязнений городского воздуха только-только начинались. Теперь практическое значение этих канцерогенов полностью подтверждено и стало основой профилактики рака во многих странах. Тогда уже эти данные произвели на всех большое впечатление. Резниченко и Лазарев что-то возражали невнятно, а директор Снякин говорил, что они только хотят поправить идеологию Шабада, а вовсе не собираются закрывать его работу. В общем, единогласное осуждение Шабада не состоялось. Хилую резолюцию о необходимости усилить идеологическую работу в лаборатории передали в Академию мед. наук.

В Академии не знали, что делать с такой резолюцией, и, в конце концов, решили перевести всю лабораторию из Москвы в Ленинградский институт онкологии, где дирекция сможет лучше контролировать работу Шабада. Однако большинство сотрудников по семейным и прочим обстоятельствам уезжать из Москвы не могли. В скрытой форме такая резолюция означала полное закрытие лаборатории. Я тоже не мог уехать из-за болезни мамы. Погосянц и Лазареву дали лаборатории в новом Институте экспериментальной патологии и терапии рака (ИЭПиТР), который тогда только создавался. Мне Погосянц предложила место младшего научного сотрудника в ее лаборатории. «Соглашайтесь, — сказал мне Лев Манусович, — я еще вернусь в Москву». Он всегда был оптимистом, но ему мало кто верил.

В 1952 году я тихо заканчивал аспирантуру и писал кандидатскую диссертацию о ранних стадиях изменений, вызываемых в соединительной ткани канцерогенными углеводородами. Аспирантура кончалась в сентябре 1952 года. Где-то в мае к Шабаду, который был еще в Москве, пришел Снякин и предупредил его, что моя диссертация должна быть подана и апробирована на Ученом совете института до 1 сентября — срока окончания аспирантуры. «Помогите ему, если надо», — лицемерно сказал Снякин. «Он сам справится», — ответил Л. М. Мы быстро поняли, что апробация моей диссертации — это еще одна попытка напасть на Шабада и его окружение. Рецензентом моей работы был назначен академик Смирнов, престарелый физиолог, который работал еще с И. П. Павловым и ничего не знал по онкологии. Вторым рецензентом стал Л. Ф. Ларионов, который был переведен в новый институт в Москве из Ленинграда. Ларионов и Шабад были однокашниками — они оба кончили аспирантуру в Ленинграде в лаборатории Шора. Как это бывает, между двумя однокашниками сложились не лучшие отношения: оба в прошлом критиковали друг друга, поэтому Снякин и компания были уверены, что Ларионов выступит против моей диссертации.

На апробации я изложил суть своей работы. Смирнов стал задавать мне критические вопросы, в частности, он спрашивал, как я диагностировал, что у подопытных крыс действительно развилась саркома. Я ответил, что во всех случаях опухоль исследовали микроскопически для подтверждения макроскопического диагноза. Смирнов сказал, что этого мало, что это — антипавловское вирховианство и надо было подождать, пока у животных разовьются изменения нервной и кровеносной системы. Вторым выступил Ларионов, он одобрил диссертацию и, сделав несколько мелких замечаний, предложил представить ее к защите. Таким образом, он, несмотря на былые разногласия с Шабадом, высказался как честный и объективный ученый. Директор Снякин в заключительном слове предложил мне доработать диссертацию в духе замечаний Смирнова. «Я надеюсь, — сказал он, — что вы с этим согласны». «Разумеется, нет, — взорвался я. — Ведь биопсия — общепринятый метод диагностики злокачественных новообразований. Если мы будем ждать, когда у больных разовьются изменения нервной системы или других органов, вряд ли кто-нибудь из таких больных доживет до операции, и одобрение рекомендаций Смирнова противоречило бы всем принципам клинической онкологии». В лагере Снякина наступило смятение, и в итоге диссертацию рекомендовали к защите без коренной переработки. «Вы были правы, — сказал Снякин после апробации, — с этим парнем лучше не связываться». «Я вас предупреждал», — ответил Шабад с улыбкой, он любил острую дискуссию. Диссертация была подана в Совет АМН, и мы стали ждать очереди на защиту. Однако скоро жизнь изменилась: 5 марта умер Сталин.