Святая Елизавета Венгерская

Контр-адмирал лорд Хорнблауэр, хоть именовался громко – главнокомандующий его величества кораблями и судами в Вест-Индии, – с официальным визитом в Новый Орлеан прибыл на его величества шхуне «Краб», имевшей на вооружении всего две шестифунтовые пушки и команду в шестнадцать человек, не считая сверхштатных.

Его британского величества генеральный консул в Новом Орлеане, мистер Клаудсли Худ, не преминул по сему поводу заметить:

– Решительно не ожидал встретиться с вашей милостью на столь маленьком судне.

Он огляделся. К пирсу, возле которого пришвартовался «Краб», консул подкатил в экипаже и о своем прибытии отправил возвестить ливрейного лакея, однако приветствовали его лишь двое боцманматов с дудками (ими оркестр «Краба» и ограничивался), а на шканцах поджидали, помимо самого адмирала, только флаг-адъютант и простой лейтенант – командир шхуны.

– Вынужденные обстоятельства, – пояснил Хорнблауэр. – Однако, если вы позволите проводить вас в каюту, я предложу вам все возможное гостеприимство моего временного флагмана.

Мистер Худ (трудно было бы придумать менее подходящее имя, ибо он был непомерно тучен – целая груда одутловатой плоти) втиснулся в кресло за столом в маленькой, уютно обставленной каюте и на предложение Хорнблауэра перекусить ответил, что уже завтракал, – видимо, сочтя, что на таком суденышке не могли приготовить ничего путного. Флаг-адъютант Джерард ненавязчиво примостился в уголке с карандашом и блокнотом на коленях. Хорнблауэр вернулся к начатому разговору.

– «Феба» ударило молнией у мыса Моран, – сказал он. – Я намеревался прибыть на нем. «Клоринда» чинится в доке. «Косуля» возле Кюрасао приглядывает за голландцами – они бойко продают оружие Венесуэле.

– Мне ли не знать! – отозвался Худ.

– Вот три мои фрегата, – продолжал Хорнблауэр. – Поскольку визит был объявлен заранее, я счел за лучшее прибыть хотя бы на шхуне.

– Как пали могучие! – процитировал мистер Худ. – Ваша милость, главнокомандующий, располагает лишь тремя фрегатами и полудюжиной шлюпов и шхун.

– Четырнадцатью шлюпами и шхунами, – уточнил Хорнблауэр. – Самые подходящие суда для здешних моих целей.

– Без сомнения, милорд, – отвечал Худ. – Но я помню дни, когда в распоряжении главнокомандующего была эскадра линейных кораблей.

– Так то во время войны, сэр. – Хорнблауэр вспомнил разговор с первым лордом Адмиралтейства накануне своего вступления в должность и добавил: – Палата общин скорее сгноит королевский флот на приколе, чем увеличит подоходный налог.

– Как бы то ни было, ваша милость здесь, – продолжал Худ. – Ваша милость обменялись салютами с фортом Сент-Филип?

– Выстрел на выстрел, согласно договоренности, о которой вы извещали в своей депеше.

– Прекрасно! – воскликнул Худ.

Сказать по правде, церемония получилась довольно нелепая. Вся команда «Краба» выстроилась по уставу вдоль борта, офицеры на шканцах застыли навытяжку, но «всей команды» осталось до смешного мало: четверо матросов заряжали пушку для салюта, один стоял у сигнального фала и один – у штурвала. К тому же лило как из ведра – парадный мундир на Хорнблауэре промок и обвис.

– Ваша милость воспользовались услугами парового буксира?

– О да, клянусь Богом! – воскликнул Хорнблауэр.

– Вероятно, для вашей милости это было внове?

– Да, конечно, – сказал Хорнблауэр. – Я…

Он сдержался, чтобы не выложить разом все свои соображения по поводу паровых судов – весьма необычные и неуместные. За время от восхода до заката паровой буксир протащил «Краба» против течения сотни миль от моря до Нового Орлеана и прибыл минута в минуту, как и обещал шкипер. И вот Новоорлеанский порт: множество кораблей, причем не только океанские парусники, но целая флотилия пароходиков, – шлепая лопастями, они на удивление резво спорили с течением, а поворачивали куда проворнее даже оснащенного косыми парусами «Краба».

– Пар открыл дорогу вглубь континента, милорд, – в тон мыслям Хорнблауэра заметил Худ. – Целая империя. Судоходные реки – тысячи и тысячи миль. Через несколько лет в долине Миссисипи будут жить миллионы людей.

Хорнблауэр вспомнил, как еще капитаном на половинном жалованье присутствовал при споре о «паровых чайниках». Кто-то предположил, что со временем появятся движимые паром океанские суда. Идею должным образом подняли на смех – как губительную для подлинного мореходного искусства. Хорнблауэр не был вполне согласен ни с той ни с другой стороной, но смолчал, не желая прослыть опасным безумцем. Он не намеревался обсуждать эту тему и сейчас, даже со штатским.

– Есть ли донесения для меня? – спросил он.

– Целая кипа, милорд.

Мистер Худ вытащил из кармана пачку бумаг.

– Вот последнее сообщение из Новой Гренады, – вероятно, вы не успели получить более свежих. Повстанцы…

Мистер Худ быстро обрисовал военное и политическое положение в Центральной Америке. Испанские колонии вступили в завершающую стадию борьбы за независимость.

– Полагаю, скоро правительство его величества их признает, – заметил Худ. – А наш вашингтонский представитель сообщил мне, что руководство Соединенных Штатов склоняется к подобному же шагу. Остается ждать, что скажет Священный союз.

Конечно, Европа под властью абсолютных монархов будет косо смотреть на появление целого ряда новых республик, однако не важно, что скажет Европа, покуда королевский флот – пусть даже пришедший с окончанием войны в упадок – господствует на море и две англоговорящие державы действуют заодно.

– На Кубе волнения, – продолжал Худ, – и, насколько мне известно, испанское правительство выдало новые каперские свидетельства приписанным к Гаване судам.

Каперские свидетельства доставляли Хорнблауэру едва ли не больше всего хлопот. И повстанцы, и старые власти выдавали своим сторонникам патенты на право охотиться за кораблями противника. В отсутствие дозволенной добычи и действенного призового законодательства каперы мигом превращались в пиратов. Тринадцать из четырнадцати шлюпов и шхун Хорнблауэра рыскали по Карибскому морю, стараясь не спускать с них глаз.

– Я составил для вашей милости копии донесений, – закончил Худ. – Они у меня здесь, вместе с копиями жалоб от пострадавших шкиперов.

– Спасибо, сэр, – сказал Хорнблауэр. Джерард принял бумаги.

– Теперь, с разрешения вашей милости, о работорговле, – продолжал Худ, принимаясь за новую кипу.

Работорговля тревожила Хорнблауэра не меньше пиратства, тем более что английское Общество борьбы с рабством пользовалось мощной поддержкой в обеих палатах парламента и способно было наделать больше шума из-за доставленной в Гавану партии рабов, чем страдающая от каперов торговая компания.

– В настоящее время, милорд, – сказал Худ, – негр, доставленный с Невольничьего Берега в Гавану, продается за восемнадцать фунтов, в Ажуде[59] же за него надо отдать товаров от силы на фунт. Прибыль весьма заманчивая.

– Разумеется, – отвечал Хорнблауэр.

– У меня есть основания полагать, что в перевозке рабов участвуют суда, приписанные к британским и американским портам.

– У меня тоже.

Первый лорд Адмиралтейства, говоря об этом с Хорнблауэром, зловеще постучал пальцем по столу. Согласно новым законам британские подданные, уличенные в торговле рабами, подлежали повешенью, а их корабли – конфискации. Куда сложнее с судами, несущими американский флаг. Упаси бог настаивать, если американский капитан откажется лечь в дрейф для досмотра в открытом море. Сбить ядром американскую мачту или застрелить американского гражданина – значит накликать неприятности. Десять лет назад Америка объявила войну Англии по весьма сходному поводу[60].

– Мы не желаем неприятностей, милорд, – сказал Худ. Его серые, заплывшие жиром глаза смотрели умно и проницательно.

– Мне это известно, сэр.

– В этой связи, милорд, должен привлечь внимание вашей милости к судну, которое сейчас в Новом Орлеане и готовится выйти в море.

– Что за судно?

– Его видно с палубы, милорд. И даже… – Худ с усилием оторвался от кресла и подошел к кормовому окну. – Да вот оно! Что скажете, милорд?

Хорнблауэр посмотрел через плечо Худу. Он увидел красавец-корабль водоизмещением тонн восемьсот или чуть больше. Изящные обводы, величественный наклон мачт, широкий размах реев – все говорило о быстроходности, ради которой строители отчасти пожертвовали грузоподъемностью. Палуба гладкая, без надстроек, в каждом борту по шесть крашеных орудийных портов. Американские корабелы всегда славились умением строить быстроходные суда, но это был просто шедевр.

– Есть ли пушки за этими портами? – спросил Хорнблауэр.

– Двенадцатифунтовки, сэр.

Даже и сейчас, в мирное время, купеческие суда в обеих Индиях обыкновенно несли на борту пушки, но не столько и не такие мощные.

– Похож на капер, – сказал Хорнблауэр.

– Совершенно верно, милорд. Это «Дерзкий», построен во время войны, до заключения Гентского мира совершил один рейс и захватил шесть наших судов. И что же дальше, милорд?

– Он может использоваться для перевозки рабов.

– Ваша милость опять, конечно, правы.

Такое тяжелое вооружение пригодится в Западной Африке, где на работорговца всегда могут напасть; под гладкой, без надстроек, палубой легко разместить и палубу невольничью; быстроходность сокращает время на переход через Атлантику и, соответственно, смертность среди рабов, а что грузоподъемность небольшая – это в данном промысле не помеха.

– Это и вправду работорговец? – спросил Хорнблауэр.

– Нет, милорд, вопреки очевидности. Тем не менее корабль действительно зафрахтован для перевозки большого количества людей.

– Нельзя ли объясниться понятнее, мистер Худ?

– Я могу сообщить вашей милости только то, что узнал сам. Судно зафрахтовал французский генерал, граф Камброн.

– Камброн? Камброн? Тот самый, что командовал императорской гвардией при Ватерлоо?

– Именно, милорд.

– Который сказал: «Старая гвардия умирает, но не сдается»?

– Да, милорд, хотя, по слухам, он выразился крепче. Он был ранен и попал в плен, но выжил.

– Я слыхал. Но зачем ему корабль?

– Он не делает из этого тайны. После войны старая гвардия создала общество взаимопомощи. В тысяча восемьсот шестнадцатом году они решили сделаться колонистами – ваша милость, вероятно, слышали об этом проекте?

– Почти ничего.

– Они захватили территорию на побережье Техаса, мексиканской провинции, граничащей со штатом Луизиана.

– Да, слыхал, но этим мои познания и ограничиваются.

– Сперва все у них шло успешно. Мексика как раз свергала испанское правительство. Как вы понимаете, милорд, никто им не препятствовал. Однако дальше дела пошли хуже. Трудно ожидать, что из солдат старой гвардии получатся хорошие земледельцы. Да еще в таких местах… цепочка забытых богом лагун, там почти никто и не живет.

– Затея провалилась?

– Как и догадывается ваша милость. Половина умерла от желтой лихорадки и малярии, половина оказалась на грани голодной смерти. Камброн прибыл из Франции, чтобы вывезти домой уцелевших – пятьсот человек. Ваша милость без труда представит, что правительство Соединенных Штатов никогда не благоволило к этому проекту, а теперь и повстанцы встали на ноги, и они не потерпят на мексиканском побережье несколько сот опытных солдат, как бы мирно те ни были настроены. Ваша милость видит, что Камброн может говорить чистую правду.

– Да.

Судно водоизмещением восемьсот тонн, снаряженное как невольничье, может принять на борт пятьсот человек и вдоволь провизии, чтобы кормить их в длинном путешествии через океан.

– Камброн загрузил корабль преимущественно рисом и водой – невольничий рацион, милорд, однако в данном случае наиболее целесообразный.

Работорговцы знают, как перевозить живой груз.

– Если Камброн намерен доставить их во Францию, никоим образом не могу ему препятствовать, – сказал Хорнблауэр. – Скорее напротив.

– Совершенно верно, милорд.

Серые глаза Худа смотрели на Хорнблауэра без всякого выражения. Ясно, что британского главнокомандующего не может не тревожить появление в охваченной беспорядками Вест-Индии корабля с пятью сотнями вооруженных солдат на борту. Боливар и другие испаноамериканские повстанцы много бы за них дали. А может, кто-то мечтает захватить Гаити или совершить пиратский набег на Гавану. Возможностей для разбоя не счесть. Кстати, и Бурбоны не прочь отхватить лакомый кусок, заполучить колонию и поставить англоязычные державы перед совершившимся фактом.

– Я буду за ним приглядывать.

– Я официально привлек внимание вашей милости к данному обстоятельству.

Значит, новая головная боль для Хорнблауэра с его жалкой патрульной службой – он уже прикидывал, какое из своих немногочисленных судов отрядить к техасскому побережью.

– А теперь, милорд, – продолжал Худ, – позвольте перейти к пребыванию вашей милости в Новом Орлеане. Я составил для вашей милости программу официальных визитов. Ваша милость говорит по-французски?

– Да, – сказал Хорнблауэр и едва не прибавил: «Моя милость говорит».

– Превосходно. Хорошее общество здесь разговаривает главным образом по-французски. Ваша милость, несомненно, посетит губернатора и представителей флотского командования. Разумеется, мой экипаж полностью к услугам вашей милости.

– Вы чрезвычайно любезны, сэр.

– Не стоит благодарности, милорд. Для меня большая честь – сделать все, чтобы визит в Новый Орлеан доставил вашей милости удовольствие. У меня при себе список – лица, с которыми вашей милости предстоит встретиться, и краткие замечания о каждом. Может быть, передать его флаг-адъютанту вашей милости?

– Конечно, – сказал Хорнблауэр, радуясь, что может ненадолго ослабить внимание. Джерард – хороший флаг-адъютант, служит у него уже десять месяцев и все это время был ему надежным подспорьем. Мало того, Джерард обладает тем светским чутьем, которое его адмирал так и не удосужился приобрести. Дело было быстро улажено.

– Что ж, очень хорошо, милорд, – сказал Худ. – Теперь разрешите откланяться. Буду иметь удовольствие встретиться с вашей милостью в губернаторском дворце.

– Премного обязан, сэр.

Новый Орлеан прекрасен. Хорнблауэр с волнением предвкушал, как сойдет на берег. И как выяснилось, не он один. Сразу после ухода консула лейтенант Харкорт, капитан «Краба», поймал Хорнблауэра на шканцах.

– Простите, милорд, – сказал он, козыряя. – Какие будут распоряжения?

Смысл вопроса был очевиден. Перед грот-мачтой собралась почти вся команда «Краба». Матросы со жгучим любопытством поглядывали на шканцы – на маленьком судне всем до всего есть дело, а дисциплина не такая жесткая, как на большом корабле.

– Вы ручаетесь за поведение своих людей на берегу, мистер Харкорт? – спросил Хорнблауэр.

– Да, милорд.

Хорнблауэр вновь посмотрел на матросов. Те выглядели на редкость молодцевато – они обшивали себя всю дорогу от Кингстона, с того самого дня, как узнали, что шхуну осчастливит своим присутствием адмирал. В ладных синих рубахах, белых штанах и широкополых соломенных шляпах они смущенно жались, отлично понимая, о чем говорят на шканцах. Время мирное, все они добровольцы, пришли на флот по собственному почину. Хорнблауэр никак не мог к этому привыкнуть – двадцать военных лет он командовал насильно завербованными матросами, только и норовившими дезертировать.

– Если вы сообщите мне, когда намереваетесь отплыть, сэр… простите, милорд, – сказал Харкорт.

– Не раньше чем завтра на рассвете, – внезапно решился Хорнблауэр. До утра все его время расписано.

– Есть, милорд.

Неужели портовые кабаки Нового Орлеана чем-то лучше подобных притонов Кингстона или Порт-оф-Спейна?

– Быть может, теперь я могу позавтракать, мистер Джерард? – спросил Хорнблауэр. – Если, конечно, вы не возражаете.

– Так точно, милорд, – отвечал Джерард, старательно не замечая сарказма. Он давно усвоил, что его адмирал не любит заниматься делами до завтрака.

Хорнблауэр уже поел, когда на переходный мостик передали корзину с фруктами – ее принес на голове босоногий негр. Хорнблауэр как раз намеревался отправиться в город.

– Здесь записка, милорд, – сказал Джерард. – Распечатать?

– Да.

– От мистера Худа, – сказал Джерард, сломав печать, и – через секунду: – Думаю, вам лучше прочесть ее самому, милорд.

Хорнблауэр нетерпеливо схватил записку. В ней говорилось:

Милорд!

Я взял на себя смелость послать Вашей милости эти фрукты.

Обязан известить Вашу милость о только что полученном сообщении. Груз, привезенный графом Камброном из Франции и принятый на хранение таможенным управлением Соединенных Штатов, вскорости будет доставлен на «Дерзкий» лихтером таможенного агентства. Ваша милость, конечно, понимает, что это свидетельствует о скорой отправке «Дерзкого». Мне сообщили, что вес принятого на хранение груза весьма значителен, и я намереваюсь разузнать о нем побольше.

Быть может, Ваша милость, со своей стороны, изыщет способ ознакомиться с характером груза.

Остаюсь, с глубочайшим уважением Вашей милости, покорный слуга

Клаудсли ХудЕ. Б. В. генеральный консул в Новом Орлеане

Что такого Камброн мог привезти из Франции в большом количестве и в законном соответствии с заявленной при фрахтовке «Дерзкого» целью? Конечно не личные вещи. Не провиант и не спиртное – их куда дешевле закупить в Новом Орлеане. Так что? Теплое платье? Вполне возможно – оно наверняка понадобится во Франции возвращающимся из Мексики гвардейцам. Да, возможно. Но за французским генералом, располагающим пятьюстами императорскими гвардейцами, да еще в охваченном смутами Карибском море, нужен глаз да глаз. Узнай они, что за груз он берет на борт, их задача бы значительно упростилась.

– Мистер Харкорт!

– Сэр… милорд!

– Я попрошу вас ненадолго зайти ко мне в каюту.

Молодой лейтенант стоял в каюте по стойке смирно и с легким испугом ожидал, что скажет главнокомандующий.

– Это не выговор, мистер Харкорт, – бросил Хорнблауэр сердито, – даже не нарекание.

– Спасибо, милорд, – ответил Харкорт, успокаиваясь.

Хорнблауэр подвел его к окну и, как прежде Худ, указал рукой:

– Это «Дерзкий». Бывший капер, ныне зафрахтованный французским генералом.

Харкорт взглядом выразил недоумение.

– Именно так, – сказал Хорнблауэр. – А сегодня на него лихтером перевезут с таможни оставленный на хранение груз.

– Да, милорд.

– Я хотел бы знать про этот груз по возможности больше.

– Да, милорд.

– Разумеется, я не хочу, чтобы каждый встречный и поперечный знал о моей заинтересованности. Вообще никто лишний не должен знать.

– Да, милорд. Отсюда в подзорную трубу я, если повезет, смогу многое рассмотреть.

– Совершенно верно. Вы увидите, тюки это, ящики или мешки. Сколько того и другого. По тому, какие используются тали, сможете прикинуть вес.

– Так точно, милорд.

– Тщательно записывайте все, что увидите.

– Есть, милорд.

Хорнблауэр вперил глаза в юношеское лицо лейтенанта, пытаясь оценить его благоразумие. Он отлично помнил, как первый лорд Адмиралтейства настойчиво советовал не задевать легкоранимых американцев. Хорнблауэр решил положиться на молодого человека.

– Мистер Харкорт, – сказал он, – выслушайте с особым вниманием то, что я сейчас скажу. Чем больше я узнаю про груз, тем лучше. Но не идите напролом. Если представится возможность узнать, что там, внутри, используйте ее. Не знаю, что это будет за возможность, но случай помогает тому, кто окажется к нему готов.

Когда-то давным-давно Барбара сказала, что везенье – удел тех, кто его заслуживает.

– Я понял, милорд.

– Если просочится хоть малейший намек – если проведают французы или американцы, – вы пожалеете, что родились на свет, мистер Харкорт.

– Да, милорд.

– Я не нуждаюсь в лихих молодцах. Мне нужен сообразительный, предприимчивый офицер. Вы уверены, что поняли?

– Да, милорд.

Хорнблауэр наконец оторвал взгляд от лица Харкорта. Он и сам был когда-то лихим молодцом. Теперь он с бóльшим, чем прежде, сочувствием вспоминал старших по званию, чьи поручения тогда исполнял. Старший офицер вынужден полагаться на подчиненных, но за все отвечает сам. Если Харкорт оплошает, если по его вине произойдет дипломатический скандал, он и впрямь пожалеет, что родился на свет, – уж об этом-то Хорнблауэр позаботится, – но и сам Хорнблауэр пожалеет о своем рождении. Однако незачем говорить об этом Харкорту.

– Тогда все, мистер Харкорт.

– Есть, сэр.

– Входите, мистер Джерард. Мы уже опаздываем.

Экипаж мистера Худа был обит зеленым атласом и снабжен отличными рессорами, так что, хоть и мотался из стороны в сторону по плохой дороге, не тряс и не подпрыгивал. Однако, помотавшись пять минут из стороны в сторону – а перед тем экипаж некоторое время простоял под горячим майским солнцем, – Хорнблауэр стал едва ли не зеленее обивки. Рю-Ройяль, плацдарм, собор – он почти не глядел по сторонам. Он радовался каждой остановке, хотя остановка и сулила ненавистные официальные знакомства. Выйдя из экипажа и ожидая, пока его проведут в очередной узорчатый портик, он с жадностью глотал влажный воздух, благословляя очередную передышку. Ему никогда прежде не приходило в голову, что парадный адмиральский мундир можно было бы с успехом шить из чего-нибудь потоньше сукна, а широкую ленту со сверкающей звездой он носил давно и уже не испытывал тщеславного удовольствия, выставляя ее напоказ.

В штабе флота он выпил отличной мадеры. Генерал угостил его крепкой марсалой. В резиденции губернатора ему подали изрядную порцию охлажденного во льду напитка (лед этот, доставленный из Новой Англии зимой и сохраняемый до лета в ледниках, стоил, вероятно, дороже золота). Напиток был такой холодный, что на стенках бокала проступил иней. Восхитительно-ледяное содержимое мгновенно исчезло, и бокал тут же наполнили снова. Хорнблауэр резко одернул себя, заметив, что слишком громко и слишком безапелляционно вещает о чем-то несущественном. Он обрадовался, когда Джерард взглядом показал, что можно уйти. Радовался он и тому, что Джерард свеж как огурчик и не забывает класть чернокожим дворецким на серебряные подносы визитные карточки в предписанном этикетом количестве. Больше же всего Хорнблауэр обрадовался, когда очутился наконец у Худа и увидел знакомое лицо – пусть даже знакомство это не насчитывало еще и суток.

– У нас еще час до прихода гостей, милорд, – сказал Худ. – Желает ли ваша милость немного отдохнуть?

– Да, конечно, – сказал Хорнблауэр.

В доме мистера Худа имелось одно замечательное приспособление – душ (Хорнблауэр до сих пор слышал это слово только по-французски). С потолка обшитой превосходным тиковым деревом ванной комнаты свисал жестяной агрегат с мелкими дырочками и бронзовой цепью. Когда Хорнблауэр встал под ним и дернул цепь, из невидимого чана наверху потоком хлынула восхитительно-холодная вода. Бодрила она ничуть не хуже, чем струя из корабельной помпы, но в довершение блаженства была пресная! После жаркого дня Хорнблауэр нашел душ вдвойне освежающим. Он долго стоял под льющимся сверху потоком, оживая с каждой секундой. Про себя он решил, что, если когда-нибудь вернется домой, обязательно заведет такое в Смолбридже.

Цветной ливрейный слуга держал наготове полотенце, дабы Хорнблауэру не утруждать себя вытиранием. Покуда слуга обтирал его тело, стук в дверь возвестил о приходе Джерарда.

– Я послал на корабль за чистой рубашкой для вас, милорд, – сказал он.

Джерард – умница; Хорнблауэр, ежась от благодарного наслаждения, надел чистую рубашку, но как же мерзко было затягивать шейный платок и снова влезать в суконный мундир! Он перекинул через плечо ленту, поправил звезду и приготовился к новым испытаниям. Смеркалось, однако вечер не принес с собой желанной прохлады; напротив, в гостиной мистера Худа горели восковые свечи и парило как в духовке. Там же, в гостиной, ждал и сам хозяин в черном фраке. Из-за белого жабо он казался еще толще. Вплыла миссис Худ в бирюзовом платье – комплекцией она была под стать супругу. Хорнблауэр поклонился, она сделала реверанс и заговорила по-французски. Ее мягкий звенящий голос приятно отдавался в ушах.

– Бокал вина, милорд? – спросил Худ.

– Спасибо, не сейчас, сэр, – поспешно отвечал Хорнблауэр.

– Мы ждем двадцать восемь гостей помимо вашей милости и мистера Джерарда, – сказал Худ. – С некоторыми ваша милость познакомились во время официальных визитов. Кроме того, будут…

Хорнблауэр силился запомнить список приглашенных и краткие характеристики каждого. Джерард, сидевший в сторонке, напряженно слушал.

– И конечно Камброн, – продолжал Худ.

– Неужели?

– Я не мог бы дать такого размаха прием, не пригласив самого значительного, после вашей милости, иностранного гостя в городе.

– Да, конечно, – сказал Хорнблауэр.

За шесть лет мира трудно отринуть предрассудки, сложившиеся за двадцать военных лет. Хорнблауэра несколько смущала перспектива запросто провести вечер с французским генералом, тем более с генералом, который командовал личной гвардией Бонапарта. Сам Бонапарт томится на острове Святой Елены и горько на это сетует, что, безусловно, не скрасит встречу бывших противников.

– Его будет сопровождать французский генеральный консул, – объяснил Худ. – Кроме того, должны прибыть голландский генеральный консул, шведский…

Список казался бесконечным: Худ едва успел закончить, когда объявили первого гостя. Зажиточные горожане и их зажиточные жены, уже знакомые Хорнблауэру флотские и армейские офицеры с супругами, дипломаты – скоро даже в просторной гостиной стало тесно. Мужчины кланялись, дамы делали реверансы. Хорнблауэр разогнулся после очередного поклона – рядом опять стоял Худ.

– Мне выпала честь познакомить между собой двух знаменитых людей, – произнес он по-французски. – Son Exellence Rear Admiral Milord Hornblower, Chevalier de l’Ordre Militair de Bain. Son Exellence le Leitenant-General le Comte de Cambronne, Grand Cordon de la Legion d’Honneur[61].

Даже в эти мгновения Хорнблауэр не мог не подивиться, как ловко Худ обошел скользкий вопрос кого кому представлять: французского генерала и графа английскому адмиралу и пэру или наоборот. Камброн был высок и тощ как жердь. Поперек впалой щеки и крючковатого носа шел малиновой шрам – память Ватерлоо, а возможно – Аустерлица, Иены или иного сражения, в котором французы низвергали державы. На Камброне был синий мундир с золотым шитьем и алая лента Почетного легиона с большим золотым значком на левом плече.

– Рад познакомиться с вами, сударь, – сказал Хорнблауэр на своем лучшем французском.

– Не более чем я, милорд, – отвечал Камброн. У него были зеленоватые, с прищуром глаза, длинные седые усы торчали в стороны.

– Баронесса де Вотур, – продолжал Худ. – Барон де Вотур, генеральный консул его христианнейшего величества.

Хорнблауэр снова поклонился и повторил, что очень рад. «Его христианнейшим величеством» именовали Людовика XVIII Французского – этот титул много столетий назад пожаловал его предкам папа римский.

– Граф шалит, – сказал Вотур, указывая на плечо Камброна. – Он носит орден Большого орла, вручавшийся прежним режимом. Официально его заменил орден Большой звезды, как совершенно справедливо отметил наш хозяин.

Вотур хотел привлечь внимание к собственной звезде – вполне извинительно и понятно. Плечо Камброна украшал огромный золотой орел, символ не существующей ныне Французской империи.

– Я заслужил его на поле боя, – отвечал Камброн.

– Дон Альфонсо де Версаж, – продолжал Худ. – Генеральный консул его католического величества.

Стоило бы обсудить с испанским консулом переговоры по Флориде, но не успели они обменяться первыми вежливыми фразами, как к Хорнблауэру уже подвели следующего гостя. Лишь какое-то время спустя он получил передышку и смог окинуть взглядом озаренную свечами комнату: мундиры и фраки, голые женские плечи, яркие платья и блеск драгоценностей. Чета Худов скользила среди гостей, выстраивая их по ранжиру. Появление губернатора с супругой послужило сигналом идти к столу.

Обеденная зала размером не уступала гостиной: в середине свободно помещался накрытый на тридцать две персоны стол, а за стульями оставалось еще вдоволь места для многочисленных лакеев. Здесь было не так светло, как в гостиной, но пламя свечей ярко вспыхивало на бессчетной серебряной посуде. Хорнблауэр оказался между супругой губернатора и миссис Худ и тут же напомнил себе о необходимости бдительно следить за манерами – тем более бдительно, что с одной из соседок надо было говорить по-английски, с другой – по-французски. Он с опаской взглянул на шеренгу бокалов перед каждым прибором – в первый уже налили хересу. Камброн сидел между двумя прелестными юными леди и безмятежно беседовал с обеими. Если он и замышлял пиратский набег, то не тяготился задуманным.

Перед Хорнблауэром водрузили дымящуюся тарелку с черепаховым супом, в котором плавали кружочки зеленого жира. Значит, новомодный европейский обед – каждому гостю подают отдельно, а не уставляют стол множеством блюд, из которых каждый накладывает себе сам. Хорнблауэр осторожно зачерпнул горячий суп и по обязанности заговорил с соседками ни о чем. Блюдо следовало за блюдом, в зале было жарко, и вскоре перед Хорнблауэром встал деликатный вопрос: что неприличнее – вытереть пот с лица или сидеть мокрым? Наконец ему сделалось так неудобно, что он украдкой промокнул лоб платком. Тут он поймал взгляд Худа и встал, с усилием ворочая отяжелевшими мозгами. Гул разговоров стих. Хорнблауэр поднял бокал.

– Здоровье президента Соединенных Штатов, – сказал он и едва не добавил как дурак: «Долгих лет царствования». На ходу перестраиваясь, он продолжил: – Пусть великая нация, избравшая его президентом, наслаждается благополучием и миром между народами, коего символом может служить наше сегодняшнее собрание.

Тост был встречен всеобщим одобрением. Никто и словом не вспомнил, что на половине континента испанцы и испаноамериканцы вовсю убивают друг друга. Хорнблауэр сел и снова утер пот. Теперь встал Камброн:

– Здоровье его британского величества Георга Четвертого, короля Великобритании и Ирландии.

Все выпили. Худ взглянул на Хорнблауэра – снова его черед. Хорнблауэр встал, держа в руке бокал, и начал:

– Здоровье его христианнейшего величества. Его католического величества. Его всевернейшего величества… – (С Францией, Испанией и Португалией покончено.) – Его величества короля Нидерландского…

Под страхом смерти он не вспомнил бы, кто идет следом. Джерард, поймав его отчаянный взгляд, выразительно указал большим пальцем.

– Его величества короля Шведского, – выдохнул Хорнблауэр. – Его величества короля Прусского.

Успокоительный кивок Джерарда. Значит, он перечислил все представленные за столом государства. Хорнблауэр выудил из водоворота мыслей заключительное:

– Долгих лет царствования их величествам, к вящей чести и славе.

С этим все, можно сесть. Поднялся губернатор и заговорил выспренне – до Хорнблауэра дошло, что сейчас будут пить за его здоровье. Он постарался вникнуть. Когда губернатор упомянул оборону Нового Орлеана «от вотще осаждавших его обманутых орд», все взгляды устремились на Хорнблауэра – тема эта должна была возникнуть неизбежно, хотя со времени осады города англичанами прошло уже больше шести лет. Хорнблауэр натужно улыбнулся. Губернатор наконец приблизился к концу речи:

– Позвольте к пожеланиям его милости здравствовать присовокупить тост за британский флот.

Когда затих одобрительный гул, Хорнблауэр снова встал:

– Спасибо за неожиданную честь. – Он сглотнул, придумывая, что сказать дальше. – Присовокупив же к моему имени название флота, коему мне посчастливилось отдать долгие годы, его превосходительство оказал мне честь еще большую, за что я столь же глубоко признателен.

Не успел он сесть, начали подниматься дамы; пришлось стоять, покуда они не удалились. Вышколенные лакеи молниеносно убрали со стола. Мужчины сели теснее, графин пошел по кругу. Только наполнили бокалы, как Худ заговорил с одним из торговцев о видах на урожай хлопка. С этой безопасной почвы он рассчитывал предпринять осторожные вылазки в более опасную область международных отношений. Однако через несколько секунд явился дворецкий и что-то зашептал Худу. Тот выслушал и тут же обратился к французскому консулу. Вотур явно встревожился и встал.

– Примите мои глубочайшие извинения, сударь, – сказал он. – Премного огорчен.

– Не более, чем я, барон, – отвечал Худ. – Надеюсь, это легкое недомогание.

– Будем надеяться, – сказал Вотур.

– Баронессе дурно, – пояснил собравшимся Худ. – Уверен, господа, вы разделяете мою надежду, что это лишь легкое недомогание, и сожаления, что мы лишаемся приятного собеседника.

Все сочувственно зашумели. Вотур повернулся к Камброну.

– Прислать за вами экипаж, граф? – спросил он.

Камброн потянул себя за ус.

– Наверно, мне лучше поехать с вами, – сказал он, – как ни жаль покидать такое приятное общество.

Два француза, вежливо распрощавшись, приготовились уходить.

– Был чрезвычайно рад познакомиться с вами, милорд, – кланяясь Хорнблауэру, сказал Камброн. Прищуренные глаза несколько смягчали сухость поклона.

– Весьма любопытно было встретиться с выдающимся военачальником бывшей империи, – отвечал Хорнблауэр.

Худ, изливаясь в сожалениях, проводил французов.

– Джентльмены, ваши бокалы пусты, – сказал он, вернувшись.

Меньше всего на свете Хорнблауэр любил пить портвейн большими бокалами в жарком и влажном помещении, хотя теперь можно было наконец побеседовать с испанским консулом о Флориде. Он с облегчением вздохнул, когда Худ предложил присоединиться к дамам. Где-то неподалеку играл струнный оркестр – к счастью, приглушенно, так что меньше обыкновенного терзал немузыкальное ухо Хорнблауэра. Его усадили рядом с хорошенькой дамой, одной из соседок Камброна за обедом. Она спросила, как ему понравился город, он вынужден был ответить, что в этот первый день почти не видел Нового Орлеана. Разговор перешел на другие города, где ему доводилось бывать. После двух чашек кофе в голове немного прояснилось. Молодая особа оказалась внимательной слушательницей; она сочувственно закивала, узнав из разговора, что Хорнблауэр по долгу службы оставил в Англии жену и десятилетнего сына.

Близилась ночь. Губернатор и его супруга поднялись; прием окончился. Последние томительные минуты, последние неловкие разговоры в ожидании экипажей, и наконец Худ проводил последнего гостя и вернулся в комнату.

– Кажется, вечер удался. Надеюсь, ваша милость со мной согласны. – Он повернулся к жене. – Однако, дорогая, пожалуйста, не забудь выговорить Гуверу за суфле.

Миссис Худ не успела ответить – вошел дворецкий и снова что-то зашептал.

– Попрошу вашу милость на минуточку меня извинить, – встревоженно сказал Худ.

Он выбежал из гостиной. Хорнблауэр и Джерард вежливо поблагодарили хозяйку за приятный вечер.

– Камброн нас опередил! – воскликнул, торопливо вбегая, Худ. – «Дерзкий» снялся с якоря три часа назад! Видимо, Камброн прямиком отсюда отправился на корабль.

Он круто повернулся к жене.

– Была ли баронесса и вправду больна? – спросил он.

– Она казалась на грани обморока, – отвечала миссис Худ.

– Значит, притворялась, – заключил Худ. – Камброн хотел уйти под благовидным предлогом и попросил Вотура помочь.

– Что он, по-вашему, задумал? – спросил Хорнблауэр.

– Бог его знает. Но думаю, вы его спугнули. Ясно, он так скоропалительно отбыл не за хорошим делом. Сан-Доминго, Картахена – где он высадит своих гвардейцев?

– В любом случае я последую за ним, – произнес Хорнблауэр, вставая.

– Вам нелегко будет его догнать, – ответил Худ. От волнения он сказал «вам», а не «вашей милости». – Камброн взял два буксира – «Молнию» и «Звезду»; вся река с недавних пор освещается маяками, так что за ним и на лошади не угнаться. К рассвету он будет в открытом море. Даже не знаю, удастся ли сегодня найти буксир для вас, милорд.

– Я все равно отправлюсь за ним, – сказал Хорнблауэр.

– Я приказал подать экипаж, милорд, – объявил Худ. – Извини, дорогая, мы отбываем без церемоний.

Трое мужчин поспешно откланялись. Дворецкий ждал со шляпами; у дверей стоял экипаж.

– Груз они подняли на борт еще до рассвета, – сказал Худ. – Мой человек с докладом ждет у вас на корабле.

– Может быть, он что-нибудь прояснит, – сказал Хорнблауэр.

Экипаж, раскачиваясь, двинулся по улице.

– Позволите высказать предположение, милорд? – спросил Джерард.

– Да. Какое?

– Что бы ни замыслил Камброн, Вотур с ним в сговоре, милорд. А он служит французскому правительству.

– Вы правы. Бурбоны всюду суют нос, – задумчиво проговорил Худ. – Боятся упустить свое. Можно подумать, мы их разбили при Ватерлоо, не Бони.

Копыта застучали звонче – экипаж въехал на пирс. Остановился. Худ открыл дверцу прежде, чем лакей успел соскочить с запяток, но, когда они вылезали из экипажа, тот уже стоял перед дверцей со шляпой в руке, поблескивая темной кожей в свете висящего на козлах фонаря.

– Жди, – бросил Худ.

Они чуть не бегом кинулись к освещенным фонарем сходням; два матроса якорной вахты при их появлении вытянулись по струнке.

– Мистер Харкорт! – крикнул Хорнблауэр, едва ступив на палубу, – ему было не до церемоний.

Возле трапа горел свет – там же был и Харкорт.

– Здесь, милорд.

Хорнблауэр вбежал в кормовую каюту. С палубного бимса свисал зажженный фонарь, второй принес Джерард.

– Докладывайте, мистер Харкорт.

– «Дерзкий» снялся с якоря в пять склянок первой вахты, милорд. Его тянули два буксира.

– Знаю. Что еще?

– Лихтер с грузом подошел к борту в начале второй собачьей вахты. Сразу, как стемнело, милорд.

Низенький чернявый мужчина незаметно вошел в каюту и остался стоять в тени.

– Ну?

– Джентльмен, которого прислал мистер Худ, вместе со мной наблюдал за погрузкой, милорд.

– Что грузили?

– Я считал по мере погрузки. У них на бизань-штаге горели огни.

– Ну?

Харкорт приготовился читать по бумажке.

– Двадцать пять деревянных ящиков, милорд, – прочел он, опередив нетерпеливый взгляд Хорнблауэра. – Я узнал эти ящики, милорд. В такие обычно пакуют ружья, по двадцать четыре ствола в каждый.

– Шестьсот ружей и штыков, – быстро умножил Джерард.

– Так я и думал, – сказал Худ.

– Еще что? – спросил Хорнблауэр.

– Двенадцать больших продолговатых тюков, милорд, и еще двадцать длинных, узких.

– Не можете ли вы предположить…

– Соблаговолите выслушать матроса, которого я отрядил, милорд?

– Зовите его.

– Спустись сюда, Джонс, – крикнул Харкорт и повернулся к Хорнблауэру. – Джонс – отличный пловец. Я послал его вместе с другим матросом в караульной шлюпке, и Джонс подплыл к лихтеру. Расскажи его милости, что ты разузнал, Джонс.

Джонс оказался щуплым, низкорослым парнем. Он заморгал от яркого света, робея в присутствии важных особ. Заговорил он с тем простонародным выговором, который сразу выдает уроженца лондонских трущоб:

– Форменные мундеры, сэр, в тех больших тюках, сэр.

– Как ты узнал?

– Подплыл к лихтеру и пощупал, сэр.

– Кто-нибудь тебя видел? – Это спросил Худ.

– Нет, сэр, ни одна душа. Все были заняты, грузили ящики. Форменные мундеры, сэр, я говорил, сэр, я нащупал пуговицы, сэр. Не как у нас, сэр, а выпуклые, навроде пуль, целые ряды на кажном мундере. Еще я, кажись, нащупал позумент и чтой-то навроде шнурков, сэр. Форменные мундеры, сэр, точно говорю.

В этот момент вперед выступил чернявый мужчина – в руках он держал что-то мокрое, похожее на дохлую кошку. Прежде чем продолжать, Джонс указал на странный предмет:

– Хошь убейте, не мог угадать, чего в другом тюке, длинном. Я вытащил нож…

– Ты точно знаешь, что тебя никто не видел?

– Точно, сэр. Вытащил я нож и распорол шов. Они подумают, лопнул при погрузке, сэр. Выудил я эту штуковину и поплыл к лодке, сэр.

Темноволосый протянул вперед черную мохнатую массу.

Хорнблауэр нетерпеливо схватил ее и тут же наткнулся пальцами на металл.

– Орлищи, сэр, – сказал Джонс.

Медная цепь и большой медный значок – такого орла Хорнблауэр видел сегодня вечером на груди у Камброна. Он держал в руках меховой кивер, богато изукрашенный и насквозь мокрый.

– Такие носила императорская гвардия, милорд? – спросил Джерард.

– Да, – ответил Хорнблауэр.

Он часто видел выставленные на продажу дешевые гравюры, запечатлевшие последнюю оборону старой гвардии при Ватерлоо. Теперь и лондонские гвардейцы щеголяли почти в таких же киверах, как тот, что Хорнблауэр держал сейчас в руках, – это была награда за победу над императорской гвардией в решающий момент битвы при Ватерлоо.

– Теперь мы знаем все, что нужно, – сказал Худ.

– Я должен его нагнать, – сказал Хорнблауэр. – Свистать всех наверх, мистер Харкорт.

– Есть, сэр, – машинально отвечал Харкорт и тут же снова открыл рот, да так и замер.

– Помню, – отвечал Хорнблауэр с мукой. – Я сказал, что команда не понадобится мне до утра.

– Да, милорд. Но они недалеко. Я пошлю на розыски. Они будут здесь через час.

– Спасибо, мистер Харкорт. Приложите все старания. Мистер Худ, нам потребуется буксир.

Худ взглянул на темноволосого мужчину, который принес кивер.

– Не уверен, что удастся раздобыть буксир до рассвета, – сказал тот. – «Дерзкий» взял два – теперь я понимаю зачем. «Президент Мэдисон» чинится. «Тюер» потащил баржи в Батон-Руж. «Экревисс» – тот, что привел ваш корабль сюда, – ушел вниз по реке после полудня. Думаю, «Темерэр» сейчас на пути обратно. Быть может, когда он вернется, мы уговорим капитана вас взять. Других буксиров здесь нет.

– Полдень, – сказал Хорнблауэр. – Тринадцать часов задержки. «Дерзкий» будет в море раньше, чем мы отсюда выйдем.

– И это одно из быстроходнейших судов, – добавил Худ. – Уходя от «Тенедоса» во время войны, он делал по пятнадцать узлов.

– В каком мексиканском порту он берет на борт солдат?

– В лагуне всего один поселок, милорд, Корпус-Кристи. Пятьсот миль отсюда и попутный ветер.

Хорнблауэр представил, как красавец «Дерзкий» несется под пирамидой парусов, раздуваемых попутным ветром. Маленький «Краб» не рассчитан на океанские гонки. Оснастка и обводы придают ему маневренность, незаменимую при патрульной службе в мелких заливах Вест-Индского архипелага. В гонке к Корпус-Кристи «Дерзкий» наверняка выиграет несколько часов – может быть, сутки или больше – вдобавок к уже выигранным двенадцати. Пятьсот бывалых солдат погрузятся без промедленья, и «Дерзкий» отплывет вновь. Куда? Усталая голова пошла кругом, стоило Хорнблауэру задуматься о невероятно сложной ситуации в странах, до которых от Корпус-Кристи рукой подать. Если б только угадать, что замыслил Камброн! Хорнблауэр мог бы, опередив «Дерзкого», прибыть в опасную точку; последовав за ним в Корпус-Кристи, он наверняка не застанет ни корабля, ни солдат. Не оставив на морской глади следа, «Дерзкий» устремится к неведомой, но явно злонамеренной цели.

– «Дерзкий» – американское судно, – подбавил к его заботам Худ.

Это важное, очень важное обстоятельство. «Дерзкий» зафрахтован под благовидным предлогом и несет звездно-полосатый флаг. Просто так его не досмотришь. Хорнблауэра строго предупреждали не задевать американцев. Всего лишь девять лет назад Америка смело объявила войну величайшей морской державе только из-за того, что королевский флот чинил препоны американским торговым судам.

– Он вооружен, и на нем полно народу, милорд, – напомнил Джерард.

Еще одно важное обстоятельство. Что́ «Дерзкому» с его двенадцатифунтовками, пятью сотнями хорошо обученных солдат и большой американской командой в придачу «Краб» с его шестифунтовками и командой в шестнадцать человек? Американский капитан вправе не подчиниться сигналам с «Краба», и Хорнблауэр бессилен будет настоять на своем. Сбить ядром мачту? Не так-то просто из шестифунтовки; и даже если никого при этом не убьют, разразится страшная дипломатическая буря – обстреляли звездно-полосатый флаг! Следовать за «Дерзким», чтобы, по крайней мере, выяснить намерения Камброна? Нет, невозможно. Стоит «Дерзкому» расправить паруса, как он оставит «Краба» за горизонтом и двинется дальше без помех.

Обливаясь потом в душной ночи, Хорнблауэр чувствовал себя заарканенным зверем. С каждой минутой петля затягивалась все туже. Подобно дикому зверю, он готов был потерять самообладание, запаниковать, дать выход гневу. За долгие годы службы ему приходилось видеть, как в безвыходном положении старшие офицеры поддавались ярости. Он оглядел освещенные лампой лица – строгие лица людей, присутствующих при крушении, сознающих, что перед ними адмирал, с треском проваливший свое первое же важное дело. Уже от этого одного можно было впасть в бешенство.

Спасла гордость. Он не поддастся человеческой слабости на глазах у этих людей.

– В любом случае я отплываю, – сказал он, – как только у меня будет команда и паровой буксир.

– Могу я спросить, как ваша милость намеревается поступить? – осведомился Худ.

Хорнблауэру пришлось быстро изобретать разумный ответ: он не знал. Знал же он одно: что не сдастся без борьбы. Еще никто не упростил себе сложную задачу, сидя сложа руки.

– За оставшиеся часы я составлю приказы эскадре, – сказал он. – Мой флаг-адъютант напишет их под диктовку, а вас, мистер Худ, я попрошу взять на себя отправку.

– Очень хорошо, милорд.

Тут Хорнблауэр вспомнил, что упустил одну важную вещь. Еще не поздно – эту свою обязанность он может выполнить и сейчас. По крайней мере, он скроет свое смятение.

– Мистер Харкорт, – произнес он. – Должен сказать, что вы прекрасно справились с моим поручением. Ваше наблюдение за «Дерзким» можно назвать образцовым. Будьте уверены, я обращу внимание лордов Адмиралтейства на ваше похвальное поведение.

– Спасибо, милорд.

– Что до Джонса, – продолжал Хорнблауэр, – редкий матрос проявил бы подобную сообразительность. Вы сделали хороший выбор, мистер Харкорт, и Джонс его оправдал. Я могу назначить его исполняющим обязанности старшины.

– Спасибо, милорд. Он был произведен в старшины и затем разжалован.

– Пьянство? Потому его и на берег не пустили?

– Боюсь, что так, милорд.

– Тогда что бы вы посоветовали?

Харкорт растерялся:

– Вы могли бы повторить ему то, что уже сказали мне, милорд. Пожать ему руку…

Хорнблауэр рассмеялся:

– И прослыть самым скаредным адмиралом в истории флота? Нет. По меньшей мере золотая гинея. Две гинеи. Я сам их ему вручу, а вас попрошу по прибытии в Кингстон дать ему трехдневный отпуск. Пусть себе напьется, раз мы не можем наградить его иначе. На меня смотрит вся эскадра.

– Есть, милорд.

– Теперь, мистер Джерард, займемся приказами.

Только к полудню «Краб» отшвартовался, и «Темерэр» взял его на буксир; о чувствах Хорнблауэра можно судить по тому, что он не задумался о метаморфозах славного имени[62]. Все долгое, душное утро он диктовал приказы. Требовалось несметное количество копий. Худ отошлет их в запечатанных пакетах с каждым выходящим из Нового Орлеана британским судном. Остается надеяться, что хоть одно из них встретит королевский корабль и передаст приказы без задержки, неизбежной, если отправить депеши в Кингстон и далее по официальным каналам. Всем кораблям Вест-Индской эскадры предписывалось обратить внимание на американское судно «Дерзкий». Буде таковой встретится, запросить капитана о намерениях и по мере возможности узнать, есть ли на борту солдаты. При сем (Хорнблауэр еще пуще вспотел, формулируя этот пункт) главнокомандующий напоминал британским капитанам свои ранее отданные распоряжения, коими оговорены действия в отношении американских судов. Если солдат на борту не обнаружится, запросить, где они высажены; если они по-прежнему на борту, до их высадки не спускать с «Дерзкого» глаз. В случае, если возникнет необходимость пресечь намерения «Дерзкого», действовать в высшей мере осмотрительно.

Приказы уйдут из Нового Орлеана не раньше завтрашнего утра, повезет их тихоходное купеческое судно, – пока они доберутся до эскадры, Камброн сто раз исполнит задуманное. И все же не следовало пренебрегать даже и такой возможностью.

Хорнблауэр потной рукой подписал двадцать копий приказов, проследил, как их запечатали, и вручил Худу. Прежде чем консул ступил на сходни, они обменялись рукопожатиями.

– По-моему, милорд, Камброн направляется в Порт-о-Пренс или Гавану.

Между Порт-о-Пренсом и Гаваной – более тысячи миль.

– А может, в Картахену или Ла-Гуайру? – спросил Хорнблауэр с иронией. Между ними тоже тысячи миль, равно как и от них до Гаваны.

– Вполне возможно, – отвечал Худ, словно не замечая сарказма. Однако, должно быть, он все же сочувствовал Хорнблауэру, поскольку продолжил: – Как бы там ни было, милорд, желаю успеха. Я уверен, ваша милость его добьется.

«Краб» отшвартовался. «Темерэр» взял его на буксир и запыхал смешанным с искрами дымом, чем крайне возмутил Харкорта. Опасаясь не только пожара, но и пятен на безупречной палубе, тот приказал матросам помпами качать воду на палубу и такелаж.

– Завтрак, милорд? – спросил Джерард.

Завтрак? Был час пополудни. Хорнблауэр не спал ночь. Вчера он выпил лишнего, утро провел в хлопотах и тревоге; тревога не отпускала и сейчас. Первым его движением было отказаться, потом он вспомнил, что вчера (неужели только вчера, казалось, прошла неделя) досадовал на задержку с завтраком. Нельзя столь явно обнаруживать человеческие слабости.

– Конечно. Можно было подать и пораньше, мистер Джерард, – проворчал он, надеясь, что раздражение в его голосе сойдет за досаду проголодавшегося человека.

– Есть, милорд, – отвечал Джерард. Он уже несколько месяцев служил под началом у Хорнблауэра и знал его настроения не хуже любящей жены. Знал он и природную доброту Хорнблауэра. Должность свою он получил как сын старого друга, хотя служить у легендарного Хорнблауэра мечтали адмиральские и герцогские сынки.

Хорнблауэр через силу съел фрукты и вареные яйца, выпил, несмотря на жару, кофе. Он еще потянул время, прежде чем выйти на палубу, и на эти несколько минут сумел забыть про свои тревоги – по крайней мере, почти забыть. Но стоило выйти на палубу – и они нахлынули с новой силой. Его не отвлекал ни новый способ движения по реке, ни быстро скользящие за бортом низкие берега. В конце концов, его поспешное отбытие из Нового Орлеана – лишь жест отчаяния. «Дерзкого» не догнать. Камброн совершит задуманное под самым его носом, выставит на посмешище всему миру – его миру, во всяком случае. Он не получит нового назначения. Хорнблауэр вспомнил годы после Ватерлоо, годы, проведенные не у дел. Казалось бы, он жил в довольстве и почете, заседал в палате лордов, пользовался влиянием в графстве, рядом была любящая жена, подрастал сын. И все же он не жил, а прозябал эти пять лет после Ватерлоо, пока не подошел его черед сделаться адмиралом. Он осознал это, только испытав бурную радость при назначении в Вест-Индию. Теперь вся его жизнь до самой могилы будет такой же безрадостной, даже хуже – ее не скрасит надежда на будущее назначение.

Его охватила досада. Он сидит и жалеет себя, вместо того чтобы ломать голову. Что замыслил Камброн? Если удастся его опередить, с триумфом прибыть к месту высадки, то доброе имя Хорнблауэра спасено. Если очень повезет, он сможет решительным образом вмешаться. Но вся Испанская Америка бурлит, и вся Вест-Индия, исключая только британские колонии. Камброн может высадиться где угодно, и Хорнблауэр едва ли найдет законные основания вмешаться. Камброн наверняка заручился полномочиями от Боливара или другого повстанческого лидера. С другой стороны, он осторожничает, значит – опасается, что королевский флот ему помешает. Помешает? С командой в шестнадцать человек, не считая сверхштатных, и с двумя шестифунтовками? Бред. Камброн его одурачил. Надо думать, думать, думать.

– Мы увидим Сент-Филип не раньше заката, милорд, – доложил Харкорт, козыряя.

– Очень хорошо, мистер Харкорт.

Значит, не придется обмениваться салютами. Он покинет Соединенные Штаты как побитый пес. Он так мало пробыл в Новом Орлеане, что неизбежно пойдут пересуды. Худ придумает благовидное объяснение, но никто не поверит. Назначение, о котором Хорнблауэр столько мечтал, обернулось позорным провалом.

Он с таким нетерпением предвкушал этот визит, и что же? Он не увидел толком ни Нового Орлеана, ни Америки, ни американцев. Он не заинтересовался огромной Миссисипи. Проблемы мешали ему уделить внимание обстановке, а обстановка – вникнуть в проблемы. Например, фантастический способ передвижения: «Краб» делал пять узлов относительно воды, плюс еще течение. В результате возникал довольно сильный кажущийся ветер – удивительно было нестись навстречу воздушной струе, не испытывая качки, слыша слабое дрожание стоячего такелажа и не различая скрипа бегучего.

– Обед подан, милорд, – доложил Джерард, вновь появляясь на палубе.

Уже темнело, но в каюте было жарко и душно.

– Шотландский суп, милорд, – сказал Джайлс, ставя на стол дымящуюся тарелку.

Хорнблауэр рассеянно зачерпнул бульона, попытался проглотить и отложил ложку. Он не хотел ни вина, ни супа, однако должен был притворяться и, давясь, проглотил еще несколько ложек бульона.

– Цыпленок маренго, милорд, – сказал Джайлс, ставя новую тарелку.

С цыпленком видимость было соблюсти легче – Хорнблауэр отрезал несколько кусков, немного пожевал и отложил нож и вилку. Если бы случилось чудо, если бы «Дерзкий» сел на мель или оба его буксира поломались и «Краб» победоносно их миновал, Хорнблауэру бы доложили. Нелепая, дурацкая надежда.

Джайлс убрал со стола, поставил блюдо с сыром и тарелку, налил бокал портвейна. Ломтик сыра, глоток портвейна, – можно считать, пообедал. Джайлс водрузил на стол серебряную спиртовку и кофейник, фарфоровую чашку – прощальный подарок Барбары. Кофе принес небольшое утешение – хоть какое-то утешение в этом беспросветном мире.

На палубе было уже совсем темно. Справа по курсу, медленно смещаясь к траверзу, мерцал огонь – это горел маяк, один из тех, которые американцы установили, чтобы облегчить ночное движение по Миссисипи. Они и впрямь заинтересованы в нарождающемся паровом сообщении – недаром целых шесть буксиров постоянно снуют вверх и вниз по реке.

– Разрешите обратиться, милорд, – сказал из темноты Харкорт. – Мы приближаемся к устью. Какие будут приказы, милорд?

Что остается делать? Только довести проигранную партию до горького финала. Следовать за «Дерзким» далеко-далеко позади, в надежде на чудо, на счастливую случайность. Сто против одного, что, пока он доберется до Корпус-Кристи, птичка упорхнет. Однако – может, из беседы с мексиканскими властями, если таковые имеются, или из местных слухов, если кто-то захочет ими поделиться, – он почерпнет, куда направилась императорская гвардия.

– Как только мы выйдем в море, пожалуйста, возьмите курс на Корпус-Кристи, мистер Харкорт.

– Есть, милорд. Корпус-Кристи.

– Изучите лоции Мексиканского залива, мистер Харкорт, и особенно вход в лагуну.

– Есть, милорд.

Решение принято. Однако Хорнблауэр оставался на палубе, пытаясь охватить задачу во всей ее непомерной, сводящей с ума полноте.

На лицо упали первые капли дождя, и тут же хлынуло как из ведра. Ливень громко стучал по палубе, парадный мундир Хорнблауэра промок до нитки. В треуголку налилась вода, она сделалась чугунной. Он уже собирался пойти вниз, но мысли двинулись по проторенной дороге, и он остался. В темноте возник Джерард с зюйдвесткой и дождевиком, но Хорнблауэр не обращал на него внимания. Возможно ли, что он зря всполошился? Что, Камброн и в самом деле намерен отвезти гвардию домой? Нет, конечно нет. Не стал бы он в таком случае брать на борт шестьсот ружей и штыков, не стал бы торопливо, как вор, сниматься с якоря.

– Прошу вас, милорд, – сказал Джерард, упорно протягивая дождевик.

Хорнблауэр вспомнил, как перед их отплытием из Англии Барбара отвела Джерарда в сторонку и что-то долго ему внушала. Без сомнения, она поручила ему следить, чтобы Хорнблауэр не промокал и ел вовремя.

– Уже поздно, мистер Джерард, – сказал он с улыбкой. – Я промок насквозь.

– Тогда прошу вас, милорд, спуститесь в каюту и перемените платье.

В голосе Джерарда звучало искреннее беспокойство. Дождь стучал по дождевику Джерарда, как дробилка для селитры или пороховая мельница.

– Ладно, очень хорошо, – сказал Хорнблауэр.

Он спустился по узенькому трапу; Джерард за ним.

– Джайлс! – громко позвал Джерард. Слуга появился тут же. – Приготовь его милости сухую одежду.

Джайлс засуетился, встал на колени и вытащил из сундука чистую рубашку. Хорнблауэр снял шляпу – из нее выплеснулось полгаллона воды.

– Как следует просуши вещи его милости, – распорядился Джерард.

– Есть, сэр, – отвечал Джайлс.

Своим нарочито терпеливым тоном он давал Джерарду понять, что напоминание излишне. Хорнблауэр знал, что оба – слуга и адъютант – к нему привязаны. Пока их привязанность пережила его провал – надолго ли?

– Очень хорошо, – сказал он раздраженно. – Я в силах сам о себе позаботиться.

Хорнблауэр стоял в каюте один, пригнувшись под палубным бимсом. Расстегивая мокрый сюртук, он увидел, что до сих пор не снял орден, – лента, которую он перекинул через голову, тоже была мокрая. Лента и звезда насмехались над его провалом. Он и сам презирал себя в эту минуту, – подумать только, он надеялся, что «Дерзкий» сядет на мель в устье Миссисипи!

Джерард, легонько постучав, вошел.

– Я, кажется, сказал, что могу сам о себе позаботиться, – рявкнул Хорнблауэр.

– Мистер Харкорт сообщает, – без тени смущения доложил Джерард. – Мы скоро отцепим буксир. Ветер попутный, свежий, ост-тень-норд.

– Очень хорошо.

Свежий попутный ветер – на руку «Дерзкому». При встречном порывистом ветре «Краб» еще имел бы шансы его нагнать. Судьба ополчилась против Хорнблауэра.

Джайлс, воспользовавшись случаем, проскользнул в каюту и взял у Хорнблауэра мокрый сюртук.

– Я разве не велел тебе убираться? – заорал Хорнблауэр.

– Так точно, милорд, – невозмутимо отвечал Джайлс. – Что мне делать с этим… с этой шапкой, милорд?

Он держал в руках меховой кивер, до сих пор без дела лежавший на сундуке.

– Убери куда-нибудь! – взревел Хорнблауэр.

Он сбросил башмаки и начал стягивать чулки, когда его поразила мысль – он так и замер, согнувшись, додумывая ее.

Меховой кивер – тюки и тюки меховых киверов. Зачем? Ружья, штыки – понятно. Форменные мундиры – ну, положим. Но кто в здравом рассудке вздумал бы экипировать меховыми киверами полк, направляющийся в тропическую Америку? Он медленно выпрямился и замер в глубокой задумчивости. Даже форменные мундиры с пуговицами и золотым шитьем будут неуместны рядом с лохмотьями Боливаровых повстанцев, меховые же кивера – это просто нелепость.

– Джайлс! – заревел он и, когда Джайлс появился в дверях, потребовал: – Принеси мне эту шапку!

Он снова взял кивер. Убеждение, что он держит в руках ключ к разгадке, крепло. Тяжелая лакированная медная цепь, медный же имперский орел. За плечами Камброна двенадцатилетний военный опыт – ему ли не знать, что люди в таком наряде не смогут сражаться в малярийных болотах Центральной Америки или камышовых зарослях Вест-Индии? Тогда? Императорская гвардия в мундирах и киверах однозначно связывается у всех с бонапартистским движением, которое не выдохлось и до сих пор. Бонапартистское движение? В Мексике? Чепуха. Тогда во Франции?

Несмотря на мокрую одежду, Хорнблауэра бросило в пот – он ощутил прилив горячей крови и понял, что угадал. Святая Елена! Здесь, на одном из самых диких островков мира, томится в изгнании Бонапарт. Пятьсот опытных солдат внезапно высаживаются с американского корабля и освобождают его. А потом? Редкий корабль угонится за «Дерзким». Во Франции он окажется раньше, чем весть о побеге достигнет цивилизованного мира. Бонапарт высадится с императорской гвардией – теперь ясно, зачем нужны мундиры и кивера. Все вспомнят былую имперскую славу. Французская армия перейдет под знамена Бонапарта, как прежде, когда тот вернулся с Эльбы. Бурбоны надоели даже тем, кто их когда-то приветствовал, – как заметил Худ, они суются во все международные дела, надеясь отвлечь своих подданных от внутренних неурядиц. Бонапарт беспрепятственно вступит в Париж. Мир вновь погрузится в хаос. Европа войдет в новый виток поражений и побед.

После Эльбы хватило ста дней, чтобы разбить Бонапарта при Ватерлоо, но за эти сто дней погибли сто тысяч человек, истрачены миллионы и миллионы. На сей раз победить будет еще труднее. Бонапарт заручится союзниками в охваченной волнениями Европе. Еще двадцать лет войны – и Европа в руинах. Хорнблауэр воевал двадцать лет – при мысли, что это может вернуться, ему сделалось дурно. Вывод был столь ужасен, что он повторил свои рассуждения, но они неминуемо вели к тому же.

Камброн – бонапартист, еще бы, ведь он командовал императорской гвардией. Об этом говорит и бонапартистский Большой орел вместо введенной Бурбонами Большой звезды. Действовал он с ведома и одобрения Вотура. Вотур служит Бурбонам – значит он их предал. Зафрахтовать «Дерзкий» и послать на борт смертоносный груз можно было только при попустительстве властей, – вероятно, вся Франция пронизана новым бонапартистским заговором. Поступок баронессы – лишнее тому подтверждение.

Центральная Америка и Вест-Индия бурлят, но здесь нет ни одной стратегически важной точки (это обдумано уже не раз), где могли бы высадиться императорские гвардейцы в форменных мундирах и киверах. Значит, Святая Елена и потом Франция. Хорнблауэр уже не сомневался. Миллионы человеческих жизней, покой всего мира зависят от того, что он сейчас решит.

Над головой зашлепали босые ступни. Хорнблауэр слышал, как падают на палубу тросы, слышал приказы, слышал громкий скрип. Поставили паруса, каюта сразу накренилась. Застигнутый врасплох, он оступился, выронил кивер, но поднимать не стал. «Краб» выровнялся на курсе. Палуба под ногами проснулась, ожила. Они в море; они направляются к Корпус-Кристи. Ветер ост-тень-норд – «Краб» полетит, как на крыльях. Надо думать быстро, на счету каждая минута. Если менять планы, в подветренную сторону удаляться нельзя.

А он уже знал, что планы изменятся. Как хотелось ему угадать, куда направится «Дерзкий» после захода в Корпус-Кристи! Теперь он знает и может вмешаться. В его силах сохранить мир на земле. Глядя невидящими глазами вдаль, он стоял на зыбкой палубе и мысленно представлял карту Мексиканского залива и Карибского моря. Это область северо-восточного пассата. Сейчас пассат не такой устойчивый, как зимой, но учитывать его необходимо. Кораблю, следующему из Корпус-Кристи в Южную Атлантику – на Святую Елену, – путь один: через Юкатанский пролив. Затем, особенно если шкипер не хочет привлекать внимания, он двинется серединой Карибского моря, держась подальше от берегов. Но здесь на его пути неизбежно встанет цепочка Антильских островов.

Между ними – сотни судоходных проливов, но об одном в первую очередь подумает капитан, идущий на Святую Елену и вынужденный учитывать пассат. Он обогнет мыс Галера, северную оконечность острова Тринидад. Здесь он постарается пройти не слишком близко, но и не слишком далеко от берега, потому что к северу от мыса Галера лежит остров Тобаго, а весь пролив Тобаго – Хорнблауэр не мог вспомнить точно – уж никак не шире пятидесяти миль. При удачном стечении обстоятельств одно-единственное судно сможет взять под наблюдение весь пролив – никто не проскочит незамеченным. Это типичный пример морской стратегии в миниатюре. Влияние морских держав сказывается на всех океанских просторах, но главным и решительным образом – в точках, где, как в фокусе, сходятся морские пути. Юкатанский пролив в этом смысле менее благоприятен, потому что почти на сто миль шире. «Краб» первым поспеет в пролив Тобаго – он двинется по длинному катету треугольника, а «Дерзкий» – по другому катету и гипотенузе, с заходом в Корпус-Кристи, далеко в наветренную сторону. Надо использовать полученное преимущество и поспешить к Тринидаду. Они только-только опередят «Дерзкого». К тому же есть надежда встретить по дороге какой-нибудь из кораблей эскадры. Желательно фрегат. Располагая фрегатом, он будет достаточно силен. Хорнблауэр наконец принял решение и тут же почувствовал, как участился его пульс.

– Джайлс! – закричал он.

Появился Джайлс и на правах старого избалованного слуги неодобрительно воззрился на так и не снятые мокрые штаны и рубаху.

– Мои приветствия мистеру Харкорту, и пусть он зайдет ко мне, как только найдет время.

Когда адмирал требует к себе лейтенанта, у того, разумеется, время находится сразу.

– Мистер Харкорт, мои намерения изменились. Будьте любезны, не теряя времени, возьмите курс на мыс Сан-Антонио.

– Мыс Сан-Антонио. Есть, сэр.

Харкорт – хороший офицер. Он не подал виду, что удивлен.

– Если вы любезно зайдете ко мне с картами, как только мы ляжем на новый курс, я объясню вам, что намереваюсь делать. Прихватите с собой мистера Джерарда.

– Есть, сэр.

Теперь можно снять мокрые штаны и рубаху, насухо вытереться. В каюте уже не так парило, может быть, оттого, что они вышли в море, может быть, оттого, что он решился. Он надевал штаны, когда Харкорт положил руль к ветру. Сильные матросские руки выбрали шкоты, «Краб» развернулся, как волчок. Теперь ветер дул с траверза, и суденышко резко накренилось. Хорнблауэр – одной ногой в штанине – запрыгал, стараясь удержать равновесие, и плашмя полетел на койку, дрыгая в воздухе ногами. Кое-как встал; «Краб» по-прежнему кренился то сильней, то слабей с каждой проходящей под его килем волной, всякий раз застигая Хорнблауэра врасплох за попыткой сунуть в штанину вторую ногу. Он дважды плюхался на койку, прежде чем надел-таки штаны. К счастью, Харкорт и Джерард появились уже после. Они со строгими лицами выслушали, как Хорнблауэр пришел к своим заключениям и как намерен подстеречь «Дерзкого» в проливе Тобаго. Харкорт измерил циркулем расстояние, подсчитал и кивнул.

– До Сан-Антонио мы доберемся на четыре дня быстрее, милорд, – сказал он. – Значит, опередим их на три дня.

Трех дней форы «Крабу» едва хватит в долгой гонке через все Карибское море.

– Не успеем ли мы зайти по дороге в Кингстон, милорд? – спросил Джерард.

Звучало заманчиво, однако Хорнблауэр потряс головой. Что толку посетить штаб, сообщить новости, даже, может быть, взять подкрепление, если «Дерзкий» за это время ускользнет?

– Слишком много займет времени, даже если поспеем к морскому бризу. Плюс неизбежная задержка там. Времени и так в обрез.

– Вероятно, так, милорд, – нехотя согласился Джерард. Он играл роль штабного офицера, чей долг – критиковать всякий предложенный план. – И что мы будем делать, когда их встретим?

Хорнблауэр твердо выдержал взгляд Джерарда: вопрос этот он себе задавал и пока оставил без ответа.

– Сейчас я продумываю свои действия на этот случай, – сказал он с металлом в голосе. Джерард не отважился настаивать.

– Судоходная часть пролива Тобаго – двадцать миль, милорд, – сообщил Харкорт, продолжая орудовать пропорциональным циркулем.

– Значит, мы не упустим их даже ночью, – сказал Хорнблауэр. – Думаю, джентльмены, мы избрали наилучший путь. Быть может, единственно возможный.

– Да, милорд, – сказал Харкорт. Воображение его разыгралось. – Если Бони вырвется на свободу…

Он замолк, не в силах продолжать, не в силах вместить весь ужас последствий.

– Наша задача – этого не допустить, джентльмены. А теперь, когда мы сделали все, что в наших силах, разумно будет передохнуть. По-моему, все мы давно не спали.

Это было верно. Решившись бесповоротно, к добру ли, к худу, начав действовать, Хорнблауэр почувствовал, что глаза его слипаются. Как только младшие офицеры вышли, он лег. Ветер дул с левого борта, койка была у правого – он мог расслабиться, не опасаясь, что скатится во сне. Он закрыл глаза. Ответ на вопрос Джерарда уже начал вырисовываться – ответ столь чудовищный, что о нем страшно было и помыслить. Однако он представлялся неизбежным. Есть долг; и теперь Хорнблауэр был убежден, что исполняет его наилучшим образом. С чистой совестью, с сознанием принятого решения и неотвратимости грядущего – он заснул. Спал он до рассвета и потом еще несколько секунд дремал, пока с первыми лучами солнца в голове его не зашевелились вчерашние ужасные мысли.

Так «Краб», накренясь под свежим пассатом, начал свою историческую гонку через пол-Атлантики к проливу Тобаго. Вся команда знала, что участвует в состязании – на таком маленьком суденышке ничто не остается секретом, – и всю команду охватил спортивный азарт. Матросы сочувственно поглядывали на одинокую фигуру адмирала, когда тот твердо стоял на продуваемых ветром маленьких шканцах. Все знали, как он рискует; все знали, что он заслуживает победы, но никто не догадывался, как он страдает, сознавая все непреложнее: выиграет он гонку или проиграет, карьера его окончена.

Никто не сетовал на тяжелый труд, на то, что приходится поминутно травить и выбирать шкоты, разворачивать реи при малейшем изменении ветра, спешно убирать паруса в последние секунды перед шквалом и тут же поднимать, едва минует шквал. Адмирал мог бы и не обещать золотую гинею тому, кто первый увидит «Дерзкого» (не исключено было, что они встретят его по пути), – вся команда и так по собственному почину следила за морем. Радужные брызги летели из-под носа корабля и стекали сквозь разошедшиеся от сильного крена палубные пазы, но никого не смущали мокрые рубахи и непросыхавшие койки. Ежечасное бросание лага, ежедневное счисление пути – все это живо интересовало матросов, обычно взирающих на подобные вещи со стойким безразличием бывалых моряков.

– Я сократил выдачу воды, милорд, – сказал Харкорт Хорнблауэру в первое же утро.

– На сколько? – спросил Хорнблауэр, делая вид, будто ему и впрямь интересно. Думал он о другом, и это другое терзало его невыносимо.

– До полугаллона, милорд.

Две кварты воды на человека в день – маловато для людей, занятых изнурительным трудом в тропиках.

– Вы поступили совершенно правильно, мистер Харкорт.

Следовало принять все возможные меры предосторожности. Никто не знает, сколько продлится путешествие и как долго предстоит караулить в проливе Тобаго, не имея возможности наполнить бочки, – досадно будет вернуться в порт раньше времени из-за нехватки пресной воды.

– Я скажу Джайлсу, – продолжал Хорнблауэр, – чтобы он брал для меня столько же.

Харкорт сморгнул; он прежде не был близко знаком с адмиралами и воображал, что они постоянно купаются в роскоши. Задумайся он над этой проблемой, он бы и сам понял: если позволить Джайлсу без ограничений брать пресную воду для адмирала, тот (и, вероятно, все его дружки) будет пить вволю. Хорнблауэр говорил без улыбки: на его лице застыло тоскливое, замкнутое выражение, которое пришло вместе с решимостью.

Как-то после полудня они увидели мыс Сан-Антонио и поняли, что прошли Юкатанский пролив. Это дало Харкорту точку отсчета в прокладке курса; кроме того, теперь они в любую минуту могли встретить «Дерзкого» – отсюда обоим кораблям предстояло идти примерно одним путем. Две ночи спустя миновали Большой Кайман; острова не видели, но слышали грохот прибоя у прибрежных рифов. Это показало, как лихо Харкорт срезает углы, – сам Хорнблауэр обошел бы Большой Кайман подальше. Думая об этом, он сильнее обычного пожалел, что адмиралу не положено вмешиваться в управление флагманом. На следующую ночь замерили глубину – оказалось, что под ними банка Педро. Ямайка и Кингстон остались в сотне миль с наветренной стороны. От новой точки отсчета Харкорт проложил курс прямо на пролив Тобаго, однако держаться его не смог. Пассату вдруг вздумалось задуть с юго-востока; это никого не удивило, поскольку близилось летнее солнцестояние. Теперь ветер был встречный. Харкорт положил шхуну на правый галс – ни один мало-мальски стоящий капитан и на ярд не сдвинется в Карибском море к югу, – и «Краб» ушел в самый крутой бейдевинд.

– Я вижу, вы убрали марсели, мистер Харкорт, – заметил Хорнблауэр, вступая на зыбкую почву.

– Да, милорд. – В ответ на настойчивый взгляд адмирала лейтенант соблаговолил объяснить: – Широкая шхуна плохо идет при сильном крене, милорд. Без марселей нас будет меньше сносить под ветер.

– Конечно, вам лучше знать свой корабль, мистер Харкорт, – проворчал Хорнблауэр.

Не верилось, что без великолепных прямоугольных марселей «Краб» пойдет быстрее. Уж «Дерзкий»-то наверняка несет все паруса – ну разве что с одним рифом. «Краб» бежал против ветра, накренясь; порою волны перехлестывали через правую скулу. Временами всем приходилось хвататься за что попало, лишь бы не упасть. На рассвете следующего дня увидели синюю полоску на горизонте – Гаити. Харкорт до полудня шел тем же галсом к быстро поднимающимся горам, потом повернул оверштаг. Хорнблауэр про себя одобрил маневр – через час или два может подняться морской бриз, а им еще огибать мыс Беата. Бесила мысль, что на этом галсе они проигрывают гонку, – вполне возможно, что «Дерзкому», где бы тот ни находился, ветер на румб-два благоприятнее. Удивительное дело – марсовые слюнявили пальцы, пробовали ветер, оглядывали наветренный горизонт и критиковали рулевого, который, на их взгляд, мог бы держать круче.

Встречный ветер не стихал целые сутки; на вторую ночь, лежа на койке без сна, Хорнблауэр услышал команду: «Все наверх!» Он сел и потянулся за халатом; над головой топали ноги, «Краб» бешено подпрыгивал.

– Все наверх паруса убирать!

– Три рифа на гроте! – орал Харкорт, когда Хорнблауэр выбрался на палубу.

Ветер раздувал полы халата, прижимал к телу ночную рубаху. Хорнблауэр встал у гакаборта. Вокруг ревела тьма. Из летней ночи на них несся шквал, но кто-то проявил бдительность и подготовился. Шквал налетел с юга.

– Спустись под ветер! – кричал Харкорт. – Пошел шкоты!

В неразберихе бушующих волн «Краб» развернулся, резко накренился на нос и выровнялся. Теперь он стремительно двигался в темноте, опровергая свое неблагозвучное название. Благодарение шквалу – они быстро наверстывали упущенное. Ревущая ночь стремительно близилась к рассвету; халат хлестал Хорнблауэра по ногам. Это было упоительно – стоять вот так, подчиняя себе стихии, мчаться, оседлав ветер, вздумавший было захватить их врасплох.

– Отлично, мистер Харкорт! – против ветра прокричал Хорнблауэр подошедшему лейтенанту.

– Спасибо, сэр… милорд. Два часа такого ветра – все, что нам надо.

Судьба подарила им полтора часа. Затем шквал стих, и пассат с прежним упрямством задул ост-тень-норд. На следующее утро за завтраком Джайлс доложил приятную новость.

– Ветер отходит, милорд, – сказал он. Джайлс, как и все на корабле, живо интересовался гонкой.

– Превосходно, – отвечал Хорнблауэр. Только несколько минут спустя он вновь ощутил тупую боль. Этот ветер вернее приблизит его к роковой минуте.

К середине дня пассат выкинул очередную летнюю причуду. Он затихал, затихал и перешел в слабые порывы, так что временами «Краб» лениво поворачивался на синей морской глади – «считал румбы». Смола в пазах плавилась под отвесными солнечными лучами. Летучие рыбки оставляли мимолетные темные борозды на эмалевой поверхности вод. Никто на них не смотрел – все пристально вглядывались в горизонт, ожидая следующего порыва. Быть может, не так далеко в переменчивом Карибском море идет под всеми парусами «Дерзкий». День прошел, за ним ночь, а пассат так и не задул; лишь редкий порыв ветра немного приближал «Краба» к цели. Солнце пекло. Воды выдавали по две пинты в день, и всем постоянно, непрерывно хотелось пить.

Они встретили всего два корабля, и оба без всякого толка. Островная шхуна на пути в Белиз. Голландец на обратном пути из Кюрасао. Ни тому ни другому шкиперу нельзя было доверить письмо. И ни одного корабля эскадры – это было почти за гранью возможного. Оставалось ждать, ждать с тоскливым, мрачным терпением. Наконец капризный ветер снова задул, на этот раз с оста. Вновь поставили марсели и двинулись нужным курсом, час за часом делая по шесть узлов. Ближе к Антилам корабли стали попадаться чаще, но то были купеческие шлюпы, курсирующие между Подветренными островами и Тринидадом. Всех переполошил возникший на горизонте парус, но то оказался не «Дерзкий». На мачте развевался красно-золотой флаг – испанский фрегат спешил к побережью Венесуэлы, вероятно, усмирять повстанцев. Путешествие близилось к концу: Хорнблауэр услышал «земля!», и через секунду в каюту зашел Джерард:

– Видно Гренаду, милорд.

– Очень хорошо.

Они в тех водах, где особенно вероятно встретиться с «Дерзким»; теперь почти все решает направление ветра. Сейчас он дул с северо-востока; это хорошо. Исключается и без того слабая возможность, что «Дерзкий» пройдет не между Тобаго и Тринидадом, а севернее Тобаго.

– «Дерзкий» пойдет проливом Тобаго, милорд, – сказал Джерард, – и постарается сделать это днем.

– По крайней мере, мы можем на это надеяться, – сказал Хорнблауэр.

Вероятно, с «Дерзкого» землю видели так же давно, как и с «Краба», и капитан будет осторожничать, памятуя про переменчивый ветер и непредсказуемые карибские течения.

– Полагаю, мистер Харкорт, – сказал Хорнблауэр, – мы можем спокойно двигаться к мысу Галера.

– Есть, милорд.

Теперь предстояло худшее: ждать, гадая, не сваляли ли они дурака с этой затеей, нести дозор, идти в бейдевинд к Тринидаду, поворачивать оверштаг и возвращаться к Гренаде, минуя Тобаго. Ждать было тяжело, а Хорнблауэр – и никто больше – знал: если они не сваляли дурака, ему предстоит нечто куда более ужасное. Джерард снова заговорил об этом:

– Как вы намереваетесь задержать его, милорд?

– Найдется способ, – отвечал Хорнблауэр, сдерживая раздражение и тревогу.

Был ослепительно-сине-золотой день, и «Краб» легко скользил со слабым попутным ветерком, когда впередсмотрящий закричал с мачты:

– Вижу парус! С подветра, сэр!

Парус мог быть чей угодно, но чем ближе подходил «Краб», тем больше неизвестный корабль напоминал «Дерзкого». Три мачты – уже это внушало уверенность, потому что не так много больших кораблей идет из Карибского моря в южную Атлантику. Поставлены все паруса, даже трюмсели и лиселя до бом-брамселей. Впрочем, это ни о чем особенно не говорит.

– Похож на американца, сэр!

Уже трюмсели определенно указывали на то же. Харкорт взобрался на мачту с собственной подзорной трубой. Когда он спустился на палубу, глаза его горели.

– Это «Дерзкий», милорд. Я уверен.

Их разделяло девять миль. Небо и море слепили голубизной, вдалеке чуть синела полоска земли. «Краб» выиграл гонку на двадцать пять часов. «Дерзкий» считал румбы – ветра не было, и он крутился на месте под пирамидой бесполезных парусов. «Краб» еще некоторое время двигался и тоже замер под палящим солнцем. Все глаза устремились на адмирала. Тот стоял неподвижно и не отрываясь смотрел на далекие белые прямоугольники – на свой приговор. Большой грот шхуны хлопнул раз-другой – и гик начал поворачиваться.

– К шкотам! – заорал Харкорт.

Дуновение было таким слабым, что даже не ощущалось на потных лицах, но гики поворачивались, а еще через секунду рулевой крикнул, что корабль слушается руля. Бушприт «Краба» указывал прямо на «Дерзкого», ветер дул с правой раковины, почти с кормы. Если он дойдет до «Дерзкого», то будет для него встречным. Ветер усиливался, обдувал лица, и вот вода запела под носом корабля, загудела обшивка. И тут порыв стих. «Краб» закачался на зыби. Снова задуло, теперь с левой раковины, потом ветер отошел, так что марсели обрасопили прямо, фок выбрали на левую сторону. Десять благословенных секунд «Краб» несся на фордевинд, пока вновь не воцарился мертвый, горячий штиль. «Дерзкий», поймав ветер, расправил паруса, но только на мгновение: едва обнаружив свои намеренья, он тут же замер, беспомощный. Не спасала даже бо́льшая, чем у «Краба», площадь парусов – слишком велика была инерция более тяжелого корпуса.

– Слава богу, – не отрываясь от подзорной трубы, произнес Джерард, когда «Дерзкий» снова безвольно повернулся. – По-моему, милорд, они хотят проскочить на расстоянии чуть больше выстрела.

– Меня бы это не удивило, – отвечал Хорнблауэр.

Новый порыв ветра еще немного сократил расстояние и снова стих.

– Мистер Харкорт, вам стоит покормить матросов обедом.

Не много найдется охотников есть солонину с гороховым супом в полдневный тропический зной, а тут еще все увлеченно следили за ветром. Посередь обеда налетел очередной порыв и матросов снова погнали к шкотам и брасам.

– Когда вам подать обед, милорд? – спросил Джайлс.

– Не сейчас, – бросил Хорнблауэр, не отнимая от глаза подзорную трубу.

– Они подняли флаг, милорд, – заметил Джерард. – Американский.

Звездно-полосатый флаг, тот самый, в отношении которого Хорнблауэру предписано соблюдать особую деликатность. Да и как иначе, если «Дерзкий» вооружен двенадцатифунтовками и полон людьми.

Новый порыв подхватил оба корабля, но «Краб» резво шел на фордевинд со скоростью два узла, а «Дерзкий», пытаясь идти в бейдевинд на юг, почти не двигался; вот он и вовсе замер, бесцельно поворачиваясь на месте, – слишком слабый ветер не позволял править рулем.

– На палубе почти никого, милорд, – произнес Харкорт. Глаз, которым он смотрел в подзорную трубу, слезился от блеска воды.

– Они внизу, – сказал Джерард.

Почти наверняка. Что бы Камброн ни думал о намерениях Хорнблауэра, он предпочтет скрыть, что направляется в Южную Атлантику с пятью сотнями солдат на борту.

А между ним и Атлантикой – «Краб», самая хрупкая преграда, какую только можно вообразить. Если «Дерзкий» выйдет из пролива в открытое море, его уже ничто не остановит. Он доберется до Святой Елены раньше, чем депеша до Европы. Теперь или никогда – и вина Хорнблауэра, что он до этого довел. В Новом Орлеане он позволил обвести себя вокруг пальца. Он дал Камброну вырваться вперед. Теперь он обязан пойти на жертву, которой требуют от него обстоятельства, – на любую жертву. Мир на земле надо спасти, и «Крабу» «Дерзкого» не остановить. Это может сделать только он сам.

– Мистер Харкорт, – хрипло, без выражения произнес Хорнблауэр. – Пожалуйста, приготовьте дежурную шлюпку. Вызовите всю команду шлюпки, по два человека на весло.

– Есть, милорд.

– Кто отправится в шлюпке, милорд? – спросил Джерард.

– Я, – отвечал Хорнблауэр.

Грот захлопал, гик со скрипом пошел от борта, потом назад, затем опять от борта. Ветер снова стих. Еще несколько минут «Краб» скользил вперед, потом бушприт его начал отворачиваться от «Дерзкого».

– Не могу держать курс, сэр, – доложил рулевой.

Хорнблауэр оглядел горизонт: ветра ждать неоткуда. Наступил решающий миг. Он со стуком сложил подзорную трубу.

– Я спущусь в шлюпку, мистер Харкорт.

– Дозвольте и мне, милорд, – произнес Джерард с ноткой протеста в голосе.

– Нет, – отрезал Хорнблауэр.

Он не хотел утяжелять шлюпку, на случай если в следующие полчаса поднимется ветер.

– Навались что есть мочи! – приказал Хорнблауэр гребцам, едва шлюпка отошла от «Краба». Весла погрузились в синюю-пресинюю воду, засверкали золотом на синеве. Шлюпка, провожаемая тревожными взглядами, обогнула корму; Хорнблауэр повернул румпель и взял курс на «Дерзкого». Шлюпка закачалась на мелкой зыби – вверх-вниз, вверх-вниз. С каждым подъемом на волне «Краб» заметно убывал в размере, «Дерзкий» – прибывал. Он был удивительно хорош в этот золотой вечер, в эти последние (говорил себе Хорнблауэр) часы его военной карьеры. «Дерзкий» все приближался, и наконец в нагретом воздухе раздалось:

– Эй, на шлюпке!

– Иду к вам! – прокричал Хорнблауэр в ответ. Он стоял на корме, чтобы виден был расшитый золотом адмиральский мундир.

– Не приближайтесь! – предупредил голос, но Хорнблауэр по-прежнему правил на корабль.

Из этого международного скандала не выйдет – маленькая шлюпка с безоружной командой доставила одного адмирала на застигнутый штилем корабль. Хорнблауэр направил шлюпку к бизань-русленю.

– Не приближайтесь, – повторил голос с американским выговором.

Хорнблауэр развернул шлюпку.

– Шабаш! – приказал он.

По инерции шлюпка скользнула к кораблю; Хорнблауэр, зная свою неловкость, постарался, как мог, рассчитать движение. Он прыгнул на руслень, черпнул башмаком воду, но удержался и подтянулся.

– Отойдите от судна и ждите меня, – приказал он гребцам и перевалился через борт.

Высокий худой человек с сигарой во рту – должно быть, американский шкипер. Рядом с ним – дюжий помощник. С пушек, хотя и невыдвинутых, сняты найтовы. Подле них – американские матросы, готовые открыть огонь.

– Не слыхали, что ли, я велел не приближаться, мистер? – буркнул шкипер.

– Извините за вторжение, сэр, – отвечал Хорнблауэр. – Я – контр-адмирал лорд Хорнблауэр на службе его британского величества по неотложному делу к графу Камброну.

Секунду они стояли на залитой солнцем палубе, глядя один на другого. Тут появился Камброн.

– А, граф, – сказал Хорнблауэр и с усилием перешел на французский. – Рад снова видеть господина графа.

Он снял треуголку и, прижав ее к животу, склонился в поклоне. Он знал, что кланяется неуклюже.

– Чему обязан этим удовольствием? – спросил Камброн. Он стоял напряженно, пушистые усы топорщились.

– К величайшему моему огорчению, должен сообщить вам прискорбные новости, – сказал Хорнблауэр. Долгими бессонными ночами он повторял про себя эти слова. Теперь надо было произнести их естественно. – А также оказать вам услугу, граф.

– Что вы хотите сообщить мне, милорд?

– Дурные вести.

– Какие?

– С глубочайшим прискорбием, граф, должен известить вас о кончине вашего императора.

– Нет!

– Император Наполеон скончался в прошлом месяце на острове Святой Елены. Примите мои соболезнования, граф.

– Не может быть!

– Уверяю вас, граф.

Мускул под малиновым шрамом задергался. Холодные, несколько навыкате глаза буравили собеседника.

– Я узнал об этом два дня назад в Порт-оф-Спейне, – сказал Хорнблауэр, – и тут же отменил приказ об аресте вашего судна.

Камброн не догадается, что «Краб» не поспел бы так быстро.

– Я вам не верю, – тем не менее отвечал он. Именно такой ложью можно было бы остановить «Дерзкого».

– Сударь! – запальчиво воскликнул Хорнблауэр. Он еще прямее расправил плечи, словно честный человек, оскорбленный в своей искренности. Получилось довольно убедительно.

– Вы должны сознавать всю важность того, что говорите, – произнес Камброн с оттенком извинения. В следующий миг он произнес те самые роковые слова, которых Хорнблауэр ждал и страшился: – Милорд, вы даете честное слово джентльмена, что все вами сказанное – правда?

– Честное слово джентльмена, – отвечал Хорнблауэр.

Долгие дни он с мукой заранее представлял себе этот миг. Он был к нему готов. Он сказал эти слова, как сказал бы их человек чести. Он сказал их твердо и искренне, словно сердце его не разбилось в это мгновение. Он знал, что Камброн попросит его поручиться честью.

Это – последнее, что он мог принести в жертву. Двадцать лет он рисковал жизнью ради своей страны. Он сносил опасности, тяготы, тревоги. Никогда прежде от него не требовалось жертвовать честью. Что же, и это цена, которую приходится платить. По его вине над миром нависла угроза. Справедливо, что и платить пришлось ему. Честь одного человека – небольшая цена за спокойствие всего мира, за спасение родины от бедствий, едва не сгубивших ее в последние двадцать лет. В те счастливые годы, возвращаясь домой после тяжких боев, он глядел вокруг, вдыхал английский воздух и в приступе глупого патриотизма говорил себе, что за эту страну стоит сражаться, стоит умереть. Но как душераздирающе больно, что пожертвовать пришлось не жизнью, а куда более дорогим – честью.

Несколько офицеров вышли на палубу и теперь толпились вокруг Камброна, ловя каждое его слово; здесь же были шкипер и его помощник. Хорнблауэр стоял напротив них, одинокий, сверкая на солнце золотым шитьем, и ждал. Первым заговорил офицер справа от Камброна – адъютант или какая-то другая штабная крыса. Конечно, он повторил вопрос, поворачивая нож в ране:

– Ваше честное слово, милорд?

– Мое честное слово, – повторил Хорнблауэр так же твердо, с тем же видом честного человека.

Никто не усомнится в слове британского адмирала, двадцать лет верой и правдой служившего своему королю. Он продолжал заученно:

– Теперь вашу затею можно забыть, граф. Смерть императора положила конец надеждам на возрождение империи. Пусть же никто не узнает о ваших замыслах. Вы, эти господа, императорская гвардия под палубами можете не принимать правящий во Франции режим. Можете отвезти их домой в соответствии с заявленными намерениями, а по дороге незаметно выбросить в море ваш воинственный груз. Вот почему я посетил вас в одиночку. Ни моей, ни вашей стране не нужен новый скандал. Пусть никто ничего не знает; это происшествие останется между нами.

Камброн слушал, но весть так сразила его, что он ни о чем другом говорить не мог.

– Император мертв! – повторил он.

– Я уже выразил вам свои соболезнования, граф, – сказал Хорнблауэр. – Повторяю их этим господам. Мои глубочайшие соболезнования.

Приглушенные перешептывания французов перебил голос шкипера-американца.

– Надвигается порыв ветра, – сказал он. – Через пять минут мы двинемся. Отправляетесь с нами, мистер, или за борт?

– Подождите, – сказал Камброн (видимо, он немного понимал по-английски) и обернулся к своим офицерам.

Все заговорили разом. Хорнблауэр уже не разбирал слов. Однако он видел, что убедил их. Это порадовало бы его, если бы он мог радоваться. Кто-то пробежал по палубе; в следующий миг из люка высыпала императорская гвардия. Старая гвардия Бонапарта – все в мундирах, видимо готовые отразить абордаж, если команда «Краба» решится на такую глупость. Пятьсот человек в увенчанных султанами киверах, с ружьями. По команде они выстроились в шеренги, исхудалые, уставшие, – в свое время они с победой входили во все столицы Европы, за исключением одного Лондона. Так, с ружьями, застыли они навытяжку – лишь немногие бросали любопытные взгляды на британского адмирала, остальные смотрели прямо перед собой. По впалым щекам Камброна текли слезы. Срывающимся голосом он сообщил новость – он едва мог говорить. Они взвыли, как звери. Они думали о своем императоре, замученном английскими тюремщиками, – теперь в обращенных к Хорнблауэру взглядах горело не любопытство, а ненависть. Камброн заговорил вновь: он говорил о будущем и о Франции.

– Император мертв! – повторил он так, будто возвещал о конце света.

Ряды французов смешались – горе пересилило даже железную дисциплину старой гвардии. Камброн вытащил шпагу и легко поднес рукоять к губам в прекрасном жесте прощания – сталь блеснула в свете заходящего солнца.

– Я обнажал шпагу за императора, – сказал Камброн. – Я никогда ее больше не обнажу.

Он взял шпагу двумя руками и ударил о колено, судорожным движением худощавого, жилистого тела переломил клинок и бросил обломки в море. Старая гвардия протяжно застонала. Кто-то схватил ружье за дуло, взмахнул прикладом над головой и с треском ударил о палубу, переломив в узком месте приклада. Другие последовали его примеру. Ружья полетели за борт.

Американский шкипер наблюдал за ними с видом человека, которого ничем на свете не удивишь, однако незажженная сигара у него во рту стала значительно короче – он сжевал ее чуть не наполовину. Шкипер двинулся было к Хорнблауэру, очевидно желая потребовать объяснений, но французский адъютант его опередил.

– Франция, – сказал он. – Мы направляемся во Францию.

– Во Францию? – переспросил шкипер. – Не на…

Он не мог сказать «Святую Елену», но явно подразумевал.

– Во Францию, – тяжело повторил адъютант.

Подошел Камброн. Он взял себя в руки и теперь держался еще более подтянуто и напряженно.

– Не буду больше мешать вашей скорби, граф, – сказал Хорнблауэр. – Помните, что вам соболезновал англичанин.

Камброн еще вспомнит эти слова, когда узнает, что бесчестный англичанин ему солгал, но сейчас без них было не обойтись.

– Я буду помнить, – произнес Камброн и, с усилием принуждая себя к вежливости, добавил: – Должен поблагодарить вас, милорд, за вашу любезность.

– Я выполнил свой долг перед человечеством, – сказал Хорнблауэр.

Он не подал руки: коснись его сейчас Камброн, потом бы чувствовал себя оскверненным. Вместо этого он вытянулся и козырнул.

– До свидания, граф, – сказал он. – Надеюсь, мы еще встретимся при более счастливых обстоятельствах.

– До свидания, милорд, – сказал Камброн тяжело.

Хорнблауэр перелез на руслень. Подошла шлюпка, он рухнул на кормовую банку.

– Весла на воду, – приказал он. Никто еще не испытывал такого изнеможения. Никто никогда не был таким несчастным.

На борту «Краба» с нетерпением ждали Харкорт, Джерард и остальная команда. Надо сохранять невозмутимый вид. Надо выполнять свой долг.

– Можете пропустить «Дерзкого», мистер Харкорт, – сказал Хорнблауэр. – Все улажено.

– Улажено, милорд? – Это переспросил Джерард.

– Камброн отказался от своей затеи. Они мирно возвращаются во Францию.

– Во Францию? Во Францию? Милорд…

– Вы слышали.

Они взглянули на полоску моря между кораблями, алую в свете заката. На «Дерзком» реи обрасопили по ветру.

– Вы приказываете пропустить их, милорд? – не отставал Джерард.

– Да, черт вас побери! – рявкнул Хорнблауэр и тут же пожалел и о своем раздражении, и о резкости. Он повернулся к лейтенанту. – Мистер Харкорт, мы направляемся в Порт-оф-Спейн. Полагаю, хотя ветер и попутный, вы предпочтете не проходить Драконьей Пастью в темноте. Разрешаю вам дождаться рассвета.

– Есть, милорд.

Даже и теперь его не оставили в покое.

– Обед, милорд? – спросил Джерард. – Я прикажу подать немедленно.

Бессмысленно отнекиваться – за этим последует тягостный спор. Лучше уж покориться и сделать вид, что ест. Однако это означало, что даже в каюте он не сможет сделать, что хочет, – упасть на койку, закрыть лицо руками и отдаться своему горю. Пришлось сидеть расправив плечи, пока Джайлс сперва накрывал, потом убирал со стола, пока тропический закат догорел и тьма сгустилась над утлым суденышком. Только тогда, после «спокойной ночи, милорд» Джайлса, он смог погрузиться в темную пучину своих мыслей.

Он больше не джентльмен. Он обесчещен. Все кончено. Ему придется оставить командование – уйти в отставку. Как посмеет он взглянуть на Барбару? Как отважится поднять глаза на сына, когда тот вырастет и узнает правду? Аристократические родичи Барбары только понимающе хмыкнут. Никогда больше ему не ходить по шканцам, никогда не ступать на борт под свист боцманских дудок, касаясь рукой треуголки. Никогда. Его карьера кончена; все кончено. Он пошел на жертву добровольно и хладнокровно, однако от этого не легче.

Мысли его двинулись по второй половине круга. Мог ли он поступить иначе? Завернуть в Кингстон или Порт-оф-Спейн – но тогда «Дерзкий» бы ускользнул, они и так достигли пролива Тобаго почти одновременно. Пусть даже он бы взял подкрепление – что маловероятно, – все равно было бы не успеть. Допустим, он бы остался в Кингстоне и послал в Лондон депешу. Да, он бы обелил себя перед властями. Но насколько депеша опередит Бонапарта? На две недели? Наверное, и того меньше. Адмиралтейские клерки поначалу сочтут ее бредом безумца. Пока она ляжет на стол первому лорду, пока попадет в кабинет министров, пока ее обсудят, пока известят французского посла, пока согласуют совместные действия…

И какие действия? Допустим, министры не сочли его пустым паникером и не выбросили депешу в корзину. Пришедший в упадок английский флот не успеет вовремя выйти в море, тем более взять под наблюдение все французское побережье и помешать «Дерзкому» в его задаче – доставить по назначению свой смертоносный груз. Тем временем весть, что Бонапарт на свободе, неминуемо просочится и всколыхнет Францию. Италия и без того охвачена мятежом. Написав в Лондон, он бы оградил себя от нареканий, но долг – не в том, чтобы избежать упреков. Он обязан был действовать и поступил единственно возможным способом. Ничто иное не остановило бы Камброна. Он знал, в чем его долг. Он знал, какую цену придется платить, и заплатил. Мир на земле куплен ценою его чести. Он больше не джентльмен – мысль, описав круг, вернулась в исходную точку.

Рассудок мучительно метался, словно человек, в кромешной тьме провалившийся в сточную канаву. Скоро мир узнает о его позоре. Камброн не смолчит, другие французы – тоже. Вскоре мир узнает – британский адмирал поручился честью, твердо сознавая, что лжет. Пока этого не произошло, он должен сложить с себя полномочия и подать в отставку. Это надо сделать немедленно – его обесчещенный флаг не может долее развеваться по ветру. Он не имеет права командовать порядочными людьми. Завтра в Порт-оф-Спейне он увидится с губернатором Тринидада. Завтра он скажет, что у Вест-Индской эскадры больше нет главнокомандующего. Губернатор предпримет официальные шаги, известит эскадру, как если бы главнокомандующий скончался от желтой лихорадки или апоплексического удара. Таким образом анархия будет сведена к минимуму и смена командования пройдет без особых затруднений. Губернатор, конечно, решит, что он сошел с ума, – если Хорнблауэр не сознается в своем позоре, то, возможно, завтра же окажется в смирительной рубашке. А потом губернатор узнает правду и почувствует смешанную с презрением жалость. Теперь до конца жизни его будут только жалеть и презирать. Барбара… Ричард… Рассудок не находил покоя – несчастный барахтался в зловонной трясине, окруженный ночной мглой.

Ночная мгла уже рассеивалась, когда в каюту, постучавшись, вошел Джерард. Слова замерли у него на губах, когда он увидел бледное, несмотря на загар, лицо и запавшие глаза Хорнблауэра.

– Вам нездоровится, милорд? – спросил он с тревогой.

– Нет. Что вы хотели сказать?

– Мистер Харкорт свидетельствует свое почтение, милорд, и сообщает, что мы у входа в Драконью Пасть. Ветер свежий, норд-тень-ост. Мы сможем войти в пролив, как только рассветет, милорд. Якорь бросим в Порт-оф-Спейне в две склянки послеполуденной вахты, милорд.

– Спасибо, мистер Джерард. – Медленно, с усилием произнесенные слова звучали холодно. – Передайте мистеру Харкорту мои приветствия и скажите, что я со всем согласен.

– Есть, милорд. Поскольку это первый заход вашего флага в Порт-оф-Спейн, то надо обменяться салютами.

– Очень хорошо.

– Губернатор стоит выше вас по рангу, милорд, так что первый визит за вашей милостью. Прикажете его известить?

– Спасибо, мистер Джерард. Буду премного обязан.

Эту пытку еще предстоит вынести. Надо привести себя в должный вид – нельзя выходить на палубу немытым и нечесаным. Никуда не денешься – надо бриться и слушать болтовню Джайлса.

– Пресная вода, милорд, – объявил Джайлс, внося дымящийся котелок. – Капитан разрешил, все равно мы сегодня заправляемся водой.

Каким наслаждением, какой светлой радостью было бы в иных обстоятельствах умыться пресной водой – но он не радовался. Радостно было бы стоять на палубе, покуда «Краб» проходит Драконьей Пастью, разглядывать незнакомый пейзаж – но и это не утешало. Радость могли бы доставить чистое белье и даже жесткий крахмальный галстук, даже лента, звезда и шпага с золотым эфесом. Как радовали бы его тринадцать залпов с берега и ответные выстрелы «Краба» – но радости не было, только мучительная мысль, что никогда больше пушки не будут палить в его честь, что никогда команда не вытянется по струнке, провожая его с корабля. Все равно нельзя раскисать. Надо расправить плечи и ступать твердо. Он даже заморгал, удерживая слезы, – он не расплачется, словно сентиментальный французишка. Небо над головой было синее-синее – лучше б ему быть черным.

Губернатор оказался грузным генерал-майором, тоже при орденской ленте со звездой. Всю официальную часть он простоял навытяжку и расслабился, стоило им остаться наедине.

– Отлично, что вы к нам заглянули, милорд. Прошу садиться. Надеюсь, в этом кресле вам будет удобно. Херес вполне сносный. Налить вашей милости бокал?

Не дожидаясь ответа, он налил.

– Кстати, милорд, слышали новость? Бони преставился.

Хорнблауэр остался стоять. Он собирался отказаться от хереса – губернатор не стал бы пить с уличенным лжецом. Теперь он с размаху сел и машинально взял предложенный бокал. В ответ на сообщенную губернатором новость он только крякнул.

– Да, – продолжал губернатор. – Умер три недели назад на острове Святой Елены. Там его и похоронили. Вам дурно, милорд?

– Ничуть, спасибо, – отвечал Хорнблауэр.

Прохладная затемненная комната плыла перед глазами. Придя в себя, он вспомнил святую Елизавету Венгерскую. Вопреки строгому запрету мужа, она несла бедным еду – полный фартук хлеба, – и муж ее заметил.

– Что у тебя в фартуке? – спросил он.

– Розы, – солгала святая Елизавета.

– Покажи, – приказал муж.

Святая Елизавета развернула – полный фартук роз.

Жизнь начинается снова, подумал Хорнблауэр.

_{«Звезда юга»}

Нет лучше места для катания на яхте, чем здесь, на самом краю тропического пояса, где над безбрежным атлантическим простором пассат дует в полную силу, – так внезапно подумалось Хорнблауэру. Для него это и впрямь была не более чем морская прогулка. Лишь недавно он пережил тяжелейшее душевное испытание, когда будущее всего мира зависело от него; в сравнении с этим обязанности главнокомандующего Вест-Индским флотом представлялись сущим пустяком. Он стоял на шканцах фрегата его величества «Клоринда», купаясь в утреннем солнце. «Клоринда» шла в бейдевинд под умеренными парусами, палуба привычно качалась под ногами, пассат ревел в ушах. Тени от натянутых снастей скользили по палубе; когда «Клоринда» кренилась вбок, к только что вставшему солнцу, тени выбленок бизань-вант быстрой чередой пробегали по глазам, гипнотически усиливая ощущение, что жизнь прекрасна. Быть главнокомандующим, у которого всех забот – работорговцы, пираты и хитросплетения карибской политики, – счастье, какого не ведал ни один император или даже поэт. Босоногие матросы, драящие палубу, смеялись и перешучивались, брызги над наветренной скулой вспыхивали радугой, и Хорнблауэр мог потребовать завтрак, когда захочет, – стоять на шканцах и оттягивать удовольствие было почему-то особенно приятно.

Появление на шканцах капитана сэра Томаса Фелла несколько подпортило картину. Сэр Томас, угрюмый человек с длинным худым лицом, считал своим долгом развлекать адмирала вежливой беседой и не мог представить, что в его обществе не нуждаются.

– Доброе утро, милорд, – сказал капитан, отдавая честь.

– Доброе утро, сэр Томас. – Хорнблауэр тоже коснулся рукой треуголки.

– Славное утро, милорд.

– О да.

Сэр Томас обвел корабль капитанским взглядом: сперва палубы, затем паруса и такелаж – и наконец повернулся назад, туда, где за кормой на горизонте еле-еле угадывались очертания Пуэрто-Рико. Хорнблауэр внезапно понял, что очень хочет есть, и тут же сообразил, что не может исполнить свое желание сию же минуту. Вежливость ставит границы даже главнокомандующему – во всяком случае, ставила границы ему. Он не мог уйти в каюту, не обменявшись с Феллом еще несколькими фразами.

– Может быть, сегодня нам наконец кто-нибудь попадется, – сказал Фелл, и оба при этих словах непроизвольно подняли глаза к дозорному на головокружительной высоте грот-брам-стеньги салинга.

– Будем надеяться, – ответил Хорнблауэр и, потому что так и не сумел проникнуться к сэру Томасу приязнью, а еще потому что меньше всего хотел обсуждать до завтрака технические подробности, продолжил, дабы не выдать своих чувств: – Весьма вероятно.

– Испанцы постараются доставить весь груз до того, как конвенция вступит в силу, – сказал Фелл.

– Да, так мы предположили, – согласился Хорнблауэр.

Капитану, в отличие от его адмирала, явно нравилось обмусоливать до завтрака давно принятые решения.

– А это – место, куда они будут держать курс, – безжалостно продолжал он, глядя за корму на Пуэрто-Рико.

– Да, – ответил Хорнблауэр. Еще минута-другая этого бессмысленного разговора – и можно будет укрыться в каюте.

Фелл взял рупор и направил его вверх:

– Эй, на мачте! Смотри хорошенько, не то шкуру спущу!

– Есть, сэр! – долетел ответ.

– Поголовные, – виновато объяснил Фелл.

– Они всем нам были бы весьма кстати, – вежливо согласился Хорнблауэр.

Британское правительство платило вознаграждение за каждого освобожденного на море раба; эти деньги, как и призовые, делились между командами кораблей, участвовавших в операции. По сравнению со сказочной добычей военных лет то были сущие крохи, но пять фунтов за голову при захвате большого невольничьего корабля давали вполне ощутимую сумму. И четверть ее шла капитану. С другой стороны, восьмая часть доставалась адмиралу, командующему флотом, где бы тот ни находился во время захвата. Хорнблауэр, у которого под началом было двадцать кораблей и судов, получал восьмую часть всех их поголовных. Эта система дележа объясняет, каким образом во время великих войн адмиралы, командующие Ла-Маншским или Средиземноморским флотом, становились миллионерами, как, например, лорд Кейт.

– Мне – более чем кому-либо, милорд, – сообщил Фелл.

– Возможно, – ответил Хорнблауэр.

Он слышал краем уха, что Фелл в долгах. Тот после Ватерлоо много лет был на половинном жалованье и даже сейчас как капитан пятого класса получал меньше двадцати фунтов в месяц; впрочем, и такое назначение в мирное время считалось большой удачей. Хорнблауэр сам когда-то был нищим капитаном, носил хлопковые чулки вместо шелковых и бронзовые эполеты вместо золотых. Однако у него не было ни малейшего желания обсуждать до завтрака табель капитанских жалований.

– Леди Фелл, милорд, должна поддерживать свое положение в свете, – назойливо продолжал сэр Томас.

Хорнблауэр слышал, что она – особа расточительная.

– Будем надеяться, сегодня нам повезет, – сказал он, все еще думая о завтраке.

По мелодраматическому совпадению в этот самый миг с мачты раздалось:

– Вижу парус! Парус на ветре!

– Может быть, это то, что мы ждали, сэр Томас, – сказал Хорнблауэр.

– Возможно, милорд. Эй, на мачте! Каким курсом движется парус? Рулевой, держать круче к ветру!

Хорнблауэр отступил от наветренного фальшборта, чувствуя, что никогда не привыкнет к положению адмирала, вынужденного со стороны наблюдать, как в решительную минуту кораблем правит другой. Мучительно оставаться зрителем, но куда мучительнее было бы уйти в каюту и не знать, что происходит, – хуже даже, чем еще на какое-то время отложить завтрак.

– Эй, на палубе! Это двухмачтовик! Идет прямо на нас. Поставлены все паруса до бом-брамселей. Капитан, сэр, это шхуна! Большая шхуна! Все еще идет прямо на нас!

Молодой Джерард, флаг-адъютант, выбежал на палубу при первом окрике с мачты и теперь стоял на своем месте подле адмирала.

– Топсельная шхуна, – сказал он. – Большая. Вероятно, это то, что мы ждали, милорд.

– А возможно, и нет, – ответил Хорнблауэр, изо всех сил пытаясь скрыть нелепое волнение.

– Вот и она! – объявил Джерард, глядя в подзорную трубу. – Быстро приближается! Гляньте, какой наклон мачт! Гляньте на форму топселей! Милорд, это не карибская шхуна.

Не будет очень уж невероятным совпадением, если это и впрямь окажется невольничье судно. Хорнблауэр разместил «Клоринду» на ветре от Сан-Хуана именно в расчете на такую встречу. Испания готовится вслед за другими державами запретить работорговлю, так что каждый капитан невольничьего корабля спешит доставить больше товара и продать по ценам, взлетевшим в ожидании запрета. Главный невольничий рынок испанских колоний – в Гаване, в тысяче миль к западу, но можно не сомневаться, что капитаны по пути из Африки сделают остановку на Пуэрто-Рико, чтобы пополнить запасы воды и, возможно, продать часть груза. Логично было отправить «Клоринду» наперехват.

Хорнблауэр навел подзорную трубу на быстро приближающуюся шхуну и увидел то, о чем говорил Джерард. Над горизонтом уже показался весь корпус. Изящные обводы и высокие мачты – все говорило о том, что строители пожертвовали водоизмещением ради скорости. Это имеет смысл, только если возить скоропортящийся – то есть человеческий – груз. На глазах у Хорнблауэра квадраты прямых парусов сузились, а промежутки между мачтами стали заметно больше. Шхуна повернула прочь от фрегата – окончательное подтверждение их догадки, что это невольничье судно. Теперь она шла правым галсом на безопасном расстоянии, и расстояние это стремительно увеличивалось.

– Мистер Сефтон! – заорал Фелл. – Наполнить грот-марсель! За ней, на правом галсе! Поставить бом-брамсели!

Матросы дисциплинированно побежали к брасам, другие полезли по вантам ставить паруса. Через несколько мгновений «Клоринда» уже летела в самый крутой бейдевинд. Все паруса, какие мог нести фрегат при свежем пассате, были поставлены, все реи круто обрасоплены; корабль сильно накренился, и набегающие волны, разбиваясь о наветренную раковину, прокатывались по палубе завесами брызг, ветер ревел в снастях – разительная перемена в сравнении с покоем, царившим всего минуту назад.

– Поднимите флаг, – распорядился Фелл. – Посмотрим, что они ответят.

В подзорную трубу Хорнблауэр увидел, как над шхуной взметнулся флаг – красно-золотой, испанский.

– Видели, милорд? – спросил Фелл.

– Извините, сэр, – вмешался Сефтон, вахтенный офицер. – Я знаю эту шхуну. Видел ее дважды в прошлом плавании. Это «Эстрелья».

– «Австралия»? – изумленно воскликнул Фелл, не разобрав испанское слово.

– «Эстрелья», сэр. «Эстрелья дель Сур». «Звезда Юга», сэр.

– Тогда я про нее знаю, – сказал Хорнблауэр. – Фамилия ее капитана – Гомес. Доставляет по четыреста невольников в каждом рейсе, если не слишком много умрет в дороге.

– Четыреста! – повторил Фелл.

По лицу капитана было видно, как тот умножает и делит в уме. Пять фунтов за голову – получается две тысячи фунтов. Четверть от этой суммы – пятьсот фунтов. Двухлетнее жалованье одним махом. Фелл глянул на мачты, затем на море.

– Держи круче! – крикнул он рулевому. – Мистер Сефтон! Матросов к булиням на бак!

– Они выигрывают на ветре, – сказал Джерард, глядя в подзорную трубу.

Немудрено, что хорошо построенная шхуна идет круче, чем самый лучший фрегат с его прямым парусным вооружением.

– И к тому же отрываются от нас, – заметил Хорнблауэр, прикидывая расстояния и углы. Шхуна шла не только круче к ветру, но и быстрее. Совсем немного – на узел или на два, – но и этого было довольно, чтобы уйти от преследователя.

– Я их все равно догоню! – вскричал Фелл. – Мистер Сефтон! Свистать всех наверх! Выдвинуть пушки наветренного борта! Мистер Джеймс! Найдите мистера Ноукса! Пусть начинает откачивать воду! Вооружить помпы, мистер Сефтон! Выкачать все до капли!

Матросы высыпали из люков. Пушечные порты с наветренной стороны открыли, матросы, налегая на тали, потащили орудия вверх по наклонной палубе. Грохот катков по палубным швам бередил воспоминания о великих сражениях, однако сейчас пушки выдвигали с единственной целью: хоть немного выровнять киль, чтобы корабль мог идти круче к ветру. Вооружили помпы, быстро застучали рукояти, показывая, как усердно трудятся матросы, выкачивая за борт двадцать тонн питьевой воды. Казалось, пресная вода в плавании – величайшее сокровище, но даже небольшое уменьшение осадки вкупе с изменением крена позволит увеличить скорость на несколько ярдов.

По команде «Свистать всех наверх» на палубу вышел и мистер Эразмус Спендлав, секретарь Хорнблауэра. Молодой человек озирал дисциплинированную суету на палубе с выражением олимпийского превосходства, которое всегда нравилось в нем адмиралу. Спендлав выработал в себе подчеркнуто невозмутимую манеру, которая бесила одних и забавляла других, однако секретарем был на редкость толковым, и Хорнблауэр, взявший его по рекомендации лорда Эксмута, ни разу не пожалел о своем решении.

– Вы видите перед собой человеческое стадо за тяжким трудом, мистер Спендлав, – произнес Хорнблауэр.

– Воистину, милорд. – Спендлав глядел на испанскую шхуну в подзорную трубу. – Надеюсь, труд не окажется тщетным.

Торопливо подошел Фелл, по-прежнему глядя то на паруса, то на «Эстрелью»:

– Мистер Сефтон! Позовите плотника! Пусть прикажет выбить клинья у грот-мачты. Больший наклон добавит нам скорости.

Хорнблауэр и Спендлав переглянулись. Секретарь досконально знал теорию корабля, у Хорнблауэра был за плечами огромный практический опыт. Они встретились глазами лишь на мгновение, но этого было довольно, чтобы понять: оба находят капитанскую затею бесполезной. Грот-ванты с наветренной стороны натянулись еще сильнее, и Хорнблауэр подумал: хорошо хотя бы, что у «Клоринды» новый такелаж.

– Не скажу, что мы выиграли в скорости, милорд, – заметил Джерард, по-прежнему глядя в трубу.

«Эстрелья» была заметно дальше впереди и ближе к линии ветра. При желании капитан-испанец мог к полудню совершенно скрыться с глаз. Хорнблауэр заметил на лице Спендлава странное выражение: тот с любопытством принюхивался к ветру. Хорнблауэр и сам раз или два уловил в свежем дуновении пассата гнусную вонь, но не сделал из этого никаких выводов. Сейчас он вновь потянул воздух ноздрями и тут же узнал запах, хотя последний раз обонял его лет двадцать назад: так разило от испанской галеры, набитой гребцами-невольниками, когда та прошла на ветре от их фрегата. Пассат, дующий прямо от «Эстрельи», разносил отвратительный смрад переполненного трюма далеко над чистым морским простором.

– Можно не сомневаться, что она идет с полным грузом, – сказал Хорнблауэр.

Фелл все еще пытался улучшить мореходные качества «Клоринды»:

– Мистер Сефтон! Велите матросам перенести ядра к наветренному борту!

– Она меняет курс! – выкрикнули разом несколько голосов.

– Отставить, мистер Сефтон!

Подзорная труба Фелла, как и все остальные, была направлена на «Эстрелью». Она немного привелась к ветру и дерзко поворачивала, чтобы пройти поперек курса «Клоринды».

– Чертовы наглецы! – воскликнул Фелл.

Некоторое время все завороженно смотрели, как два корабля идут сближающимися курсами.

– Она пройдет на расстоянии больше выстрела, – решил наконец Джерард.

С каждой секундой его правота становилась все очевиднее.

– К брасам! – заорал Фелл. – Рулевой! Право руля! Помалу! Помалу! Так держать.

– Два румба к ветру, – сказал Хорнблауэр. – Теперь наши шансы чуть побольше.

«Клоринда» шла курсом, на котором должна была перехватить «Эстрелью» в нескольких милях впереди. Можно было надеяться, что под таким углом к ветру косое вооружение и острые обводы уже не будут давать шхуне заметного преимущества.

– Возьмите пеленг, Джерард, – распорядился Хорнблауэр.

Джерард подошел к нактоузу и тщательно взял отсчет.

– У меня впечатление, – заметил Спендлав, глядя через синий-синий простор, – что она по-прежнему нас обгоняет.

– Коли так, – сказал Хорнблауэр, – то у нас одна надежда: что у них не выдержит какая-нибудь снасть.

– По крайней мере, мы можем об этом мечтать, милорд. – Спендлав поднял взгляд, явно опасаясь, что, скорее, такое произойдет на «Клоринде».

Она сильно накренилась под всеми парусами, какие могла нести, и тяжело вздымалась на волнах, которые прокатывали под ней, захлестывая в открытые орудийные порты. Хорнблауэр внезапно понял, что на нем нет сухой нитки; вероятно, остальные на палубе тоже промокли насквозь.

– Милорд, – сказал Джерард, – вы все еще не завтракали.

Хорнблауэр постарался не показать виду, что напоминание его смутило. В горячке погони он совершенно позабыл о завтраке, который с таким удовольствием предвкушал.

– Совершенно верно. – Из-за того что его застали врасплох, шутливый тон получился несколько натужным. – И что с того?

– Мой долг напоминать вам, милорд, – ответил Джерард. – Ее милость…

– Ее милость велела вам следить, чтобы я ел вовремя. Мне это известно. Однако ее милость по слабому знакомству с морской жизнью не учла, что во время обеда или завтрака может появиться быстроходное невольничье судно.

– Но возможно, милорд, мне удастся вас уговорить?

Мысль о еде, когда ему про нее напомнили, была еще соблазнительнее, чем раньше, однако как же трудно уйти с палубы в разгар отчаянной погони!

– Возьмите пеленг еще раз, и тогда я решу, – сказал он, чтобы оттянуть время.

– Угол продолжает увеличиваться, милорд. Она идет очень быстро.

– Безусловно, – сказал Спендлав, глядя на «Эстрелью» в подзорную трубу. – И сдается мне… сдается мне, она приводится к ветру. Возможно…

Хорнблауэр стремительно поднял к глазу трубу.

– Клянусь Богом, она поворачивает! – объявил он.

Очевидно, у «Эстрельи» был смелый капитан и отлично вымуштрованная команда. Шкоты выбрали и приготовились у марса-брасов, затем руль положили на борт, и шхуна крутанулась волчком. Теперь Хорнблауэр видел в подзорную трубу весь ее великолепный профиль: она собиралась пройти поперек курса «Клоринды», причем довольно близко.

– Чертовы наглецы! – проговорил Хорнблауэр с явным восхищением дерзостью и сноровкой испанцев.

Фелл во все глаза смотрел на шхуну, которая словно издевалась над преследователями. Он застыл как в столбняке, только ветер хлопал полами его сюртука. Несколько секунд казалось, что корабли движутся к одной точке, в которой неизбежно сойдутся, но это впечатление быстро прошло. Даже без замеров было ясно, что «Эстрелья» промчится на безопасном расстоянии от фрегата.

– Убрать пушки! – заорал Фелл. – К повороту! Погонные орудия к бою!

Нельзя было исключить, что шхуна пройдет на расстоянии выстрела из погонных орудий, но при такой дистанции и качке ядро вполне могло попасть не в такелаж, а в наполненный людьми трюм. Хорнблауэр приготовился остановить Фелла, если тот не передумает стрелять.

Пушки убрали. Еще минуту Фелл оценивал ситуацию, затем приказал переложить руль на правый борт и спуститься под ветер. Шхуна шла в галфвинд, накренясь так сильно, что Хорнблауэр в подзорную трубу временами видел ее медную обшивку, розовую на фоне морской сини. Довольно скоро «Эстрелья» пересекла курс фрегата, что Фелл молча признал, отдав приказ повернуть еще на два румба влево. Благодаря двухузловому преимуществу в скорости и лучшей маневренности шхуна буквально обошла «Клоринду» кругом.

– Она создана для скорости, милорд, – заметил Спендлав, не отрываясь от подзорной трубы.

То же самое можно было сказать о «Клоринде», но с одной оговоркой: она – боевой корабль, выстроенный так, чтобы нести семьдесят тонн артиллерии и сорок тонн пороха и ядер. Ей незазорно проиграть гонку.

– Полагаю, она пойдет к Сан-Хуану, сэр Томас, – сказал Хорнблауэр.

Лицо капитана искажала бессильная ярость. Было видно, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не выплеснуть гнев потоком богохульства.

– Это… это…

– …Могло бы взбесить святого, – закончил Хорнблауэр.

«Клоринда» находилась в идеальной позиции – в двадцати милях на ветре от Сан-Хуана; «Эстрелья» шла практически им в руки и тем не менее успешно обогнула фрегат и продолжила путь к порту.

– Я им еще покажу, милорд! – процедил Фелл. – Рулевой!

Впереди лежал длинный отрезок пути до Сан-Хуана на румб от линии ветра: гонка с одновременным стартом. Фелл проложил курс на Сан-Хуан, поскольку было очевидно, что «Эстрелья» (она была сейчас почти точно на траверзе «Клоринды») идет туда же. Оба корабля шли в галфвинд: им предстояло последний раз потягаться в скорости, словно двум яхтам на треугольной трассе в проливе Солент. Хорнблауэр напомнил себе, что рано утром плавание казалось ему яхтенной прогулкой; однако его флаг-капитан, судя по лицу, смотрел на дело совсем иначе. Фелл хотел во что бы то ни стало выиграть состязание, и отнюдь не из жалости к несчастным рабам – его интересовала награда.

– Как насчет завтрака, милорд? – спросил Джерард.

Офицер остановился перед Феллом и, козырнув, спросил дозволения считать, что уже полдень.

– Пусть будет, – согласился Фелл.

«Раздача грога!» – прокатился по кораблю долгожданный крик.

– Завтрак, милорд? – повторил Джерард.

– Давайте посмотрим, что у нас получается на этом курсе. – Хорнблауэр увидел, как на лице Джерарда проступило нечто похожее на отчаяние, и рассмеялся. – Подозреваю, что это вопрос не только моего завтрака, но и вашего. Вы ведь ничего не ели с утра?

– Да, милорд.

– Вижу, что морю голодом моих молодых людей. – Хорнблауэр перевел взгляд с Джерарда на Спендлава, но секретарь оставался подозрительно невозмутимым, и Хорнблауэр вспомнил все, что про него знал. – Готов поставить гинею, что Спендлав не отказал себе нынче утром в завтраке.

Ответом была широкая ухмылка.

– Я не моряк, милорд, – сказал Спендлав, – но за время в море усвоил одно: видишь еду – хватай. Золото фей не исчезает так быстро, как возможность поесть на корабле.

– Итак, пока ваш адмирал мучился голодом, вы прогуливались по палубе с набитым животом? Стыдитесь!

– Я стыжусь так сильно, как заслуживает ситуация, милорд.

Спендлав явно обладал всем тактом, необходимым адмиральскому секретарю.

– К грот-брасам! – заорал Фелл.

«Клоринда» неслась по синим волнам с ветром на траверзе; в галфвинд она шла ходче всего, и Фелл старался выжать из нее всю возможную скорость. Хорнблауэр глянул на «Эстрелью».

– Сдается мне, мы отстаем, – сказал он.

– Мне тоже, милорд.

Джерард подошел к нактоузу и взял пеленг; Фелл, глянув на него раздраженно, повернулся к Хорнблауэру:

– Надеюсь, милорд, вы согласны, что «Клоринда» сделала все возможное?

– Конечно, сэр Томас.

На самом деле Фелл оправдывал себя, и Хорнблауэр при всем своем убеждении, что сам бы правил «Клориндой» лучше, не сомневался, что «Эстрелья» в любом случае ушла бы от погони.

– Эта шхуна – настоящая чертовка, – сказал Фелл. – Только гляньте на нее, милорд.

Даже с такого расстояния было прекрасно видно, как хороши обводы «Эстрельи», как продуманно размещены ее паруса.

– Красавица, – сказал Хорнблауэр.

– Она отрывается от нас, это точно, – объявил Джерард от нактоуза. – И кажется, идет круче.

– И с нею уходят пятьсот фунтов, – горько проговорил Фелл. Видимо, он и впрямь отчаянно нуждался в деньгах. – Рулевой! Круче на румб! К брасам!

Он немного привел «Клоринду» к ветру и с минуту смотрел, как она идет, прежде чем повернуться к Хорнблауэру.

– Я буду преследовать ее до последнего, милорд.

– Совершенно правильно, – согласился Хорнблауэр.

Лицо у капитана было обреченное, и Хорнблауэр только сейчас понял, что дело не только в деньгах. Разумеется, лорды Адмиралтейства узнают, что Фелл преследовал «Эстрелью» и позорно ее упустил. Даже если Хорнблауэр в рапорте приведет все смягчающие обстоятельства, провал останется провалом, а значит, по истечении нынешнего двухлетнего срока Фелл больше не получит корабля. Сейчас на каждого капитана в море приходится по меньшей мере двадцать желающих заполучить его место. Малейший промах безнадежно губит карьеру. У Фелла есть все основания полагать, что теперь он до конца жизни будет прозябать на половинном жалованье. А леди Фелл – дама честолюбивая и расточительная. Неудивительно, что обычно багровые щеки Фелла приобрели сейчас сероватый оттенок.

Велев изменить курс, он окончательно признал свое поражение. Да, «Клоринда» оставалась на ветре от «Эстрельи», но расстояние между ними стремительно увеличивалось.

– И все же, боюсь, она без труда доберется до Сан-Хуана, – стоически продолжал Фелл. Лиловая черта на горизонте – холмы Пуэрто-Рико – медленно увеличивалась и обретала четкость. – Каковы будут ваши приказы в таком случае, милорд?

– Сколько воды осталось на борту? – спросил Хорнблауэр.

– Пять тонн, милорд. Шесть дней на сокращенном рационе.

– Шесть дней… – повторил Хорнблауэр, больше для себя. Ближайшая британская территория находилась в ста милях на ветре.

– Я должен был уменьшить осадку. Возможно, это бы помогло, – сказал Фелл, оправдываясь.

– Да-да. – Хорнблауэра всегда раздражали самооправдания. – Мы зайдем в порт вслед за «Эстрельей», если не поймаем ее раньше.

– Это будет официальный визит, милорд? – тут же спросил Джерард.

– Иначе и быть не может, пока над кораблем развевается мой флаг, – ответил Хорнблауэр. Он не любил официальные визиты. – Коли так, мы сможем одним выстрелом убить двух зайцев. Мне давно пора засвидетельствовать свое почтение испанским властям, а заодно наберем воды.

– Есть, милорд.

Официальный визит в иностранный порт означал, что на флаг-офицеров свалится целая куча тягостных обязанностей. Но не так много, как на него самого, раздраженно подумал Хорнблауэр.

– Я позавтракаю, пока еще что-нибудь этому не помешало, – объявил он. От прекрасного утреннего настроения не осталось и следа; если бы он дал волю человеческой слабости, то злился бы сейчас на весь мир.

Когда адмирал после завтрака вновь вышел на палубу, было окончательно ясно, что «Эстрелью» не догнать. Шхуна шла в добрых трех милях впереди, а «Клоринда» утратила преимущество наветренного положения и двигалась практически в ее кильватере. Берега Пуэрто-Рико вырисовывались совершенно четко. «Эстрелья» входила в территориальные воды, и ей уже ничто не угрожало. На фрегате кипела работа: матросы приводили корабль в тот идеальный вид, какой должно иметь всякое британское судно, входящее в иностранный порт, – то есть еще лучше, чем всегда, коли такое возможно. Отдраенные до белизны палубы сверкали под тропическим солнцем, медяшки вспыхивали так, что резало глаз, блестящие тесаки и пики красовались у кормового фальшборта, концы тросов были украшены сложной турецкой оплеткой.

– Очень хорошо, сэр Томас, – одобрительно произнес Хорнблауэр.

– Власть на острове осуществляет генерал-капитан, милорд, – сообщил Спендлав.

– Да. Придется его посетить, – сказал Хорнблауэр. – Сэр Томас, я буду признателен, если вы согласитесь меня сопровождать.

– Есть, милорд.

– Придется надеть ленту и звезду, сэр Томас.

– Есть, милорд.

Фелла произвели в рыцари ордена Бани после отчаянного морского сражения в 1813 году в знак признания если не профессиональных качеств, то, по крайней мере, отваги.

– Шхуна взяла на борт лоцмана! – крикнул дозорный с мачты.

– Очень хорошо!

– Скоро наша очередь, – сказал Хорнблауэр. – Пора нам приодеться. Надеюсь, хозяева будут рады, что мы заявились к ним в час после сиесты.

Это был к тому же час, когда начинает дуть морской бриз. Лоцман, которого они взяли, – дюжий красавец-квартерон – провел фрегат в бухту без малейшего затруднения, хотя Фелл и стоял рядом с ним как на иголках. Хорнблауэр, свободный от такого рода ответственности, прошел на бак и принялся рассматривать городские укрепления. Сейчас царил мир, но Испания была врагом Англии в прошлом и могла стать в будущем, так что он, по меньшей мере, ничего не терял, изучая подступы к городу своими глазами. Довольно скоро стало понятно, почему за всю долгую историю Сан-Хуана многочисленные враги Испании ни разу его не атаковали, не говоря уже о том, чтобы захватить. Город окружали мощные высокие стены с бастионами, рвами и подъемными мостами. Форт Морро с высокого обрыва защищал вход в гавань своими пушками; был здесь и второй форт – Хорнблауэр решил, что это, должно быть, Сан-Кристобаль, а вдоль берега одна за другой тянулись батареи, из их амбразур выглядывали тяжелые пушки. Пока Сан-Хуан защищает надежный гарнизон, город может не страшиться ничего, кроме регулярной осады с мощной армией и артиллерией.

С морским бризом они вошли в гавань; как всегда, на несколько мгновений возникла тревога, готовы ли испанцы салютовать его флагу, но она развеялась, как только пушки Морро загремели в ответ на приветствие фрегата. Хорнблауэр застыл навытяжку, пока баковая каронада палила через восхитительно точные промежутки времени. Матросы убрали паруса с быстротой, делающей им честь (Хорнблауэр украдкой наблюдал за ними из-под полей треуголки), якорный трос загрохотал через клюз. На борт поднялся сильно загорелый офицер и на сносном английском представился портовым врачом. Фелл сообщил ему, что в последние двадцать один день на «Клоринде» не было заразных болезней.

Здесь, в порту, где морской бриз дул слабее, а сам корабль был неподвижен, чувствовалась удушающая жара. У Хорнблауэра под рубашкой и тяжелым парадным мундиром струился пот, накрахмаленный галстук давил горло. Джерард указал рукой на то, что его адмирал видел и сам: у пирса рядом с ним, сверкая белой краской, стояла «Эстрелья дель Сур». Из ее открытых люков по-прежнему несло вонью. Солдаты в синих мундирах с белыми ремнями крест-накрест выстроились на пирсе в нестройную шеренгу. Из трюма «Эстрельи» донесся душераздирающий звук – протяжный многоголосый стон. На палубу один за другим начали выбираться голые негры. Они едва могли держаться на ногах, а некоторые и не могли вовсе – сразу падали на четвереньки и так ползли к пирсу.

– Выгружают товар, милорд, – заметил Джерард.

– По крайней мере часть, – ответил Хорнблауэр. Он уже год изучал работорговлю и довольно много про нее узнал. Спрос на рабов в Пуэрто-Рико куда ниже, чем в Гаване. Всю дорогу из Африки негры, на которых он сейчас смотрел, провели на невольничьей палубе, уложенные рядами так, что согнутые колени одного входили в согнутые колени другого. Немудрено, что капитан «Эстрельи» воспользовался случаем хорошенько проветрить свой скоропортящийся груз.

От созерцания рабов его отвлек окрик: приближалась шлюпка под испанским флагом. На корме сидел офицер в роскошном мундире; золотой позумент блестел в лучах закатного солнца.

– А вот и власти, – заметил Хорнблауэр.

Матросы выстроились у борта, офицер под свист боцманских дудок поднялся на палубу и весьма грамотно отдал честь шканцам. Хорнблауэр подошел к Феллу, чтобы вместе принять гостя. Тот заговорил по-испански, а Хорнблауэр знал, что капитан этим языком не владеет.

– Майор Мендес-Кастильо, – представился офицер. – Главный адъютант его превосходительства генерал-губернатора Пуэрто-Рико.

Он был высок и строен, с тонкими усиками, словно нарисованными сажей, и осторожно глядел на двух офицеров в красных орденских лентах и при звездах.

– Рад приветствовать вас на борту, майор, – ответил Хорнблауэр. – Я контр-адмирал лорд Хорнблауэр, главнокомандующий его британского величества кораблями и судами в вест-индских водах. Позвольте представить капитана сэра Томаса Фелла, командующего фрегатом его британского величества «Клоринда».

Мендес-Кастильо поклонился обоим, немного успокоенный тем, что теперь знает, кто из них кто.

– Добро пожаловать в Пуэрто-Рико, ваше превосходительство. Мы, разумеется, слышали, что прославленный лорд Хорнблауэр назначен сюда главнокомандующим, и давно надеялись, что он удостоит нас визитом.

– Премного благодарен, – ответил Хорнблауэр.

– И добро пожаловать вам и вашему кораблю, капитан, – поспешно добавил Мендес-Кастильо, опасаясь, как бы не стало ясно, что он за встречей с легендарным Хорнблауэром едва не позабыл про обычного капитана. Фелл неловко поклонился – все было понятно и без перевода.

– Его превосходительство поручил спросить, может ли он быть чем-нибудь полезен вашему превосходительству по случаю вашего чтимого визита?

По-испански фраза звучала еще более громоздко, и, произнося ее, Мендес-Кастильо покосился на невольничью шхуну. Очевидно, все уже знали в подробностях, что «Клоринда» преследовала «Эстрелью дель Сур»: значительную часть погони наверняка можно было видеть из форта Морро. Что-то во взгляде майора подсказывало, что тема «Эстрельи» обсуждению не подлежит.

– Мы намерены пробыть здесь совсем недолго, майор. Капитан Фелл хочет пополнить запасы пресной воды, – сказал Хорнблауэр, и лицо испанца сразу смягчилось.

– Разумеется, – торопливо ответил он. – Нет ничего проще. Я распоряжусь, чтобы капитану Феллу оказали всяческое содействие.

– Вы очень любезны, майор, – сказал Хорнблауэр. Последовал новый обмен поклонами. Фелл тоже поклонился, хоть и не понял ни слова.

– Его превосходительство также просил передать, что надеется на честь принять ваше превосходительство у себя в гостях.

– Я надеялся, что его превосходительство будет так любезен, что пригласит меня к себе.

– Его превосходительство будет счастлив это услышать. Возможно, ваше превосходительство соблаговолит посетить его превосходительство нынче вечером. Его превосходительство будет рад принять ваше превосходительство в восемь часов вечера, вместе с офицерами вашего превосходительства, в Ла-Фонталеска, во дворце Санта-Каталина.

– Его превосходительство чрезвычайно добр. Мы, разумеется, будем счастливы прибыть в назначенное место.

– Я извещу его превосходительство. Возможно, ваше превосходительство сочтет удобным, если я в указанный час прибуду сюда, чтобы сопровождать ваше превосходительство и спутников вашего превосходительства во дворец?

– Мы будем чрезвычайно признательны, майор.

Майор еще раз предупредил, что отдаст распоряжение капитану порта касательно пресной воды, и отбыл. Хорнблауэр коротко перевел его слова Феллу.

Через левый борт поднялся еще один посетитель – коренастый немолодой мужчина в ослепительно-белом льняном костюме и широкополой шляпе, которую он почтительно снял на подходе к шканцам. Хорнблауэр смотрел, как тот говорит с мичманом и как мичман растерянно озирается, не зная, удовлетворить ли просьбу.

– Мичман, что нужно этому джентльмену? – спросил Хорнблауэр.

Он легко мог догадаться, что нужно джентльмену. Для него самого это была возможность войти в неофициальный контакт с берегом, что всегда желательно, а сейчас – в особенности. Гость подошел ближе. Умные ясные глаза изучали Хорнблауэра так же внимательно, как тот – их обладателя.

– Милорд? – спросил посетитель. По крайней мере, он узнал адмиральский мундир.

– Да. Я адмирал лорд Хорнблауэр.

– Мне неловко беспокоить вас моим делом, милорд.

Гость говорил на английском как англичанин, возможно – уроженец Ньюкасла, но видно было, что он давно не разговаривал на этом языке.

– Что за дело?

– Я поднялся на борт, чтобы обратиться к вашему стюарду, к председателю кают-компании и к эконому. Главный корабельный поставщик порта. Говядина, милорд, куры, яйца, свежий хлеб, фрукты, овощи.

– Как вас зовут?

– Эдуардо Стюарт… Эдвард Стюарт. Второй помощник на бриге «Коломбина», из Лондона. Взят в плен в восемьсот шестом году, милорд, доставлен сюда. Я завел здесь друзей и, когда в восемьсот восьмом заключили с нами мир, стал поставщиком корабельного провианта. Так с тех пор этим и занимаюсь.

Хорнблауэр по-прежнему пристально глядел на гостя. Не стоило большого труда угадать недосказанное. Наверняка Стюарт удачно женился и, возможно, сменил веру – если не был католиком по рождению, что при его фамилии вполне вероятно.

– И я к вашим услугам, милорд, – продолжал Стюарт, бестрепетно выдержав адмиральский взгляд.

– Сейчас я вызову эконома, но прежде скажите, как здесь восприняли наше появление.

Стюарт широко ухмыльнулся:

– Весь город смотрел, как вы гнались за «Эстрельей дель Сур», милорд.

– Не удивлен.

– Все ликовали, когда она от вас ушла. И когда вы приблизились, артиллеристов срочно отправили на батареи.

– Вот как?

Надо же, насколько хорошо здесь помнят решительность и дерзость королевского флота, если хоть на минуту могли вообразить, что британский фрегат в одиночку попытается взять приз в надежно защищенном порту.

– Через десять минут ваше имя звучало по всему Пуэрто-Рико, милорд.

Еще один взгляд на лицо Стюарта убедил Хорнблауэра, что это не пустой комплимент.

– И каковы планы «Эстрельи»?

– Она зашла выгрузить нескольких больных рабов и пополнить запасы воды, милорд. Здесь спрос на невольников маленький. Отплывает немедленно – как только станут известны ваши намерения, милорд.

– Немедленно?

– Завтра на рассвете, с береговым бризом, милорд, если вы не будете караулить ее у выхода из бухты.

– Это не входит в мои намерения, – ответил Хорнблауэр.

– В таком случае она, без сомнения, отплывает завтра на рассвете, милорд. Капитан хочет выгрузить товар в Гаване и продать, пока Испания не подписала конвенцию.

– Понятно, – сказал Хорнблауэр.

Что это? Старые симптомы: участившееся сердцебиение, жар под кожей, невозможность стоять на месте. Что-то шевелилось сразу за горизонтом его сознания, какая-то мысль. Через секунду она возникла из-за горизонта, смутная, словно очертания далекого берега, но успокаивающая и надежная, как всякий берег. А дальше, по-прежнему за горизонтом, были другие идеи, пока неведомые. Хорнблауэр невольно глянул на «Эстрелью», оценивая тактическую ситуацию, ища новых источников вдохновения, проверяя то, что уже придумал.

Он еле-еле сумел поблагодарить Стюарта за полученные сведения, не выдав возбуждения и не оборвав разговор подозрительно резко. Затем коротко сказал Феллу, что провиант надо закупить у Стюарта и, отмахнувшись от благодарностей последнего, отвернулся с видом полнейшей невозмутимости.

И на «Эстрелье», и на «Клоринде» кипела подготовка к тому, чтобы заполнить бочки пресной водой, шум, зной и суета на палубе мешали сосредоточиться. Близился закат, а с ним – и визит в генерал-губернаторский дворец. Очевидно, план следовало составить раньше. Идеи возникали одна из другой, словно китайские коробочки, и каждую надо было оценить на предмет возможных изъянов. Солнце село за холмы, оставив по себе пламенеющее небо, прежде чем Хорнблауэр принял окончательное решение.

– Спендлав! Спуститесь со мной в каюту! – Волнение сделало его резким.

В большой кормовой каюте было одуряюще жарко. Алое небо отражалось в воде залива, наполняя помещение багровыми отблесками, которые померкли, как только вестовой зажег лампы. Хорнблауэр бросился в кресло, Спендлав остался стоять, с любопытством глядя на адмирала, о чем тот, разумеется, прекрасно знал. Спендлав не сомневался, что его темпераментный главнокомандующий что-то задумал, однако даже он удивился и услышанному плану, и полученному приказу – настолько, что даже начал протестовать:

– Милорд…

– Исполняйте, мистер Спендлав. Ни слова больше.

– Есть, милорд.

Спендлав вышел, и Хорнблауэр остался сидеть один. Две минуты – бесценные минуты, когда все они на счету, – прошли в томительном ожидании, прежде чем в дверь постучали. Вошел Фелл, заметно нервничая:

– Милорд, найдется ли у вас для меня немного времени?

– Всегда рад вас принять, сэр Томас.

– Боюсь, это не совсем рядовое дело, милорд. Я хотел бы предложить план… довольно необычный.

– Я всегда рад вашим предложениям, сэр Томас. Прошу, усаживайтесь и расскажите, что вы придумали. До поездки на берег еще целый час. Слушаю вас с величайшим интересом.

Капитан сел в кресло – совершенно прямой, руки сжимают подлокотники – и дважды сглотнул. Хорнблауэру было стыдно и неуютно, что человек, не дрогнувший в бою перед лицом смерти, робеет перед ним.

– Милорд… – начал Фелл и снова сглотнул.

– Я весь внимание, – мягко сказал Хорнблауэр.

– Мне подумалось… – с запинкой выговорил Фелл и наконец выпалил: – Что у нас все-таки есть шанс догнать «Эстрелью».

– Вот как? Ничто не доставило бы мне большей радости. С нетерпением жду, что вы предложите.

– Так вот, милорд. Она отплывает завтра. Скорее всего, на рассвете, с береговым бризом. Сегодня мы можем… мы можем закрепить под ней нечто вроде плавучего якоря. Возможно, на руле. Она всего на узел-два ходче нас. Мы сможем нагнать ее в море.

– Блестяще, сэр Томас. Воистину изобретательный план… но я должен добавить, что ничего другого и не ждал от моряка с вашей репутацией.

– Вы чересчур добры, милорд. – На лице Фелла проступила внутренняя борьба, и он немного замялся, прежде чем продолжить: – Эту идею подсказал мне Спендлав, ваш секретарь.

– Спендлав? Поверить не могу.

– Он побоялся обратиться со своей мыслью к вам, милорд, поэтому изложил ее мне.

– Я убежден, что он лишь дал толчок вашему уму, сэр Томас. Так или иначе, вы взяли на себя ответственность, и посему в случае успеха вы и получите награду. Будем надеяться, она окажется достойной.

– Спасибо, милорд.

– Теперь насчет плавучего якоря. Что вы предлагаете, сэр Томас?

– Самый обычный. Парусина номер один, сшитая в форме конуса.

– Ему потребуется добавить прочности. Даже парусина номер один не выдержит, когда «Эстрелья» помчит со скоростью двенадцать узлов.

– Да, милорд, безусловно. Пришить к ней ликтрос, довольно часто, что не составит никакого труда. У нас есть запасная цепь для ватерштага. Ею можно обшить раструб…

– И ею же закрепить якорь на «Эстрелье».

– Да, милорд, так я и собирался.

– Кроме того, за счет ее тяжести якорь будет оставаться под водой, где его не увидят.

– Да, милорд.

Скорость, с которой Хорнблауэр схватывал технические детали, ободрила Фелла. Его робость сменилась энтузиазмом.

– И где вы предлагаете его закрепить, сэр Томас?

– Я подумал… Спендлав предложил, милорд… что его можно продеть под нижний рулевой крюк…

– Тогда при большой скорости он, вероятнее всего, оторвет крюк начисто.

– Для наших целей это будет никак не хуже, милорд.

– Конечно, понимаю.

Фелл прошел через каюту к широко открытому кормовому окну:

– Отсюда ее не видно, милорд. Но слышно.

Над водой вместе с отвратительной вонью разносились стенания несчастных рабов; Хорнблауэру даже казалось, что он слышит лязганье кандалов.

– Сэр Томас, – сказал он, – думаю, вам крайне желательно спустить шлюпку, чтобы она всю ночь обходила корабль дозором.

– Дозором, милорд? – не понял сэр Томас. В мирное время меры против дезертирства были совершенно излишни.

– О да. Иначе половина наших матросов с наступлением темноты спрыгнет за борт, чтобы вплавь добраться до берега. Вам, разумеется, это известно. Они только и думают, как сбежать от тягот жестокой службы. А кроме того, дозорная шлюпка не даст местным торговцам продать спиртное через орудийные порты.

– Э… вероятно, да, милорд. – Однако Фелл по-прежнему не догадывался, чего на самом деле хочет Хорнблауэр, так что пришлось растолковать:

– Спустим шлюпку сейчас, до наступления темноты. Я смогу объяснить местным властям, зачем это нужно. А когда придет время…

– У нас уже будет шлюпка на воде! – На Фелла наконец снизошло озарение.

– Не привлекающая внимания.

– Конечно!

В алых закатных отблесках лицо Фелла светилось радостным волнением.

– Вам желательно отдать приказ поскорее, сэр Томас. А пока время не ждет. Надо, чтобы к изготовлению якоря приступили до того, как мы отправимся на берег.

– Распорядиться, чтобы начинали, милорд?

– У Спендлава хорошо с математикой. Он рассчитает размеры. Не будете ли вы так любезны за ним послать, сэр Томас?

Каюта постепенно наполнялась людьми. Первым пришел Спендлав, затем послали за Джерардом. Следом вызвали первого лейтенанта Сефтона, парусного мастера, оружейника, плотника. Парусный мастер был старик-швед, насильно взятый в королевский флот лет двадцать назад при какой-то бессовестной вербовочной операции, да так и оставшийся на службе. Когда ему изложили план, морщинистое лицо раскололось улыбкой, словно треснутое оконное стекло. Он еле удержался, чтобы не хлопнуть себя по ляжкам в августейшем присутствии капитана и адмирала. Спендлав рисовал ему на бумаге конструкцию якоря, Джерард смотрел секретарю через плечо.

– Может быть, даже я смогу внести свою лепту в план, – сказал Хорнблауэр, и все повернулись к нему.

Спендлав наткнулся на стеклянный взгляд Хорнблауэра, запрещающий говорить, что весь план изначально принадлежит адмиралу.

– Да, милорд? – спросил Фелл.

– Кусок шкимушки. Привязать его к хвосту якоря, пропустить через раструб и закрепить на цепи. Одну прядку, чтобы, пока «Эстрелья» не наберет скорость, задний конец был обращен вперед. А как только она поднимет все паруса и давление воды возрастет…

– Шкимушка порвется! – воскликнул Спендлав. – Вы правы, милорд! Якорь начнет тормозить шхуну….

– И она, будем надеяться, окажется в наших руках.

– Превосходно, милорд, – сказал Фелл.

Не было ли в его тоне легкой покровительственности? Хорнблауэр уловил эту снисходительную нотку и почувствовал укол самолюбия. Фелл уже совершенно уверился, что придумал все сам, – хотя поначалу благородно признал вклад Спендлава, – и щедро дозволял адмиралу внести мелкое улучшение. Хорнблауэр погасил досаду тем, что цинично улыбнулся про себя слабости человеческой натуры.

– В стимулирующей атмосфере идей трудно не заразиться, – скромно произнес он.

– Д-да, милорд, – протянул Джерард, с любопытством его разглядывая.

Джерард умен и отлично его знает. Он различил нотку притворного самоуничижения и был близок к тому, чтобы угадать правду.

– В ваших комментариях не нуждаются, мистер Джерард, – рявкнул Хорнблауэр. – Я что, должен напоминать вам о ваших обязанностях? Где мой обед, мистер Джерард? Или я всегда буду голодать, пока нахожусь на вашем попечении? Что скажет леди Барбара, когда узнает, что из-за вас я лишился обеда?

– Простите, милорд, – запинаясь выговорил Джерард. – Я совершенно забыл… вы были так заняты, милорд…

Готовый провалиться от стыда, он растерянно озирал каюту, как будто надеялся обнаружить тот самый обед.

– Уже некогда, мистер Джерард, – сказал Хорнблауэр, который и не вспомнил про обед, пока не возникла надобность отвлечь Джерарда. – Будем надеяться, его превосходительство предложит нам легкий ужин.

– Я должен просить у вас извинения, милорд, – пристыженно сказал Фелл.

– Пустяки, сэр Томас. – Хорнблауэр отмахнулся от извинений. – Мы с вами в одном положении. Позвольте мне глянуть на ваш чертеж, мистер Спендлав.

Ему вечно приходилось разыгрывать вздорного старого джентльмена, хотя он прекрасно знал, что на самом деле не таков. Обсуждение конструкции якоря позволило ему смягчиться.

Одобрив чертеж, он повернулся к Феллу:

– Полагаю, сэр Томас, вы решили на время нашего отсутствия поручить работу мистеру Сефтону?

Фелл утвердительно поклонился.

– Мистер Спендлав останется в вашем распоряжении, мистер Сефтон. Мистер Джерард будет сопровождать меня и сэра Томаса. Не знаю, что вы решили, сэр Томас, но я бы предложил вам взять на прием к его превосходительству лейтенанта и мичмана.

– Есть, милорд.

– Мистер Сефтон, я уверен, что могу вам доверять и к нашему возвращению все работы будут закончены. К началу средней вахты?

– Да, милорд.

Теперь оставалось лишь томительное ожидание – как на войне перед приближающимся боем.

– Обед, милорд? – с надеждой спросил Джерард.

Хорнблауэр не хотел есть. Теперь, когда все было решено и напряжение спало, он не ощущал ничего, кроме усталости.

– Я позову Джайлса, если захочу пообедать. – Хорнблауэр оглядел людную каюту, придумывая, как бы вежливо отправить всех восвояси.

– В таком случае я займусь другими моими обязанностями, милорд, – с неожиданным тактом произнес Фелл.

– Очень хорошо, сэр Томас, спасибо.

Каюта быстро опустела; Хорнблауэр одним взглядом пресек попытку Джерарда задержаться и опустился наконец в кресло. Тут он и сидел, тщательно не замечая Джайлса, который принес в темнеющую каюту еще лампу. Водоналивной лихтер уже подошел к борту, скрипели блоки, стучали помпы, слышались грубые команды. Шум успешно отвлекал от каких бы то ни было мыслей. Он уже начал задремывать, но тут в дверь постучали, и вошел мичман:

– Капитан свидетельствует свое почтение, милорд, и с берега приближается лодка.

– Передайте мои приветствия капитану и сообщите, что я буду на палубе немедленно.

В темноте залива была ясно видна шлюпка, озаренная фонарем на корме. Тот же фонарь освещал Мендеса-Кастильо в великолепном парадном мундире. Один за другим они спустились с корабля в шлюпку: мичман, лейтенант, капитан, адмирал, в обратном порядке старшинства, и мощные удары весел повлекли их к редким городским огням. Шлюпка прошла близко от «Эстрельи»; на вантах горел фонарь, но, очевидно, воду уже залили, поскольку на палубе не видно было суеты.

И тем не менее из открытых люков доносился тихий заунывный стон. Может, невольники оплакивали тех, кого от них забрали, а может – изливали свой страх перед неведомым будущим. Хорнблауэру подумалось, что эти несчастные, вырванные из родного дома, погруженные на корабль, подобного которому в жизни не видели, охраняемые белыми людьми (а для них белые лица наверняка такая же дикость, какой для европейца были бы изумрудно-зеленые), понятия не имеют, что их ждет, – так бы он чувствовал себя, если бы его похитили на другую планету.

– Его превосходительство, – сказал Мендес-Кастильо, – изволит принять ваше превосходительство по полному церемониалу.

– Его превосходительство чрезвычайно любезен, – ответил Хорнблауэр, с усилием возвращаясь к насущным обязанностям и с еще большим усилием переходя на испанский.

Румпель переложили, шлюпка круто повернула, и взглядам предстала ярко освещенная набережная, за которой виднелась массивная арка. Шлюпка подошла к пристани. Полдюжины людей в мундирах стояли по стойке смирно, дожидаясь, когда гости сойдут на берег.

– Сюда, ваше превосходительство, – шепнул Мендес-Кастильо.

Они прошли через арку во двор, освещенный множеством факелов. Пламя озаряло солдат, выстроенных в две тройные линии. Как только Хорнблауэр вступил во двор, они по команде взяли ружья на караул, и тут же грянул оркестр. Для его немузыкального уха это была мерзкая какофония; он стоял навытяжку, держа руку у треуголки, вместе со своими офицерами, пока оркестр не умолк.

– Великолепный вид, – сказал Хорнблауэр, оглядывая ряды мундиров с ремнями крест-накрест.

– Ваше превосходительство чересчур добры. Не соблаговолит ли ваше превосходительство пройти к парадному входу?

Величественная лестница, по обе ее стороны – снова солдаты в синих мундирах, за ней – раскрытые двери и огромный зал. Долгое перешептывание между Мендесом-Кастильо и важным служителем, после чего имена гостей объявили на звучном испанском – Хорнблауэр давно отчаялся хоть сколько-нибудь внятно услышать свое имя из уст иностранца.

Человек, сидевший посреди зала в огромном кресле – почти на троне, – поднялся со своего места, чтобы встретить британского главнокомандующего стоя. Он оказался куда моложе, чем Хорнблауэр ожидал, лет тридцати пяти, смуглый, с тонким подвижным лицом, на котором странно сочетались гордый орлиный нос и насмешливое выражение. Мундир блистал золотым позументом, на груди сверкал орден Золотого руна.

Мендес-Кастильо представил гостей; англичане низко поклонились представителю его католического величества, тот ответил каждому легким поклоном. Мендес-Кастильо шепотом перечислил титулы хозяина – легкое нарушение этикета, поскольку предполагалось, что гостям они известны заранее.

– Его превосходительство маркиз де Айора, генерал-губернатор владений его католического величества в Пуэрто-Рико.

Айора приветливо улыбнулся.

– Я знаю, что вы говорите по-испански, – сказал он, – и даже имел удовольствие слышать вашу испанскую речь.

– Вот как, ваше превосходительство?

– Я был майором микелетов[63] под командованием Клароса во время атаки на Росас. Я имел честь служить под началом вашего превосходительства и хорошо помню ваше превосходительство. Ваше превосходительство, естественно, меня не помнит.

Притвориться, будто это не так, было бы чрезмерной лестью, и Хорнблауэр, не найдя, что сказать, мог лишь снова поклониться.

– Ваше превосходительство, – продолжал Айора, – очень мало изменились с того дня, если мне позволено об этом сказать. Это было одиннадцать лет назад.

– Ваше превосходительство чересчур добры, – ответил Хорнблауэр. Одна из самых полезных фраз в учтивом языке.

Айора уделил должное внимание Феллу – похвалил его корабль – и улыбнулся младшим офицерам. Мендес-Кастильо тут же заговорил, словно только и ждал этого мига.

– Быть может, джентльмены желают, чтобы их представили дамам? – Майор скользнул взглядом по Хорнблауэру и Феллу и остановился на лейтенанте и мичмане. Хорнблауэр перевел, и те, слегка нервничая, ушли с Мендесом-Кастильо.

Айора, несмотря на испанское воспитание, немедленно перешел к делу:

– Сегодня я наблюдал в подзорную трубу, как вы гнались за «Эстрельей дель Сур».

Хорнблауэр вновь не нашелся с ответом; улыбка и поклон тоже представлялись неуместными. Оставалось лишь глядеть без всякого выражения.

– Положение неестественное, – сказал Айора. – По предварительным условиям соглашения между нашими правительствами британские корабли могут захватывать в море испанские суда, нагруженные невольниками. Однако в испанских территориальных водах эти суда неприкосновенны. Как только конвенцию подпишут, они будут конфискованы правительством его католического величества, но до тех пор мой долг всемерно их защищать.

– Разумеется, ваше превосходительство совершенно правы, – сказал Хорнблауэр. Фелл стоял, ничего не понимая, но Хорнблауэр чувствовал, что переводить – выше его сил.

– И я твердо намерен исполнить свой долг, – продолжал Айора.

– Естественно, – ответил Хорнблауэр.

– Так что, возможно, нам лучше прийти к пониманию касательно будущих событий.

– Я бы ничего другого не желал, ваше превосходительство.

– В таком случае понятно, что я не потерплю никаких действий против «Эстрельи дель Сур», пока она находится во вверенных мне водах.

– Конечно, я это понимаю, ваше превосходительство.

– Капитан «Эстрельи» намерен отплыть завтра с первым утренним светом.

– Так я и предполагал, ваше превосходительство.

– И ради дружбы между нашими правительствами будет лучше, если ваш корабль останется в порту до ее отплытия.

Айора пристально смотрел в глаза Хорнблауэру. Лицо губернатора было бесстрастно, взгляд не выражал угрозы, но она подразумевалась: по команде Айоры сотня тридцатидвухфунтовых пушек откроет огонь. Хорнблауэр вспомнил римлянина, который согласился с императором, поскольку глупо спорить с тем, у кого под началом тридцать легионов[64]. Он, насколько позволяли его актерские способности, изобразил такое же отношение: улыбнулся с видом человека, который умеет проигрывать достойно.

– У нас был шанс, и мы его упустили, ваше превосходительство, – сказал он. – Нам не на что сетовать.

Если Айора и почувствовал облегчение при этих словах, то выразил его не более явно, чем недавний намек на угрозу.

– Я рад, что мы пришли к взаимопониманию.

– Разумеется, мы тоже хотели бы воспользоваться береговым бризом и отплыть завтра утром, – продолжал Хорнблауэр почтительно. – Мы пополнили запасы воды – пользуюсь случаем поблагодарить ваше превосходительство за представленную возможность – и не хотели бы долее злоупотреблять вашим гостеприимством.

Айора смотрел пристально, и Хорнблауэр старался, как мог, разыграть невинность.

– Быть может, нам стоит послушать, что скажет капитан Гомес. – Айора, обернувшись, подозвал стоявшего неподалеку молодого человека – очень красивого, в изящном синем костюме. На боку у него висела шпага с серебряной рукоятью. – Позвольте представить дона Мигеля Гомеса-и-Гонсалеса, капитана «Эстрельи дель Сур».

Мужчины обменялись поклонами.

– Разрешите поздравить вас с великолепными мореходными качествами вашего корабля, капитан, – сказал Хорнблауэр.

– Премного благодарен, сеньор.

– «Клоринда» – быстроходный фрегат, но ваша шхуна превосходит ее на всех курсовых углах. – Хорнблауэр не был уверен, что верно вспомнил испанский термин, но Гомес, по всей видимости, его понял.

– Еще раз премного благодарен, сеньор.

– И я даже позволю себе, – Хорнблауэр развел руками, – поздравить ее капитана с его великолепным мастерством в управлении судном.

Капитан Гомес поклонился, и Хорнблауэр внезапно себя одернул. Высокопарные испанские комплименты – это прекрасно, однако тут недолго и перегнуть палку. Не следовало создавать впечатления, будто он желает подольститься. Однако взгляд на лицо Гомеса убедил его, что опасения напрасны. Тот буквально упивался собой – иного слова не подберешь. Хорнблауэр мысленно отнес его к категории талантливых и самовлюбленных молодых людей. Еще один комплимент явно будет не лишним.

– Я посоветую моему правительству, – продолжал Хорнблауэр, – изучить, с вашего дозволения, обводы «Эстрельи дель Сур» и расположение ее парусов, чтобы мы могли выстроить подобный корабль. Он был бы идеален для здешних вод. Впрочем, будет трудно найти для него достойного капитана.

Гомес вновь отвесил поклон. Трудно не возгордиться, когда тебя нахваливает моряк, чье имя вошло в легенду.

– Его превосходительство, – вставил Айора, – желает отплыть завтра утром.

– Нам это уже известно, – сказал Гомес.

Даже Айора немного смутился от этих слов. Очевидно, Стюарт, сообщивший столько полезных сведений, как и предполагал Хорнблауэр, тут же передал испанским властям все, что слышал от британского адмирала. Однако Хорнблауэр не хотел, чтобы в разговор проникли неприятные нотки.

– Вы понимаете, капитан, что я желал бы покинуть порт с тем же приливом и тем же береговым бризом, что и вы. А учитывая вчерашний опыт, я боюсь, что вам нечего опасаться.

– Решительно нечего. – Гомес снисходительно улыбнулся.

Только это его согласие Хорнблауэру и требовалось. Он изо всех сил постарался скрыть облегчение.

– Моим долгом будет преследовать вас, пока вы в пределах видимости, – виновато продолжал он, взглядом показывая, что слова в той же степени адресованы генерал-губернатору. Однако ответил Гомес:

– Я не боюсь.

– В таком случае, ваше превосходительство, – сказал Хорнблауэр, закрепляя достигнутое, – я могу официально уведомить вас, что корабль его величества под моим флагом покинет порт завтра утром так рано, как это будет удобно капитану Гомесу.

– Хорошо, – согласился Айора. – Очень сожалею, что визит вашего превосходительства будет таким недолгим.

– В жизни моряка долг неизбежно вступает в противоречие с желаниями, – ответил Хорнблауэр. – Но по крайней мере, за время этого короткого визита я свел знакомство с вашим превосходительством и капитаном Гомесом.

– Здесь много тех, кто так же хотел бы познакомиться с вашим превосходительством, – сказал Айора. – Вы позволите их представить?

Теперь, когда с делом было покончено, предстояло вытерпеть остальные формальности. Дурные ожидания не обманули: представители пуэрто-риканского света, которых подводили к Хорнблауэру одного за другим, были невыносимо скучны. В полночь он взглядом показал Джерарду, чтобы тот собрал своих вместе. Айора приметил это и в учтивых выражениях дозволил гостям удалиться – уйти, пока их не отпустил хозяин, было бы нарушением этикета.

– Вашему превосходительству, без сомнения, надо отдохнуть перед завтрашним ранним отплытием. Посему не стану задерживать ваше превосходительство, как ни приятно мне ваше общество.

Гости откланялись, и Мендес-Кастильо вызвался проводить их обратно на «Клоринду». Хорнблауэр почти с ужасом обнаружил, что оркестр и почетный караул по-прежнему ждут во дворе, чтобы проводить со всей торжественностью. Ему пришлось стоять, держа руку у треуголки, пока оркестр наяривал какую-то музычку. Затем они сели в шлюпку.

Гавань была совершенно темна, редкие огни практически не рассеивали мрака. Они вновь прошли под кормой «Эстрельи». На грот-вантах шхуны горел единственный фонарь, все звуки утихли… хотя нет, Хорнблауэр различил негромкое позвякивание кандалов. Видимо, кто-то из рабов не спал и ворочался. Для их замысла это было как нельзя кстати. Тут над черной водой раздался тихий оклик – он шел из сгустка темноты еще более непроницаемой, чем кромешная ночь вокруг.

– Флаг, – ответил мичман. – «Клоринда».

Два коротких слова извещали, что приближаются адмирал и капитан.

– Как видите, майор, – сказал Хорнблауэр, – капитан Фелл счел нужным спустить шлюпку, чтобы она всю ночь обходила дозором корабль.

– Я так и понял, ваше превосходительство, – ответил Мендес-Кастильо.

– Наши матросы готовы на все, лишь бы добраться до береговых увеселений.

– Естественно, ваше превосходительство.

Шлюпка подошла к фрегату; Хорнблауэр, неловко стоя на корме, пробормотал последние благодарности майору, затем поднялся через входной порт и взглядом проводил шлюпку.

– Теперь, – сказал он, когда она исчезла во мраке, – мы можем употребить наше время с большей пользой.

На палубе, едва различимо в свете фонаря на грот-вантах, лежало оно – фантастическое устройство из парусины и тросов с цепью на одном конце. Рядом стоял Сефтон.

– Я вижу, вы закончили работу, мистер Сефтон.

– Да, милорд. Уже час назад. Парусный мастер и его помощники работали превосходно.

Хорнблауэр повернулся к Феллу:

– Догадываюсь, сэр Томас, что вы готовы отдать приказы. Быть может, вы любезно согласитесь прежде изложить их мне?

– Есть, сэр.

Ничего другого Фелл ответить не мог, даже если он еще не продумал в подробностях, что надо делать дальше. В каюте, где они с адмиралом остались с глазу на глаз, его неготовность стала чуть более явной.

– Вы собирались отобрать людей для этого задания, – подсказал Хорнблауэр. – Кому из офицеров можно доверить такое дело?

Мало-помалу состав отряда определился. Опытные пловцы, которые могут долго находиться под водой; помощник оружейника, который сумеет в темноте наложить последнюю смычку. Всех их вызвали и подробно проинструктировали. Когда дозорная шлюпка подошла сменить команду, они спустились в нее тихо и быстро, несмотря на то что были обременены инструментами и громадным устройством из парусины и веревок.

Шлюпка ушла в темноту. Хорнблауэр, стоя на шканцах, проводил ее взглядом. Все могло закончиться международным скандалом. Или он мог стать посмешищем для всего мира, что ничуть не лучше. Как ни напрягал он слух, силясь услышать хоть что-нибудь, ничего слышно не было. Задул бриз – совсем слабый, но тем не менее «Клоринда» повернулась на якоре. Хорнблауэр подумал, что теперь уже точно ничего не услышит, поскольку ветер относит звуки в другую сторону; впрочем, куда важнее, что и на «Эстрелье» не услышат подозрительных шумов, даже если кто-нибудь спит чутко. При таком большом кормовом подзоре, как у нее, пловец, сумевший подобраться к корме, сможет закрепить плавучий якорь совершенно незаметно.

– Милорд, – тихо произнес рядом голос Джерарда. – Не подходящее ли сейчас время отдохнуть?

– Вы совершенно правы, мистер Джерард. Самое подходящее время. Надеюсь, вас устроит такой ответ?

Однако голос Джерарда продолжал – неумолимо, как голос совести:

– В каюте вас ждет холодная говядина, милорд, свежий хлеб и бутылка бордо.

Это была уже совершенно другая история. Хорнблауэр внезапно понял, как сильно проголодался; последний раз он ел тринадцать часов назад, поскольку на приеме у генерал-губернатора обошлось без ожидаемого легкого ужина. И при этом он все равно мог показать, что стоит выше плотских слабостей.

– Из вас вышла бы отличная кормилица, мистер Джерард, если бы природа одарила вас более щедро. Однако я чувствую, что моя жизнь будет невыносима, пока я не сдамся перед вашей настойчивостью.

По пути к трапу они миновали Фелла; тот в темноте расхаживал взад и вперед по шканцам, и они слышали его тяжелое дыхание. Хорнблауэру приятно было знать, что даже мускулистые герои способны волноваться. Вежливо и даже человечно было бы пригласить Фелла на холодный ужин, однако Хорнблауэр отбросил эту мысль: он и так сегодня терпел Фелла больше, чем можно выдержать.

В освещенной каюте ждал Спендлав.

– Стервятники слетелись на пир, – сказал Хорнблауэр. Забавно было видеть, что Спендлав тоже бледен и напряжен. – Надеюсь, джентльмены, вы ко мне присоединитесь.

Молодые люди ели молча. Хорнблауэр понюхал вино и задумчиво пригубил.

– Шесть месяцев в тропиках не пошли этому бордо на пользу, – заметил он.

Естественно, что его мнение как хозяина, адмирала и старшего по возрасту было принято со всей почтительностью.

Следующим тишину нарушил Спендлав.

– Длина шкимушки, милорд… – начал он. – Напор воды…

– Мистер Спендлав, – сказал Хорнблауэр. – Никакие обсуждения уже ничего не изменят. Мы все узнаем во благовремение, а пока не портите обед техническими обсуждениями.

– Извините, милорд, – растерянно выговорил Спендлав.

Совпадение или телепатия, что Хорнблауэр как раз перед этим думал о том, каково сопротивление разрыву у отрезка шкимушки такой длины? Однако он не собирался в этом признаваться. Обед продолжался.

– Что ж, – сказал Хорнблауэр, поднимая бокал, – мы можем признать существование мирской тщеты, по крайней мере, на время тоста. За поголовные.

Пока они пили, из-за борта и с палубы раздались звуки, которые они ни с чем бы не спутали: вернулась дозорная шлюпка. Спендлав и Джерард, переглянувшись, приготовились встать. Хорнблауэр заставил себя откинуться в кресле, по-прежнему с бокалом в руке.

– Сожалею насчет бордо, джентльмены, – произнес он, скорбно качая головой.

Тут в дверь постучали, и мичман сообщил ожидаемое известие:

– Капитан свидетельствует свое почтение, милорд, и шлюпка вернулась.

– Мои приветствия капитану, и я буду рад видеть его и лейтенанта, как только они сочтут удобным.

По лицу Фелла, когда тот вошел в каюту, сразу стало ясно, что операция прошла успешно – во всяком случае, данный ее этап.

– Все хорошо, милорд, – сказал он. Его багровое лицо лучилось волнением.

– Превосходно.

Лейтенант был седой ветеран, старше Хорнблауэра, и тот невольно подумал, что и сам был бы сейчас лейтенантом, если бы не исключительная удача.

– Прошу садиться, джентльмены. Вина? Мистер Джерард, велите подать чистые бокалы. Сэр Томас, вы не возражаете, если я выслушаю рассказ мистера Филда из его собственных уст?

Филд не отличался говорливостью – рассказ нужно было вытягивать из него вопросами. По его словам, все прошло хорошо. Два сильных пловца с зачерненными лицами неслышно соскользнули с лодки и доплыли до «Эстрельи». Ножами они сумели оторвать медь со второй рулевой петли под ватерлинией, буравом просверлили отверстие, в которое можно продеть линь. Сложнее всего было, не поднимая шума, подойти на шлюпке и спустить привязанный к линю плавучий якорь за борт, однако Филд доложил, что с борта «Эстрельи» их не окликнули. Цепь потянулась вслед за линем, и ее надежно закрепили. Теперь плавучий якорь висел за кормой «Эстрельи», невидимый с поверхности и готовый заработать в полную силу, когда – и если – порвется шкимушка, которая держит его острым хвостом вперед.

– Превосходно, – повторил Хорнблауэр, дослушав сбивчивый рассказ. – Вы действовали весьма похвально, мистер Филд, спасибо вам.

– Спасибо, милорд.

Филд вышел, и Хорнблауэр смог обратиться к Феллу:

– Ваш план сработал превосходно, сэр Томас. Теперь осталось только захватить «Эстрелью». Я бы настоятельно рекомендовал вам подготовиться к отплытию с первыми лучами солнца. Чем быстрее мы выйдем вслед за «Эстрельей», тем лучше.

– Есть, милорд.

Звук корабельной рынды наверху предвосхитил следующий вопрос, который Хорнблауэр собирался задать.

– Три часа до рассвета, – сказал он. – В таком случае, джентльмены, желаю вам спокойной ночи.

День был напряженный, в трудах, умственных и физических, с самой зари. После долгого жаркого вечера Хорнблауэру казалось, что его ноги распухли вдвое, – ему еле удалось стянуть жесткие башмаки с золотыми пряжками. Он снял ленту, звезду и расшитый золотом мундир, обреченно думая, что через три часа придется вновь их надеть для церемониального отплытия, затем обтерся мокрой губкой из умывального таза и со вздохом облегчения упал на койку.

Он проснулся при смене вахт. В каюте было темно, и секунды две Хорнблауэр не мог сообразить, откуда у него это чувство чего-то очень важного и неотложного. Когда он сообразил, то сразу проснулся окончательно и крикнул часовому у двери, чтобы позвали Джайлса, затем в лихорадочной спешке побрился при свете лампы, влез в ненавистный парадный мундир и взбежал по трапу на шканцы. Там по-прежнему царила непроглядная тьма… нет, возможно, уже брезжил первый утренний свет. Возможно, небо над Морро самую чуточку просветлело. Возможно. На шканцах толпились призрачные фигуры – куда больше, чем обычно перед снятием с якоря. Хорнблауэр, не желая показывать, что охвачен тем же волнением, повернул было назад, однако его приметил капитан.

– Доброе утро, милорд.

– Доброе утро, сэр Томас.

– Береговой бриз дует в полную силу, милорд.

В этом сомнений быть не могло; Хорнблауэр чувствовал на лице свежее дыхание ветра, восхитительное после одуряющей духоты. Здесь, в тропиках, бриз дует недолго; он уляжется, как только солнце, поднявшись над горизонтом, начнет поджаривать землю.

– «Эстрелья» готовится выйти в море, милорд.

В этом тоже сомневаться не приходилось. Звуки отчетливо разносились над водой.

– Мне нет надобности спрашивать, готовы ли вы, сэр Томас.

– Все готово, милорд. Матросы стоят на шпиле.

– Очень хорошо.

Без сомнения, стало немного светлее. Фигуры на шканцах – видимые теперь гораздо отчетливее – сгрудились у правого борта. Все они смотрели на «Эстрелью» в подзорные трубы.

– Сэр Томас, прекратите это, пожалуйста. Отправьте зрителей вниз.

– Они хотят видеть…

– Я отлично знаю, что они хотят увидеть. Отошлите их немедленно.

– Есть, милорд.

Разумеется, все отчаянно хотели знать, видно ли что-нибудь выше ватерлинии и не раскроется ли вся затея прямо сейчас, однако то был самый верный способ подсказать капитану «Эстрельи», что у того за кормой нечто подозрительное.

– Вахтенный офицер!

– Милорд?

– Следите, чтобы никто не направлял подзорную трубу на «Эстрелью». Даже на долю секунды.

– Есть, милорд.

– Когда станет светлее, можете обвести подзорной трубой гавань – это будет вполне естественно. Не более пяти секунд на «Эстрелью», но разглядите все хорошенько.

– Есть, милорд.

На восточном краю неба появились желтые и зеленые полосы; на их фоне величественно проступал форт Морро, пока еще только силуэтом. То были романтические мгновения, пусть и в несусветную рань. Хорнблауэру подумалось, что присутствие на шканцах адмирала в парадном мундире задолго до выхода из порта может вызвать подозрения.

– Я спущусь в каюту, сэр Томас. Сообщайте мне обо всем важном.

– Есть, милорд.

В дневной каюте Джерард и Спендлав при виде адмирала сразу вскочили на ноги; надо полагать, они были среди тех, кого Фелл прогнал со шканцев.

– Мистер Спендлав, я решил последовать вашему благоразумному примеру и позавтракать, пока есть возможность. Пожалуйста, мистер Джерард, распорядитесь, чтобы подали завтрак. Надеюсь, джентльмены, вы составите мне компанию?

Он беспечно опустился в кресло и стал наблюдать за приготовлениями к завтраку. Они еще не закончились, когда в дверь постучали и вошел сам Фелл:

– «Эстрелья» видна совершенно отчетливо, милорд, и у нее за кормой ничего не заметно.

– Спасибо, сэр Томас.

Утренний кофе бодрил; Хорнблауэру даже не пришлось разыгрывать, что он пьет с удовольствием. Сквозь кормовые окна в каюту постепенно проникал свет, ненужные лампы горели блекло. Вновь постучали. На сей раз вошел мичман:

– Капитан свидетельствует свое почтение, милорд, и сообщает, что «Эстрелья» отдает швартовы.

– Очень хорошо.

Скоро она двинется, и станет видно, как поведет себя их устройство. Хорнблауэр заставил себя откусить и тщательно прожевать кусочек поджаренного хлеба.

– Молодые люди! Неужто вы и минуту не можете посидеть спокойно? – рявкнул он. – Налейте мне еще кофе, Джерард.

– «Эстрелья» выходит в фарватер, милорд, – доложил мичман через некоторое время.

– Очень хорошо, – ответил Хорнблауэр, потягивая кофе и надеясь, что никто не догадается, как участился его пульс. Минуты тянулись бесконечно.

– «Эстрелья» готовится поднять паруса, милорд.

– Очень хорошо. – Хорнблауэр медленно поставил чашку, так же медленно поднялся с кресла.

Молодые люди смотрели на него не отрываясь.

– Думаю, – сказал он, растягивая слова, – мы можем подняться на палубу.

Шагом столько же медленным, как когда он был плакальщиком в погребальной процессии Нельсона, Хорнблауэр прошел мимо часового к трапу. Молодые люди у него за спиной вынуждены были сдерживать нетерпение. Солнце уже поднялось над фортом Морро и заливало палубу слепящим светом. Посреди фарватера, меньше чем в кабельтове от них, сверкала белой краской «Эстрелья». Как раз когда глаза Хорнблауэра привыкли к свету, ее стаксель пошел вверх и наполнился ветром. Шхуна повернула. Следом ветром наполнился грот, и она выровнялась, набирая скорость. Несколько секунд она скользила мимо «Клоринды». Фелл смотрел на нее неотрывно и от волнения чертыхался себе под нос. «Эстрелья» приспустила флаг; Хорнблауэр различил на палубе Гомеса, который отдавал приказы. Гомес тоже приметил его и поклонился, прижимая шляпу к груди. Хорнблауэр ответил поклоном.

– Она делает меньше двух узлов, – сказал он.

– Благодарение Богу! – выговорил Фелл.

«Эстрелья» скользила к выходу из гавани, готовясь круто повернуть и обойти мыс. Она шла под легкими парусами, и Гомес правил ею безукоризненно.

– Двинуться за ней, милорд?

– Думаю, что пора, сэр Томас.

– На шпиле стоять! Приготовиться у кливер-шкотов!

Даже при двух узлах на шкимушку действует напор воды. Лишь бы она не порвалась до того, как «Эстрелья» выйдет в море! Матросы, навалившись изо всех сил, выбирали якорь «Клоринды».

– Подготовить каронаду для салюта!

«Эстрелья» закончила поворот. Последний из ее прямых парусов исчез за мысом. Фелл, несмотря на волнение, отдавал приказы спокойно и четко. Хорнблауэр пристально наблюдал за капитаном: это неплохая проверка, как он поведет себя в бою, как будет управлять кораблем в дыму и ярости сражения.

– Грот-марса-брасы!

Фелл разворачивал большой фрегат ничуть не хуже, чем Гомес – «Эстрелью». «Клоринда» встала на ровный киль и начала набирать скорость.

– К борту!

Что бы ни происходило за мысом с невидимой «Эстрельей», надо было обменяться прощальными приветствиями с фортом. На это отрядили девять десятых вахты; корабль шел на фордевинд, подгоняемый береговым бризом, и с парусами легко управлялась одна десятая матросов на палубе. Хорнблауэр вытянулся по струнке лицом к испанскому флагу над фортом Морро и поднес руку к треуголке, Фелл и другие офицеры стояли рядом, пушка гремела, ей отвечал форт. Оба флага на миг приспустились и тут же пошли вверх.

– Вольно!

Они приближались к повороту. Возможно, сейчас одна из этих ощерившихся пушек даст предупредительный выстрел – знак, что остальные сто орудий готовы разнести их в щепки. Это произойдет, если на «Эстрелье» заметили действие плавучего якоря.

– Грот-марса-брасы! – снова заорал Фелл.

Здесь уже ощущались большие атлантические валы; нос «Клоринды» круто пошел вверх, затем вниз.

– Руль право на борт!

«Клоринда» уверенно повернулась.

– Одерживай! Так держать!

Почти сразу впереди показалась «Эстрелья» – на милю дальше в море. Она шла в прямо противоположную сторону, под легкими парусами – благодарение Богу! – стараясь выровняться после завершающего поворота. Грот-марсель «Клоринды» на мгновение заполоскал, когда обрыв Морро закрыл ему ветер, но тут же наполнился вновь. «Эстрелья» снова поворачивала. Она была уже больше чем на выстрел от Морро.

– Лево руля! – скомандовал Фелл. – Так держать!

Сейчас бриз дул точно с кормы, но совсем слабый – отчасти потому, что суша уже прогрелась, отчасти потому, что они отошли уже далеко.

– Поставить марсель!

Фелл прав: надо спешить, пока корабль не застрял в штилевой полосе между береговым бризом и пассатом. Огромная площадь прямого паруса несла «Клоринду» вперед; вновь стал слышен шум, с которым она разрезает воду. «Эстрелья» уже вышла из фарватера. Хорнблауэр, с волнением наблюдавший за нею, видел, как испанцы подняли фок, стаксели и кливера – собственно, все косые паруса шхуны. Она шла в бейдевинд, очевидно уже поймав пассат, прочь от берега, на север – очень разумно, поскольку по пути к Старому Багамскому проливу и Гаване ей завтра утром предстояло обогнуть Гаити. Теперь «Клоринда» была достаточно далеко и от Морро, и от «Эстрельи», и можно было сколько угодно смотреть на нее в подзорную трубу, не вызывая подозрений. Хорнблауэр смотрел долго и пристально, но не заметил ничего необычного. Ему подумалось, что Гомес давно обнаружил и отцепил плавучий якорь, а теперь вместе со своими офицерами покатывается со смеху, глядя за корму на британский фрегат.

– Лево руля! – вновь скомандовал Фелл, и «Клоринда» совершила последний поворот.

– Знаки в створе, сэр! – доложил штурман, глядя за корму в подзорную трубу.

– Очень хорошо. Так держать.

Теперь корабль встречали настоящие атлантические валы; сперва вздымалась правая носовая скула «Клоринды», затем волна прокатывалась под ее дном, так что нос шел вниз, а левая кормовая раковина – вверх. «Эстрелья» впереди по-прежнему шла в бейдевинд под косыми парусами.

– Она делает узлов шесть, – прикинул Джерард.

– Шесть узлов шкимушка выдержит, – задумчиво произнес Спендлав.

– Дна нет! – доложил лотовый с русленя.

– Все наверх паруса ставить!

По кораблю засвистели боцманские дудки. Брамсели и бом-брамсели наполнились ветром; вскоре «Клоринда» уже несла все свои паруса.

И все же бриз быстро слабел. Паруса захлопали раз-другой, но «Клоринда» пока еще держала курс. Она двигалась по синему с белым морю, под синим безоблачным небом, с которого нещадно палило тропическое солнце.

– Не могу держать курс, сэр, – доложил рулевой.

«Клоринда» неуклюже рыскала на волнах. Корпус «Эстрельи» уже скрылся за горизонтом, видны были только мачты и паруса. И тут повеял другой ветер – Хорнблауэр ощутил его потным лицом задолго до того, как откликнулась «Клоринда». Ветер и впрямь был иной – не горячий воздух берегового бриза, но свежий пассат, чистый после тысячи миль над океаном. Паруса захлопали и затрепетали; «Клоринда» повернулась чуть увереннее.

– Вот и он! – воскликнул Фелл. – Круто к ветру!

Налетел порыв посильнее; теперь «Клоринда» вновь слушалась руля. Затишье, новый порыв, опять затишье, опять порыв – с каждым разом сильнее. Следующий порыв уже не затих. Он накренил «Клоринду», и волна, ударив в ее правую носовую скулу, разбилась сияющей радугой. Они поймали пассат и теперь могли идти в бейдевинд на север, вслед за «Эстрельей». Свежий ветер и чувство, что корабль летит вперед, ободрило команду. Все вокруг улыбались.

– Она еще не поставила марсели, милорд, – доложил Джерард, по-прежнему глядя в подзорную трубу.

– И едва ли поставит, пока идет на север, – ответил Хорнблауэр.

– В бейдевинд она оторвется от нас в точности как вчера, – сказал Спендлав.

Вчера? Неужели это было только вчера? Казалось, прошел уже месяц, столько событий уместилось в один день.

– Как вы думаете, должен ли сказываться якорь? – спросил, подходя, Фелл.

– Пока шкимушка держит его хвостом вперед – практически нет, сэр, – ответил Спендлав.

Фелл обхватил одной могучей лапищей другую, вдавливая костяшки пальцев в ладонь.

– Что до меня, – начал Хорнблауэр, и все взгляды устремились на него, – я распрощаюсь с золотым позументом. Мундир полегче и галстук посвободнее.

Пусть Фелл выказывает волнение – сам он спустится в каюту, будто нисколько не заинтересован в исходе дела.

Удивительно приятно было сбросить тяжелый парадный мундир – десять фунтов сукна и золотого шитья. Джайлс подал чистую рубашку и белые холщовые штаны.

– Я искупаюсь, – задумчиво произнес Хорнблауэр.

Он отлично знал, что Фелл находит это опасным для дисциплины – адмирал плещется голым, а ухмыляющиеся матросы поливают его водой из помпы для мытья палубы, – однако никакое обтирание губкой не могло заменить привычного купания. Матросы налегали на помпу изо всех сил, Хорнблауэр самозабвенно выплясывал под мощной струей воды. Теперь надеть чистую рубашку и штаны было вдвойне приятно. На шканцы он вышел, чувствуя себя другим человеком, и его беспечность в ответ на первые же слова Фелла была отнюдь не наигранной.

– Она вновь от нас отрывается, милорд, – сказал капитан.

– Мы знаем, что она быстроходнее. Остается только ждать, когда она положит руль на ветер и поднимет марсели.

– Если мы не потеряем ее из виду… – сказал Фелл.

«Клоринда», сильно накренясь на правый борт, по-прежнему пробивалась на север навстречу ветру.

– Я вижу, мы делаем все, что можем, сэр Томас, – произнес Хорнблауэр успокоительным тоном.

Объявили раздачу грога, Фелл согласился со штурманом, что наступил полдень, и матросов позвали обедать. «Эстрелья» практически скрылась из виду; лишь когда «Клоринда» поднималась на волне, со шканцев, направив подзорную трубу чуть правее курса, можно было различить отблеск парусов на горизонте. Гомес так и не поставил марсели: либо знал, что в бейдевинд его шхуна лучше идет без прямых парусов, либо просто глумился над преследователями. Холмы Пуэрто-Рико ушли за горизонт далеко-далеко за кормой.

А поданный на обед ростбиф – ростбиф из свежего мяса – оказался твердым, жилистым и совершенно невкусным.

– Стюарт обещал мне лучший говяжий филей, какой можно найти на острове, милорд, – произнес Джерард в ответ на недовольство Хорнблауэра.

– Был бы он здесь, – сказал Хорнблауэр, – я бы заставил его съесть все до кусочка, без соли. Сэр Томас, прошу, примите мои извинения.

– Э… да, милорд. – Фелл сегодня обедал в гостях у адмирала, но по-прежнему думал о своем. – Плавучий якорь…

Выговорив эти два слова, он не смог продолжать и только смотрел на Хорнблауэра через стол. Длинное худое лицо с вечно багровыми щеками выражало тревогу; в глазах она читалась еще отчетливее.

– Если мы не узнаем все сегодня, – сказал Хорнблауэр, – то узнаем когда-нибудь позже.

Это была истинная правда, хоть и не самые добрые слова, какие можно сейчас сказать.

– Над нами будут смеяться все Карибские острова, – проговорил Фелл.

Он выглядел настолько несчастным, что в Хорнблауэре, который и сам готов был отчаяться, взыграл дух противоречия.

– Есть огромная разница между шестью узлами, которые шхуна делает в бейдевинд, и двенадцатью, с которыми она пойдет на фордевинд. Мистер Спендлав объяснит вам, что давление воды пропорционально квадрату скорости. Не так ли, мистер Спендлав?

– Возможно, даже кубу или более высокой степени, милорд.

– Так что мы еще можем надеяться, сэр Томас. После смены курса нагрузка на шкимушку вырастет в восемь раз.

– И, кроме того, она сейчас перетирается, – добавил Спендлав.

– Если якорь не обнаружили и не отцепили вчера ночью, – с прежней угрюмостью отвечал Фелл.

Когда они вышли на палубу, солнце уже клонилось к западу.

– Эй, на мачте! – крикнул Фелл. – Шхуну еще видно?

– Да, сэр! Корпус за горизонтом, но мачты видать хорошо. Примерно три румба на наветренной скуле.

– Куда уж дальше к северу! – проворчал Фелл. – Чего они не поворачивают?

Оставалось только ждать и по мере сил радоваться свежему ветру и синему морю с белыми барашками волн, однако радость заметно поблекла, и море уже не казалось таким синим. Значит, только ждать. Минуты тянулись как часы. И тут это произошло.

– Эй, на палубе! Она поворачивает влево. Теперь идет прямо на фордевинд!

– Очень хорошо.

Фелл оглядел собравшихся на квартердеке. Их лица были так же напряжены, как и его собственное.

– Мистер Сефтон, измените курс на четыре румба влево.

Он собирался доигрывать игру до конца, хотя вчерашний опыт показал, что у «Клоринды» нет шансов догнать «Эстрелью», если не сработает устройство.

– Эй, на палубе! Она ставит марсели! И брамсели, сэр!

– Очень хорошо.

– Теперь скоро узнаем, – сказал Спендлав. – Как только плавучий якорь раскроется, она должна будет потерять скорость. Должна.

– Эй, на палубе! Капитан, сэр! – От волнения голос дозорного сорвался на визг. – Она развернулась против ветра! Паруса прижало к стеньгам! Фор-стеньгу оторвало!

– И рулевые петли тоже, – мрачно произнес Хорнблауэр.

Фелл прыгал по палубе, буквально приплясывая от радости, его лицо светилось. Впрочем, он быстро взял себя в руки.

– Два румба вправо! Мистер Джеймс, полезайте наверх и доложите, где она там.

– Она убрала марсели! – раздалось с мачты.

– Пытается вновь поймать ветер, – прокомментировал Джерард.

– Капитан, сэр! – Это кричал с мачты Джеймс. – Вы идете на румб под ветер от нее!

– Очень хорошо.

– Она уваливается! Нет, ее снова развернуло против ветра!

Значит, устройство по-прежнему висит у нее на хвосте; она беспомощна, как олень в львиных когтях.

– Держи ровнее, ты… – Фелл назвал рулевого непечатным словом.

Все были вне себя от страха, что испанцы отцепят плавучий якорь и ускользнут, несмотря ни на что.

– Без руля она не сможет держать курс, – проговорил Хорнблауэр. – И к тому же она лишилась фор-стеньги.

Вновь ожидание, но теперь уже не томительное, а радостное. «Клоринда», словно заразившись общим волнением, неслась вперед, чтобы скорее настичь жертву.

– Вот она! – сказал Джерард, глядя в подзорную трубу. – Все еще в положении левентик.

Когда «Клоринда» в следующий раз поднялась на волне, все увидели шхуну; они быстро к ней приближались. Выглядела она жалко: фор-стеньгу сорвало с эзельгофта, паруса полоскались на ветру.

– Подготовить погонное орудие! – крикнул Фелл. – Дать предупредительный выстрел!

Каронада выпалила. Что-то взлетело на флагшток грот-мачты и, развернувшись, превратилось в ало-золотой испанский флаг. Через мгновение он пошел вниз.

– Поздравляю с успехом вашего плана, сэр Томас, – сказал Хорнблауэр.

– Спасибо, милорд. – Фелл светился от удовольствия. – Я ничего бы не смог сделать, если бы ваша милость не согласились на мое предложение.

– Вы очень любезны, сэр Томас. – Хорнблауэр вновь повернулся к призу.

Чем ближе они подходили, тем более плачевное зрелище им представало; уже можно было различить болтающуюся на тросах стеньгу и сорванный руль за кормой. Внезапный рывок плавучего якоря сломал или выворотил мощные бронзовые петли, на которых держался руль. Сам якорь, благодаря весу цепи, по-прежнему оставался невидимым под сорванным рулем. Гомес, которого торжественно доставили на «Клоринду», понятия не имел, из-за чего случилась беда. Он поднялся на палубу – красивый, молодой, величественный перед лицом незаслуженного поражения. То, как он сник, узнав правду, не доставило Хорнблауэру ни капли удовольствия. Ни капли. Зрелище раздавленного противника даже отравило ему профессиональный триумф. Но в конце концов, больше трехсот невольников получили свободу.

Хорнблауэр диктовал депешу в Адмиралтейство, а Спендлав, владевший, помимо множества других неожиданных умений, еще и новомодной стенографией, записывал так быстро, что Хорнблауэр (он еще не вполне освоил искусство диктовки) за ним не поспевал.

– «В заключение я хочу особенно отметить изобретательность и рвение капитана сэра Томаса Фелла, сделавшие возможным этот образцовый захват».

Спендлав поднял глаза от блокнота и посмотрел на адмирала. Молодой человек знал правду, но немигающий взгляд, на который он наткнулся, не позволил ему возразить.

– И обычное официальное заключение, – сказал Хорнблауэр.

Ниже его достоинства объяснять свои мотивы секретарю. Да их и не удалось бы объяснить. Он по-прежнему не испытывал к Феллу ни малейшей приязни.

– Теперь письмо моему агенту, – сказал Хорнблауэр.

– Есть, милорд, – ответил Спендлав, переворачивая листок.

Хорнблауэр начал складывать в голове фразы следующего письма. Он хотел сказать, что, поскольку захват стал возможен лишь благодаря предложению сэра Томаса, он отказывается от своей доли поголовных и просит выплатить ее капитану.

– Нет, – сказал Хорнблауэр. – Отставить. Я не буду писать.

– Есть, милорд, – ответил Спендлав.

Можно уступить другому почести и славу, но нельзя уступить деньги. В этом будет нечто демонстративное, даже подозрительное. Сэр Томас может угадать правду и огорчиться, а этого допустить нельзя. И все равно Хорнблауэр жалел, что сэр Томас настолько ему несимпатичен.

Отчаявшиеся пираты

во весь голос распевал молодой Спендлав за две комнаты от Хорнблауэра в Адмиралтейском доме. С тем же успехом он мог горланить в шаге от него, поскольку все окна были открыты ямайскому соленому бризу.

присоединился к нему Джерард.

– Мои приветствия мистеру Спендлаву и мистеру Джерарду, – рявкнул Хорнблауэр Джайлсу, помогавшему ему одеваться, – и пусть они немедленно прекратят этот кошачий концерт. Повтори – я хочу убедиться, что ты запомнил слово в слово.

– Джентльмены, его милость шлет вам свои приветствия и требует немедленно прекратить кошачий концерт, – дисциплинированно повторил Джайлс.

– Очень хорошо. Беги и скажи.

Джайлс убежал, и Хорнблауэр с удовольствием услышал, как пение резко оборвалось. То, что молодые люди распелись (а еще больше тот непростительный факт, что они забыли о присутствии адмирала), свидетельствовало об их приподнятом настроении – вполне естественном, поскольку они переодевались к балу. Однако это не оправдание, ведь они отлично знают, что их главнокомандующий не выносит пения, и должны были догадаться, что сегодня он особенно раздражителен из-за этого самого бала, на котором целый вечер его будет терзать музыка: вязко-приторные и в то же время царапающие звуки. Мистер Хаф, надо думать, навел справки о вкусах своего главного гостя, так что будет карточный стол или два, но от мерзкого пиликанья не спрячешься и в ломберной комнате… Предстоящий бал не вызывал у Хорнблауэра той радости, что у его секретаря и флаг-адъютанта.

Хорнблауэр завязал галстук и тщательно поправил, добиваясь идеальной симметрии. Джайлс подал ему черный фрак. Хорнблауэр обозрел результат в зеркале при свете канделябров по обеим сторонам рамы. По меньшей мере, сносно, сказал он себе. Ширящееся поветрие, согласно которому офицеры ездят на приемы в штатском (следствие мирного времени), можно только одобрить, как и моду на черные фраки. Этот ему выбирала Барбара, она же сидела на примерках, когда портной подгонял наряд по фигуре. Покрой безупречен, решил Хорнблауэр, поворачиваясь перед зеркалом, а черное с белым ему идет. «Только джентльмены могут носить черное и белое», – сказала Барбара, и это было очень приятно.

Джайлс подал цилиндр, и Хорнблауэр изучил в зеркале добавочное впечатление, затем взял перчатки, вспомнил снять цилиндр и прошел через распахнутую Джайлсом дверь в коридор, где ждали Спендлав и Джерард.

– От имени Спендлава и моего прошу извинить нас за пение, милорд, – произнес Джерард.

Хорнблауэр удержался от резкого замечания – возможно, из-за умиротворяющего действия фрака.

– Что сказала бы мисс Люси, Спендлав, если бы услышала, как вы поете о француженках?

Спендлав широко улыбнулся в ответ – у него это выходило очень обаятельно.

– Я должен просить вашу милость еще об одном снисхождении: не рассказывайте ей.

– Не расскажу – при условии, что вы впредь будете хорошо себя вести.

Перед Адмиралтейским домом ждал открытый экипаж и стояли четверо матросов с фонарями, хотя от ламп над парадным входом и без них было довольно светло. Хорнблауэр забрался в экипаж и сел. Этикет на суше иной, чем на море; спуск в шлюпку сопровождал бы свист боцманских дудок, и Хорнблауэру его недоставало. В карету старший офицер залезает первым, так что, когда он сел, Спендлаву и Джерарду пришлось обойти экипаж и открыть другую дверь. Джерард разместился рядом с адмиралом, Спендлав – напротив них, спиной к лошадям. Экипаж проехал между фонарями в арке в чернильно-черную ямайскую ночь. Хорнблауэр вдохнул теплый тропический воздух и нехотя признал про себя, что ехать на бал – не такое уж тяжкое испытание.

– Вы никак нацелились на выгодную партию, Спендлав? – спросил он. – Насколько я понимаю, мисс Люси унаследует все. Однако на вашем месте я, прежде чем делать предложение, узнал бы, нет ли племянников с отцовской стороны.

– Выгодная партия, возможно, не помешала бы, милорд, – ответил из темноты голос Спендлава, – однако я должен сказать вам, что в делах сердечных я обречен на проигрыш с рождения… или, по крайней мере, с крестин.

– С крестин? – озадаченно переспросил Хорнблауэр.

– Да, милорд. Возможно, вы помните мое имя?

– Эразмус.

– Именно так, милорд. Его нельзя сократить до ласкового домашнего. Может ли женщина влюбиться в человека по имени Эразмус? Неужели хоть одна из них заставит себя прошептать: «Раззи, милый»?

– Допускаю, что это возможно.

– Дай Бог мне до этого дожить, – сказал Спендлав.

На удивление приятно было ехать через ямайскую ночь в экипаже, запряженном парой отличных лошадок, с двумя милыми молодыми людьми, особенно (сказал себе Хорнблауэр) когда славно потрудился и заслужил отдых. Его корабли успешно патрулируют Карибское море, с пиратством и контрабандой почти покончено. Сегодня он может вообще не думать о делах. Ему не грозит никакая опасность. Опасности – далеко за горизонтом и во времени, и в пространстве. Можно откинуться на мягкие кожаные подушки, думая лишь о том, как не помять черный фрак и крахмальное жабо.

Гостеприимство, с которым его встретили в доме Хафов, было, как и следовало ожидать, несколько чрезмерным. Бесконечно слышалось «милорд» и «ваша милость». Хаф был состоятельный плантатор и настолько не любил английскую зиму, что в отличие от других вест-индских землевладельцев жил на Ямайке, а не только получал отсюда доходы. И все же, несмотря на свое богатство, он не смел до конца поверить, что принимает пэра, адмирала и главнокомандующего в одном лице, человека, чья протекция может быть чрезвычайно полезна. И он, и миссис Хаф так обхаживали Хорнблауэра, что даже Спендлаву и Джерарду перепало избыточного внимания. Вероятно, Хафы полагали, что вернее завоюют благосклонность главнокомандующего, если заручатся расположением его секретаря и флаг-адъютанта.

Люси Хаф была миловидная барышня лет семнадцати-восемнадцати; Хорнблауэр уже видел ее на нескольких приемах. Он убеждал себя, что не может испытывать никаких чувств к девочке только вчера из-за классной парты – можно сказать, недавно из колыбели, – какой бы та ни была хорошенькой. В ответ на его приветственную улыбку она потупилась, потом глянула на него мельком и тут же отвела взгляд. Занятно было видеть, что она совсем не так робеет с молодыми людьми, которые куда скорее могли вызвать ее интерес.

– Ваша милость, насколько я понимаю, не танцует? – спросил Хаф.

– Горько слышать напоминание о том, чего я буду лишен в обществе столь очаровательных дам, – ответил Хорнблауэр, вновь улыбаясь миссис Хаф и Люси.

– Тогда, может быть, сыграем роббер-другой, милорд? – предложил Хаф.

– Фортуна вместо Терпсихоры? – Хорнблауэр всегда старался говорить о музыке так, будто высоко ее ценит. – Я приударю за первой в ущерб второй.

– Судя по тому, что я слышал об успехах вашей милости в висте, – сказал Хаф, – сердце Фортуны давно принадлежит вам.

Бал, видимо, начался уже некоторое время назад. В зале были примерно четыре десятка молодых людей и барышень, десяток пожилых дам на стульях у стен и оркестр в углу. Хаф провел их в соседнюю комнату. Хорнблауэр кивком отпустил Джерарда и Спендлава, после чего сел играть с Хафом и двумя величавыми старухами. Дверь почти заглушала назойливый грохот оркестра, пожилые дамы играли вполне прилично, и час прошел к общему удовольствию. Конец ему положила миссис Хаф.

– Перед ужином будет полонез, – объявила она, входя. – Я настоятельно прошу вас отложить карты и выйти посмотреть.

– Если ваша милость согласны… – извиняющимся тоном проговорил Хаф.

– Желание миссис Хаф для меня закон, – ответил Хорнблауэр.

В бальном зале было, разумеется, одуряюще жарко. Лица раскраснелись и блестели от пота, однако в танцорах, которые выстроились для полонеза, не чувствовалось усталости. Оркестр подбадривал их своими загадочными звуками. Спендлав вел Люси за руку, и они счастливо переглядывались. Хорнблауэр с высоты своих сорока шести лет мог снисходительно поглядывать на этих зеленых юнцов и барышень, прощая им молодость и пылкость. Звуки оркестра становились все более резкими и путаными, однако танцоры находили в них какой-то смысл. Они плавно выступали по залу, юбки колыхались, фалды черных фраков хлопали, все лица сияли улыбками; двойные ряды превращались в круги, вновь перестраивались в ряды, пары поворачивались, сходились и расходились. Наконец под оглушительный финальный аккорд оркестра все дамы присели в реверансе, а мужчины склонились перед ними в низком поклоне. Это было очень красиво, тем более что музыка перестала. Под смех и аплодисменты пары разошлись. Дамы, искоса поглядывая друг на дружку, сбились в кучки и поплыли к дверям – после танцев в такую жару им надо было заново припудриться.

Хорнблауэр вновь встретился глазами с мисс Люси, и вновь она сперва потупилась, затем посмотрела ему в лицо. Робко? С живым интересом? Поди разбери этих детей. Однако на Спендлава она смотрела совершенно иначе.

– Через десять минут всех пригласят к столу, милорд, – сказал Хаф. – Соблаговолит ли ваша милость возглавить процессию под руку с миссис Хаф?

– С превеликим удовольствием, – ответил Хорнблауэр.

Подошел Спендлав, вытирая лицо носовым платком.

– Я бы охотно глотнул свежего воздуха, милорд, – сказал он. – Быть может, вы…

– Я пойду с вами, – ответил Хорнблауэр, радуясь случаю вырваться из-под докучной опеки Хафа.

Они вышли в темный сад. После ярко освещенного зала им поначалу приходилось ступать очень осторожно.

– Надеюсь, вы веселитесь от души, – сказал Хорнблауэр.

– О да, спасибо, милорд.

– А как продвигаются ваши ухаживания?

– Вот тут, к сожалению, не могу сказать ничего определенного.

– В любом случае желаю вам удачи.

– Спасибо, милорд.

Глаза Хорнблауэра наконец привыкли к темноте. Он поднял голову и посмотрел на звезды. В ночном небе Сириус, отчетливо видимый, как всегда, гнался за Орионом. Морской бриз уже улегся, так что воздух был неподвижен и горяч.

И тут это случилось. Хорнблауэр услышал сзади какое-то движение, шорох листьев, но обернуться не успел: кто-то ухватил его за локти и зажал ему рот рукой. Хорнблауэр дернулся и тут же чуть не подпрыгнул от жгучей боли под правой лопаткой.

– Тихо, – произнес хриплый голос. – Или это.

Под лопаткой снова обожгло болью. Хорнблауэр замер, поняв, что в спину ему упирается нож. Невидимые руки потащили его; людей было по меньшей мере трое. Обоняние говорило, что все они сильно потеют – возможно, от волнения.

– Спендлав! – позвал он.

– Тихо! – произнес тот же голос.

Его тычками погнали через длинный сад. Позади кто-то вскрикнул – видимо, Спендлав, – но крик тут же оборвался. Земли под ногами Хорнблауэр не видел, но похитители держали его с боков, не давая упасть; всякий раз, как он оступался, нож больно колол ему спину. В конце сада они свернули на узкую тропинку под звездным небом. Хорнблауэр наткнулся на что-то живое. Оно фыркнуло, – очевидно, это был мул.

– Садись, – приказал голос.

Хорнблауэр не двинулся с места; нож вновь кольнул его ребра.

– Садись, – повторил голос. Кто-то другой развернул мула к нему.

Ни седла, ни стремян не было. Хорнблауэр ухватился за холку и с трудом перекинул ногу. Поводьев тоже не было, но он слышал звяканье удил. Осталось лишь запустить пальцы в редкую гриву. Вокруг, судя по звукам, усаживались на мулов похитители. Животное под ним резко взяло с места, – видимо, кто-то впереди дернул его за повод; пришлось изо всех сил уцепиться за гриву, чтобы не упасть. Мулов было четыре, похитителей – около восьми. Перешли на рысь. Хорнблауэра мотало из стороны в сторону, но двое бегущих рядом людей поддерживали его с боков. Секунду-две спустя кавалькада замедлилась: передовой всадник огибал крутой поворот.

– Кто вы? – спросил Хорнблауэр, как только его перестало мотать и он вновь обрел голос.

Тот, кто был справа от него, вытащил что-то длинное, блеснувшее в свете звезд. Мачете.

– Молчать, или я отрежу тебе ногу.

Мулы вновь перешли на рысь; теперь Хорнблауэр не мог бы заговорить, даже если бы хотел. Кавалькада двигалась по тропе, идущей через плантацию сахарного тростника. Хорнблауэр, подпрыгивая на спине мула, пытался определить по звездам, куда они едут, но это было почти невозможно: отряд все время поворачивал. Плантация закончилась, началась саванна. Потом деревья. Потом кавалькада замедлилась на подъеме и, перевалив через холм, вновь перешла на рысь. Люди по бокам от него бежали, словно не чувствуя усталости. Вновь начался подъем, мулы оступались на неровной почве. Дважды Хорнблауэр чуть не упал, но его успели поддержать. Очень скоро он натер себе седельную мозоль – если можно так говорить о поездке без седла. Жесткий хребет мула доставлял невыносимые мучения. Губы пересохли, он взмок от пота и смертельно устал. Несмотря на боль, он погрузился в оцепенение. Несколько раз отряд пересекал вброд горные ручьи, потом вновь начались деревья. Кое-где тропа проходила по узким ущельям.

Хорнблауэр не знал, сколько времени прошло, прежде чем отряд выехал к широкой реке. В неторопливо струящейся воде отражались звезды. На дальнем берегу в темноте вырисовывался высокий обрыв. Здесь похитители остановились. Один из них потянул Хорнблауэра за колено, явно предлагая ему спешиться. Хорнблауэр сполз с мула и должен был ухватиться за него – ноги не держали. Наконец, оглянувшись, он различил среди черных лиц одно белое. Спендлав висел на руках у двух похитителей, его голова моталась из стороны в сторону.

– Спендлав! – позвал Хорнблауэр.

Последовало мучительное ожидание, потом раздалось: «Милорд?» Голос был хриплый и почти незнакомый.

– Спендлав! Вы ранены?

– Я… все хорошо… милорд.

Кто-то толкнул Хорнблауэра в спину.

– Вперед. Плыви, – произнес голос.

– Спендлав!

Несколько рук развернули Хорнблауэра и толкнули вниз, к воде. Сопротивляться было бесполезно; он мог лишь догадываться, что в саду Спендлава оглушили ударом и взвалили на мула и тот совсем недавно пришел в себя.

– Плыви! – приказал один из похитителей, толкая Хорнблауэра в воду.

– Нет! – прохрипел он.

Река казалась невообразимо широкой и темной. Он успел подумать, какое унижение для главнокомандующего оказаться таким по-детски беспомощным. Кто-то неторопливо свел в воду мула.

– Держись за хвост, – произнес голос, и к спине вновь приставили нож.

Он ухватил мула за хвост и, когда тот двинулся, плашмя упал в воду. Мул сначала барахтался, затем поплыл; вода, сомкнувшаяся вокруг Хорнблауэра, была не холоднее воздуха. Почти сразу – или так показалось – мул выбрался на другой берег. Хорнблауэр нащупал ногами дно и выбрался следом. Вода ручьями текла с одежды, сзади плескали на мелководье остальные люди и мулы. Его вновь ухватили за плечо, развернули и погнали дальше. Впереди что-то заскрипело, и качающаяся бамбуковая палка ударила его в грудь. Руки нащупали гладкий бамбук и что-то, привязанное к нему, – видимо, лиану. Это была веревочная лестница, она висела на обрыве перед ним.

– Лезь! – приказал голос.

Он не мог, у него не было сил, но острие ножа снова уперлось в спину. Хорнблауэр поднял руку, ухватился за перекладину, лихорадочно нащупал другую ногой.

– Лезь!

Он начал подъем. Лестница вырывалась из-под ног, словно живая, как все веревочные лестницы. Жутко было лезть в темноте, нащупывая подошвами убегающие перекладины, изо всех сил цепляясь руками. Мокрые башмаки скользили на гладком бамбуке, да и удержаться руками за лиану было непросто. Кто-то карабкался сразу за ним, лестница крутилась. Хорнблауэр понимал, что качается в темноте, как маятник. Он продолжал лезть, цепляясь так судорожно, что лишь сознательным усилием заставлял себя перехватывать руки. Потом лестница перестала раскачиваться и крутиться. Протянув руку вверх, он почувствовал под ладонью камень. Надо было подтянуться, но он не мог ухватиться крепко и потому замер. Под ним была головокружительная высота. Снизу раздался короткий приказ, кто-то наверху ухватил Хорнблауэра за руку. Он нащупал ногами следующую перекладину и через секунду уже лежал, силясь отдышаться, на твердом камне. Тот же человек потянул его дальше, и Хорнблауэр на четвереньках отполз вперед, чтобы освободить место следующему. Он почти рыдал; от гордого и самодовольного человека, который любовался собою в зеркале всего несколько часов назад, не осталось и следа.

– Милорд! Милорд! – раздался голос Спендлава.

– Спендлав! – Он сел.

– Как вы, милорд? – Спендлав наклонился над ним.

Что заставило Хорнблауэра взять себя в руки – чувство юмора, комизм ситуации, природная гордость или сила привычки?

– Спасибо, превосходно, насколько это возможно после довольно необычных приключений. А вы… что с вами?

– Меня ударили по голове, – просто ответил Спендлав.

– Не стойте. Сядьте, – сказал Хорнблауэр, и молодой человек опустился на камень рядом с ним.

– Вам известно, где мы, милорд?

– Где-то на вершине обрыва, насколько я могу судить.

– Но где, милорд?

– Где-то в пределах верной колонии его величества на Ямайке. Точнее не скажу.

– Похоже, скоро рассвет, – слабым голосом проговорил Спендлав.

– Да, скоро.

Никто не обращал на них внимания. Похитители, всю дорогу хранившие полную, почти дисциплинированную тишину, теперь оживленно переговаривались. Гул голосов мешался с шумом небольшого водопада – Хорнблауэр сообразил, что слышал его все время подъема. Говорили на английском с таким сильным акцентом, что Хорнблауэр не разбирал почти ни слова, однако он не сомневался, что бандиты ликуют: они расхаживали взад-вперед, не в силах успокоиться и сесть, несмотря на усталость. Среди голосов слышались и женские.

– Прошу извинить меня, милорд, но я не думаю, что мы на вершине, – произнес Спендлав.

Он указал наверх. Небо уже стало светлее, звезды гасли. Прямо над собой Хорнблауэр видел нависающий каменный уступ, а выше, силуэтом, – ветки на фоне неба.

– Странно, – сказал он. – Должно быть, это что-то вроде карниза.

Справа небо самую чуточку порозовело, слева было по-прежнему темно.

– Обрыв смотрит на север-северо-запад, – заметил Спендлав.

Быстро светало; когда Хорнблауэр вновь повернулся к востоку, розовый оттенок уже сменился зеленовато-оранжевым. Они были на огромной высоте; карниз обрывался почти у их ног, и далеко внизу призрачный мир, скрытый пока легкой утренней дымкой, понемногу обретал очертания. Хорнблауэр внезапно вспомнил, что одежда на нем мокрая, и задрожал.

– А это, должно быть, море. – Спендлав указал рукой.

Это и впрямь было море, далекое и прекрасное. Между ним и обрывом, на котором они сидели, тянулась полоса в несколько миль шириной, все еще скрытая туманом. Хорнблауэр встал, сделал шаг вперед, к невысокому грубому парапету из наваленных камней, и тут же отшатнулся. Потребовалось усилие, чтобы заставить себя взглянуть снова. Под ним не было ничего. Карниз, выступающий из обрыва, располагался на высоте грот-марса фрегата, около шестидесяти футов. Внизу текла река, которую Хорнблауэр переплыл, держась за хвост мула. Веревочная лестница, по которой он сюда взобрался, висела на прежнем месте. Собрав всю силу воли, он перегнулся через карниз и увидел мулов, понуро стоящих на узкой полоске земли между водой и основанием обрыва. Карниз и впрямь сильно выдавался вперед; наверное, за долгие годы река в половодье промыла длинную нишу в склоне. Никто не мог подобраться к ним сверху, а если убрать лестницу, то и снизу. Карниз был ярдов сто длиной и ярдов десять шириной. С одного края по обрыву сбегал водопад, который Хорнблауэр слышал раньше; вода разбивалась о груду мокрых камней и текла дальше вниз. Хорнблауэр внезапно понял, как сильно хочет пить, и подошел к водопаду. Страшно было стоять здесь, в облаке брызг, между каменной стеной по одну руку и вертикальной пропастью по другую, но он набирал воду в ладони и пил, набирал и пил, затем ополоснул разгоряченное лицо и намочил волосы. Только отступив на шаг, он заметил, что Спендлав дожидается своей очереди. На густых темных волосах, за левым ухом и на шее запеклись черные сгустки крови. Спендлав встал на колени, попил, умылся, затем осторожно ощупал голову.

– Ударили от души, – заметил он.

Мундир на нем тоже был в крови. На боку болталась пустая перевязь. Обернувшись, они увидели шпагу в руках у одного из похитителей, который стоял рядом, дожидаясь, когда они закончат пить. Это был не совсем негр, скорее мулат, приземистый и коренастый, в грязной белой рубахе, драных синих штанах и стоптанных башмаках с пряжками.

– Значит так, лорд.

Он говорил с карибским акцентом, растягивая гласные и проглатывая согласные.

– Чего тебе надо? – Хорнблауэр говорил самым суровым голосом, какой только мог изобразить.

– Напиши для нас письмо, – сказал мулат.

– Письмо? Кому?

– Губернатору.

– Пригласить его сюда, чтобы он вас повесил? – спросил Хорнблауэр.

Главарь мотнул головой:

– Нет. Мне нужна бумага. Бумага с печатью. Помилование. Для нас всех. С печатью.

– Кто ты такой?

– Нед Джонсон.

Имя ничего не сказало Хорнблауэру. Всеведущему Спендлаву, судя по выражению лица, тоже.

– Я был с Гаркнессом.

– А…

Вот это имя оба британских офицера знали. Гаркнесс был одним из последних мелких пиратов. Чуть больше недели назад «Клоринда» перекрыла его шлюпу выход в море у Саванны-ла-Мар и начала обстреливать его с дальнего расстояния. Под огнем фрегата команде оставалось только выбросить шлюп на мели в устье реки Свит и скрыться в мангровых зарослях на побережье. Капитана нашли на палубе, разорванного пополам ядром с «Клоринды». Значит, это команда шлюпа, оставшаяся без вожака, если, конечно, не считать вожаком Джонсона. Как только «Клоринда» вернулась в Кингстон с известиями, губернатор отрядил на поимку сбежавших пиратов два батальона. По совету Хорнблауэра он разместил солдат во всех прибрежных деревушках, чтобы пираты не повторили цикл, который, вероятно, прошли: кража рыбачьей лодки, захват суденышка побольше и так далее, пока они вновь не станут грозой торговцев.

– Пираты амнистии не подлежат, – сказал Хорнблауэр.

– Да, – ответил Джонсон. – Напиши письмо, и губернатор нас помилует.

Он поднял с камня у основания обрыва какой-то предмет – книгу в кожаном переплете. Это был второй том «Веверлея», как увидел Хорнблауэр, когда Джонсон вложил книгу ему в руки. Вместе с «Веверлеем» Джонсон вручил ему огрызок карандаша.

– Пиши губернатору, – сказал пират, раскрывая книгу в начале и указывая на форзац.

– И что я, по-твоему, должен написать?

– Пиши, чтобы нам дали помилование с печатью.

Очевидно, Джонсон когда-то слышал от друзей-пиратов о «помиловании, скрепленном большой печатью», и слова запали ему в память.

– Губернатор на это не пойдет.

– Тогда мы пошлем ему твои уши. Потом нос.

У Хорнблауэра упало сердце. Он глянул на Спендлава и увидел, как тот побледнел.

– Ты адмирал, – продолжал Джонсон. – Ты лорд. Губернатор нас простит.

– Сомневаюсь, – ответил Хорнблауэр.

Он вызвал в памяти образ брюзгливого старого генерала сэра Огастеса Хупера и попытался вообразить, как тот воспримет ультиматум Джонсона. От одной мысли о том, чтобы отпустить пиратов, губернатор придет в состояние, близкое к апоплексии. Британское правительство, узнав о происшествии, разозлится – в первую очередь на человека, который по глупости дал себя похитить и тем поставил всех в неловкое положение.

Из этих рассуждений естественно вытекал вопрос.

– Как вы оказались в саду? – спросил Хорнблауэр.

– Ждали, когда ты поедешь домой, но ты вышел раньше.

Если они планировали…

– Ни с места! – заорал Джонсон.

С неожиданным при своей комплекции проворством пират отскочил назад и принял стойку: колени полусогнуты, тело напряжено, шпага наготове. Хорнблауэр в изумлении обернулся и увидел, что Спендлав, изготовившийся для прыжка, бессильно уронил руки. Если бы он успел завладеть шпагой и приставить ее Джонсону к горлу, все бы переменилось. На крик прибежали другие пираты. У одного в руках было древко от пики, которым он изо всех сил ткнул Спендлава в лицо. Тот отшатнулся, и пират занес древко над его головой. Хорнблауэр бросился между ними.

– Нет! – закричал он.

Несколько мгновений все стояли, приходя в себя. Затем один из пиратов с мачете шагнул к Хорнблауэру.

– Отрезать ему ухо? – спросил он Джонсона через плечо.

– Нет. Пока нет. Сидеть, вы оба!

Хорнблауэр и Спендлав по-прежнему стояли, и голос Джонсона перешел в рев:

– Сидеть!

Под угрозой мачете им оставалось только подчиниться.

– Будешь писать? – спросил Джонсон.

– Минуточку, – устало проговорил Хорнблауэр. Он тянул время, словно ребенок, которого строгая нянька загоняет в постель.

– Давайте позавтракаем, – предложил Спендлав.

В дальнем конце обрыва горел костерок, в неподвижном утреннем воздухе тонкая струйка дыма ползла по обрыву вверх. На треноге висел котелок, и две женщины, нагнувшись, что-то в нем помешивали. У дальней стены карниза стояли бочки, сундуки и стойка с ружьями. Хорнблауэр подумал, что угодил в положение, которое так любят описывать романисты: он в логове пиратов. Быть может, эти сундуки полны несметных сокровищ – золота и жемчуга. Пиратам, как любым морякам, нужно пристанище на берегу, и они устроили его здесь, а не на каком-нибудь уединенном островке. Чуть больше года назад «Клемент», бриг из эскадры Хорнблауэра, уничтожил одно из таких пиратских островных поселений.

– Пиши, лорд, – потребовал Джонсон. Он приставил шпагу к груди Хорнблауэра. Острие прорвало тонкую манишку и кольнуло грудину.

– Чего ты хочешь? – спросил Хорнблауэр.

– Помилования. С печатью.

Хорнблауэр знал, что у пиратов в Карибском море дела плохи. Американские корабли на севере, французские в окрестностях Малых Антил, его собственная эскадра здесь, на Ямайке, сделали морской разбой одновременно невыгодным и опасным. А эта шайка и вовсе в отчаянном положении: она лишилась корабля и его, Хорнблауэра, усилиями отрезана от моря. Похитить адмирала, чтобы спасти свою шею, – дерзкий и остроумный план. Получается, что все придумал и осуществил этот туповатый с виду мулат. Внешность обманчива. Или просто в безвыходной ситуации даже неповоротливые мозги начинают ворочаться быстрее.

– Ты меня слышишь? – Джонсон вновь кольнул Хорнблауэра в грудь, прервав течение его мыслей.

– Скажите, что напишете, – шепнул Спендлав. – Выгадайте время.

Джонсон повернулся к молодому человеку и направил шпагу ему в лицо:

– Молчать! – Тут ему пришла в голову новая мысль, и он вновь глянул на Хорнблауэра. – Пиши, или я выколю ему глаз.

– Я напишу, – сказал Хорнблауэр.

Теперь он сидел с огрызком карандаша и томом «Веверлея», раскрытом на чистом форзаце. Джонсон отошел на несколько шагов – видимо, чтобы не спугнуть его вдохновения. Что писать? «Дорогой сэр Огастес»? «Ваше превосходительство»? Так будет лучше. «Меня и Спендлава держат в заложниках уцелевшие пираты из шайки Гаркнесса. Податель сего, вероятно, объяснит вам подробнее. Они требуют полной амнистии в обмен на…» Хорнблауэр задержал карандаш над бумагой, выбирая слово. «Нашу жизнь»? Он мотнул головой и написал: «…нашу свободу». Незачем разводить мелодраму. «Вашему превосходительству, безусловно, виднее, какие действия предпринять. Ваш покорный слуга…» Хорнблауэр еще мгновение помедлил и ограничился подписью.

– Вот, – сказал он, протягивая Джонсону книгу.

Тот некоторое время с любопытством изучал надпись, затем вернулся к полудюжине других пиратов, которые сидели на корточках, молча наблюдая за происходящим.

Они долго разглядывали форзац; остальные тоже подошли взглянуть. Началось бурное обсуждение.

– Никто из них не умеет читать, милорд, – заметил Спендлав.

– Похоже на то.

Пираты переводили взгляд с исписанного форзаца на пленников и обратно; спор становился все более жарким. Джонсон чего-то возмущенно требовал, те, к кому он обращался, мотали головой и пятились.

– Они решают, кому ехать в Кингстон, – сказал Хорнблауэр. – Никто не хочет рисковать.

– Никакой субординации, – добавил Спендлав. – Гаркнесс бы уже пристрелил одного-двоих.

Джонсон вернулся к ним и ткнул коротким пальцем в книгу:

– Что ты тут написал?

Хорнблауэр прочел вслух. Это ничего не изменило: никто из пиратов не мог проверить, то ли он читает, что написал. Джонсон изучал его лицо с туповато-растерянным выражением – еще более растерянным, чем прежде. Затевая похищение, он явно не продумал дальнейшие шаги. Ни один из членов шайки не хотел отправляться к властям с запиской неизвестного содержания, к тому же пираты не доверяли друг другу: что, если гонец, выбросив бесценное послание, попытается скрыться в одиночку? Эти жалкие недоумки загнали себя в западню, и не было решительного вожака, который бы четко сказал, что делать. Хорнблауэр готов был рассмеяться, но вовремя вспомнил, чтó эти люди, если их разозлить, могут сделать с пленниками.

– Как вы думаете, милорд, мы можем добраться до лестницы? – проговорил Спендлав и тут же ответил на собственный вопрос: – Нет, они заметят раньше, чем мы спустимся. Жаль.

– Мы будем иметь эту возможность в виду, – сказал Хорнблауэр.

Тут одна из женщин, готовивших еду, что-то пронзительно крикнула – видимо, позвала есть. Спор немедленно прекратился. Еду разлили в деревянные миски. Молодая мулатка, почти девочка, в обтрепанном платье, которое когда-то было роскошным, принесла им миску – одну на двоих, без ложек или вилок. Они переглянулись, не в силах сдержать улыбки. Потом Спендлав извлек из кармана складной нож, раскрыл и протянул старшему по званию.

– Может, сгодится вместо вилки, милорд, – виновато произнес он и, заглянув в миску, добавил: – Похуже обеда у Хафов, который мы пропустили, милорд.

В миске были вареные бататы (вероятно, украденные с невольничьего огорода на какой-нибудь плантации), чуть сдобренные вареной солониной из бочонка у стены. Хорнблауэр настоял, чтобы они ели поочередно, передавая друг другу нож. Поддевать ножом обжигающие бататы было неудобно, но у обоих пленников проснулся зверский аппетит. Пираты и женщины ели, сидя на корточках. Минуту-две спустя спор возобновился с прежним ожесточением.

Хорнблауэр вновь глянул через парапет на местность внизу:

– Должно быть, это Кокпит-кантри.

– Несомненно, милорд.

Так называлась независимая республика на северо-востоке Ямайки, земля, куда не ступала нога белого человека. Когда британцы полтора века назад отвоевали остров у испанцев, здесь уже были поселения беглых рабов и последних выживших индейцев. Все попытки установить в Кокпит-кантри британскую власть закончились сокрушительным провалом: жители сражались отчаянно, а их союзниками были непроходимые горы и желтая лихорадка. Наконец заключили мир. Британия признала независимость Кокпит-кантри с единственным условием: впредь тут не будут укрывать беглых рабов. Это положение сохранялось последние пятьдесят лет и, по всему, могло сохраниться еще по меньшей мере на полвека. Пиратское логово располагалось на краю республики, там, где горы подходят к морю.

– А это Монтего-бей, – сказал Спендлав, указывая рукой.

Хорнблауэр был здесь на «Клоринде» в прошлом году – уединенная бухта обеспечивала надежную якорную стоянку и приют для нескольких рыбачьих суденышек. Он с вожделением смотрел на далекое синее море, пытаясь измыслить путь к бегству или способ заключить неунизительное соглашение с пиратами. Однако после бессонной ночи мозги ворочались плохо, а после еды и вовсе отупели. Хорнблауэр поймал себя на том, что клюет носом, и резко выпрямился. Теперь, на пятом десятке, он уже не мог безнаказанно бодрствовать целую ночь, особенно если его при этом заставили ехать на муле, плыть и карабкаться по веревочной лестнице.

– Думаю, вы могли бы поспать, милорд, – сказал Спендлав, видимо все это время за ним наблюдавший.

– Наверное, да.

Хорнблауэр лег на камень. Ему было жестко и неудобно.

– Попробуйте так, милорд.

Спендлав мягко взял Хорнблауэра за плечи и уложил головой себе на колени. Шелестел бриз, водопад, журча, сбегал по стене и разбивался о камни. Громкие голоса пиратов и женщин слились в монотонный бубнеж. Потом Хорнблауэр уснул.

Разбудил его Спендлав, тронув за плечо:

– Милорд, милорд.

Хорнблауэр поднял голову и некоторое время не мог понять, где он, как сюда попал и почему лежит у Спендлава на коленях. Перед ним стояли Джонсон и двое пиратов, из-за их спин выглядывала женщина, – судя по виду, окончательное решение приняла именно она.

– К губернатору поедешь ты, лорд, – сказал Джонсон.

Хорнблауэр заморгал; хотя солнце было уже по другую сторону горы, небо сияло все так же ярко.

– Ты, – повторил Джонсон. – Ты едешь. Он остается у нас.

Джонсон ткнул пальцем в Спендлава.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Хорнблауэр.

– Ты едешь к губернатору за нашим помилованием. Ты просишь, он дает. Он будет здесь. Мы можем отрезать ему нос, выколоть глаза.

– Господи Боже Всемогущий! – выговорил Хорнблауэр.

Джонсон и его люди – может быть, эта самая женщина – обнаружили, как ни странно, глубокое знание человеческой натуры. У них есть понятие о чести, о джентльменских обязательствах. Они почувствовали, что Хорнблауэра и Спендлава связывает дружба, – может быть, на эту мысль их навело то, что старший спал головой у младшего на коленях. Они поняли, что Хорнблауэр не бросит Спендлава, что сделает все возможное для его освобождения. Вплоть до того – воображение Хорнблауэра мощной волной перехлестнуло через барьер полусна, из которого он еще не до конца вышел, – вплоть до того, чтобы в случае губернаторского отказа вернуться и разделить со Спендлавом плен.

– Мы отправляем тебя, лорд, – повторил Джонсон.

Женщина у него за плечом что-то добавила резким голосом.

– Поедешь сейчас, – сказал Джонсон. – Вставай.

Хорнблауэр медленно встал; он бы в любом случае двигался медленно, чтобы сохранить остатки достоинства, но быстрее подняться себя бы не заставил, даже если бы хотел. Суставы задубели – он почти слышал, как они хрустят. Все мышцы болели.

– Эти люди тебя отвезут, – сказал Джонсон.

Спендлав тоже встал.

– Как вы, милорд? – спросил он.

– Ничего, только спину ломит, – ответил Хорнблауэр. – Но что будет с вами?

– Со мной все хорошо. Не беспокойтесь обо мне, милорд.

Спендлав смотрел ему прямо в глаза, словно пытался внушить некую мысль.

– Не думайте обо мне, милорд.

Он пытался сказать своему адмиралу, что о нем можно забыть, не принимать никаких мер к его освобождению, что он стерпит любые пытки, лишь бы сам адмирал выбрался благополучно.

– Я буду думать о вас каждую минуту, – произнес Хорнблауэр, глядя на него так же пристально.

– Живее, – сказал Джонсон.

Веревочная лестница по-прежнему болталась у края карниза. Трудно было при такой ломоте во всем теле спустить ноги с уступа и нащупать подошвами скользкую бамбуковую перекладину. Лестница закачалась, словно живое существо, желающее сбросить обузу. Хорнблауэр повис, судорожно вцепившись руками в веревку, спиной вниз. Вопреки всем инстинктам он заставил себя отыскать ногой следующую перекладину, перехватить руки и продолжить спуск. Только он привык к качаниям лестницы, как его тряхнуло сильнее: первый из сопровождающих встал на верхнюю перекладину. Пришлось вцепиться покрепче и выждать, пока движения лестницы вновь войдут в ритм. Но вот наконец его ноги коснулись земли. Почти сразу рядом оказались двое пиратов.

– До свидания, милорд! Удачи вам!

Это кричал Спендлав. Хорнблауэр, стоя у кромки воды, вынужден был сильно запрокинуть голову, чтобы увидеть Спендлава, машущего ему рукой из-за парапета шестьюдесятью футами выше. Хорнблауэр помахал в ответ. Пираты подвели мулов к воде.

Вновь предстояло плыть через реку. Она была не более тридцати футов в ширину; прошлой ночью он бы легко переплыл ее сам, если бы понимал, где берег. Сейчас он плюхнулся в воду как был, в одежде и башмаках, на мгновение вспомнив про безнадежно испорченный фрак, перевернулся на спину и заработал ногами. Однако мокрая одежда тянула вниз, и Хорнблауэр на мгновение запаниковал, прежде чем добрался до берега. Он выкарабкался на сушу; сил двигаться дальше не было, хотя мулы, плеща и фыркая, выбирались из воды совсем рядом с ним. Спендлав сверху еще раз помахал рукой.

Теперь надо было вновь садиться на мула. Намокшая одежда давила на плечи, как свинец. Хорнблауэр кое-как взобрался на скользкое от купания животное, уселся верхом, и тут же вчерашние мозоли напомнили о себе. Он стиснул зубы. Мулы затрусили по неровной тропе, боль сделалась невыносимой. От реки тропа – та самая, по которой отряд ехал вчера, – круто поднималась в горы. По узкой лощине добрались до перевала, дальше начался спуск. Затем новый подъем. Тропа пересекала ручьи, вилась между деревьями. Хорнблауэр ехал в полном отупении, физическом и душевном. Усталый мул то и дело оступался, заставляя седока лихорадочно удерживать равновесие. Солнце уже клонилось к закату, когда начался последний долгий спуск. За полосой деревьев открылась ровная местность. Небо сияло ослепительными предзакатными красками. Кое-где паслись коровы, а дальше, насколько видел глаз, лежало зеленое море – плантации сахарного тростника. Еще через некоторое время отряд выехал на сносную дорогу, и здесь пираты остановили мулов.

– Отсюда доедешь сам, – сказал один, указывая на дорогу, уходящую к далеким плантациям.

Секунду или две Хорнблауэр отупело переваривал мысль, что его отпускают на волю.

– Туда? – спросил он без всякой необходимости.

– Да, – ответил пират.

Они повернули мулов; Хорнблауэру пришлось удерживать своего, который хотел последовать за товарищами. Один из пиратов пнул животное в круп, и оно резво затрусило вперед; каждый толчок причинял острую боль. Вскоре мул перешел на шаг, и Хорнблауэр не стал его подгонять. Набежали тучи, и почти сразу стеной хлынул ливень. В двух шагах ничего не было видно, мул двигался еще медленнее, выбирая дорогу на скользкой земле. Хорнблауэр сидел на его жестком хребте, не чуя себя от усталости; водяные струи хлестали так, что трудно было дышать.

Дождь сделался слабее, потом перестал. Небо над головой было по-прежнему затянуто тучами, но на западе расчистилось, выглянуло садящееся солнце, и слева от дороги повисла великолепная радуга, которую Хорнблауэр почти не заметил. Начались плантации. Дорога здесь была в глубоких колеях от тележных колес. Мул брел и брел, казалось, целую вечность и наконец остановился. Здесь основную дорогу пересекала другая. Хорнблауэр усилием воли вышел из оцепенения и собирался дернуть поводья, когда справа раздался оклик. Далеко на дороге, озаренные закатом, неслись три всадника. Они во весь опор подскакали к нему и осадили коней. Один из троих был белый, двое – цветные.

– Лорд Хорнблауэр, я не ошибаюсь? – спросил белый. Это был молодой человек, и Хорнблауэр даже в нынешнем отупении подметил, что тот, хоть и на лошади, по-прежнему облачен во фрак. Белый шейный платок сильно помялся и съехал набок.

– Да, – ответил Хорнблауэр.

– Слава богу, вы живы, сэр, – сказал молодой человек. – Вы не ранены, милорд?

– Нет, – ответил Хорнблауэр. Его качало от усталости.

Молодой человек повернулся к одному из цветных спутников и отдал быстрое приказание. Тот поворотил коня и во весь опор поскакал по дороге.

– На ваши поиски подняли весь остров, милорд, – сказал молодой человек. – Что произошло? Мы искали вас весь день.

Негоже адмиралу и главнокомандующему выказывать постыдную для мужчины усталость. Хорнблауэр заставил себя расправить плечи.

– Меня похитили пираты. – Он хотел говорить беспечно, словно это житейское дело, которое может случиться с кем угодно и когда угодно. Однако у него не очень получалось, голос срывался и хрипел. – Мне надо немедленно попасть к губернатору. Где его превосходительство?

– В своей резиденции, полагаю, – ответил молодой человек. – Это не больше тридцати миль отсюда.

Тридцать миль! Хорнблауэр чувствовал, что не проедет и тридцати ярдов.

– Очень хорошо, – сухо проговорил он. – Я еду туда.

– Дом Хафов всего в двух милях отсюда, милорд. Думаю, ваш экипаж все еще там. Я отправил туда гонца.

– Хорошо, едем сначала к Хафам, – сказал Хорнблауэр со всем безразличием, какое мог изобразить.

По приказу молодого человека оставшийся цветной слуга спешился, и Хорнблауэр неуклюже забрался в седло. Потребовалось огромное усилие, чтобы закинуть ногу в стремя; цветному слуге пришлось его подсаживать. Хорнблауэр еле успел взять в руки поводья, даже не разобрав, какое из них какое, а молодой человек уже пустил своего коня рысью, и лошадь Хорнблауэра тронулась за ним. Подпрыгивать в седле было пыткой.

– Меня зовут Колсон, – сказал молодой человек, придерживая коня, чтобы Хорнблауэр его догнал. – Я имел честь быть представленным вашей милости вчера вечером.

– Да, конечно. Расскажите, что там было.

– Вы вместе с миссис Хаф должны были возглавить шествие к столу, так что, когда позвали к ужину, вас хватились. Вас и вашего секретаря, мистера… мистера…

– Спендлава.

– Да, милорд. Поначалу думали, что вы отвлеклись на какое-то срочное дело. Только через час или два ваш флаг-адъютант убедил мистера Хафа, что вас похитили. Все общество пришло в ужас, милорд.

– Да?

– Забили тревогу. Все присутствовавшие джентльмены выехали на поиски. На заре подняли ополченцев. Вся местность патрулируется. Думаю, прямо сейчас сюда движется Хайлендский полк.

– Вот как?

Тысяча солдат марширует из-за него по дороге, тысяча верховых обшаривает остров.

Впереди застучали копыта. В сгущающейся темноте показались двое всадников. Хорнблауэр узнал мистера Хафа и гонца.

– Слава богу, милорд! – воскликнул Хаф. – Что случилось?

Хорнблауэр поборол искушение сказать: «Мистер Колсон вам объяснит» – и выжал из себя более вразумительный ответ. Хаф рассыпался в предсказуемых банальностях.

– Мне срочно надо к губернатору, – перебил его Хорнблауэр. – Надо позаботиться о Спендлаве.

– О Спендлаве, милорд? Ах да, о вашем секретаре.

– Он по-прежнему в руках у пиратов, – сказал Хорнблауэр.

– Вот как, милорд?

Участь Спендлава явно никого не тревожила. За исключением, надо думать, Люси Хаф.

Показались дом и двор. Во всех окнах горел свет.

– Прошу вас, милорд, – сказал Хаф. – Ваша милость наверняка нуждается в подкреплении.

Сегодня утром он ел ямс и солонину. Сейчас есть не хотелось.

– Мне надо в резиденцию губернатора. Безотлагательно.

– Если ваша милость настаивает…

– Да.

– Я распоряжусь, чтобы закладывали ваш экипаж.

Хорнблауэр остался один в ярко освещенной гостиной. Он чувствовал, что если упадет в просторное кресло, то уже не встанет.

– Милорд! Милорд!

Это была Люси Хаф – она вбежала в комнату, трепеща юбками. Придется сказать ей про Спендлава.

– Вы живы! Вы живы!

Что такое? Девушка бросилась перед ним на колени и, поймав его руку, принялась лихорадочно осыпать ее поцелуями. Он попятился, хотел вырваться, но Люси ползла за ним на коленях, целуя его ладонь.

– Мисс Люси!

– Вы живы! – Она, по-прежнему сжимая его руку, подняла лицо. По щекам бежали слезы. – Какие муки я сегодня пережила! Вы не ранены? Скажите! Ответьте же мне!

Это было ужасно. Она снова припала щекой и губами к его руке.

Как может семнадцатилетняя девушка испытывать такие чувства к мужчине чуть ли не втрое себя старше? Разве она не влюблена в Спендлава? Но может быть, она о Спендлаве и беспокоится?

– Я вызволю Спендлава, что бы ни случилось, – сказал он.

– Мистера Спендлава? Я надеюсь, с ним все будет хорошо. Но вы… вы… вы…

– Мисс Люси! Вы не должны так говорить. Встаньте, пожалуйста! Я очень вас прошу!

Кое-как он сумел поднять ее на ноги.

– Я больше не могу! Я полюбила вас, как только увидела!

– Ну-ну, прошу вас, – сказал Хорнблауэр так успокаивающе, как только мог.

– Экипаж подадут через две минуты, милорд, – произнес в дверях голос Хафа. – Бокал вина и холодную закуску перед тем, как тронетесь?

Вошел улыбающийся Хаф.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Хорнблауэр, перебарывая неловкость.

– Девочка с утра как безумная, – снисходительно произнес Хаф. – Ах, юность… Люси – единственная на острове, кто думал не только про главнокомандующего, но и про его секретаря.

– Э-э… да, юность… – выговорил Хорнблауэр.

Вошел дворецкий с подносом.

– Люси, дорогая, налей его милости бокал вина, – сказал Хаф и вновь обратился к Хорнблауэру: – Миссис Хаф лежит с тяжелой мигренью, но скоро спустится.

– Умоляю, не беспокойте ее.

Хорнблауэр взял бокал. Рука у него тряслась. Хаф, вооружившись ножом и вилкой, принялся разделывать холодную курицу.

– Прошу меня извинить, – сказала Люси.

Она с рыданиями выбежала из комнаты.

– Я и не подозревал, что привязанность настолько сильна, – заметил Хаф.

– Я тоже.

Хорнблауэр от волнения выпил залпом весь бокал и теперь, силясь изобразить спокойствие, приступил к курице.

– Карета у входа, сэр, – объявил дворецкий.

– Это я заберу с собой, – сказал Хорнблауэр, держа в одной руке хлеб, в другой – куриное крылышко. – Вас не слишком затруднит просьба отправить гонца и предупредить его превосходительство, что я еду?

– Все уже сделано, милорд. И я отправил гонцов известить патрули, что вы нашлись.

Хорнблауэр опустился на мягкое сиденье экипажа и откинулся на подушки. Происшествие с Люси имело одну положительную сторону: оно на время прогнало всякие мысли об усталости. Только через пять минут он вспомнил про хлеб с курицей и без аппетита принялся жевать. Долгая поездка не стала ожидаемым отдыхом: карету то и дело останавливали патрули, еще не слышавшие, что он спасся. В десяти милях от дома Хафа у дороги стояли бивуаком пехотинцы; их полковник пожелал всенепременно засвидетельствовать почтение флотскому главнокомандующему и поздравить того со счастливым избавлением от пиратов. Чуть позже на дороге раздался грохот копыт, и всадник осадил коня рядом с экипажем. Это был Джерард. При свете подвешенного в карете фонаря стало видно, что лошадь под ним в мыле. Хорнблауэру пришлось выслушать неизбежное: «Слава богу, милорд, вы живы!» – все произносили одни и те же слова – и коротко объяснить, что произошло. Джерард при первой возможности оставил лошадь и подсел к Хорнблауэру в экипаж. Он был преисполнен раскаяния за то, что позволил захватить своего адмирала в плен (Хорнблауэра неприятно задела подразумеваемая мысль, что сам он о себе позаботиться не в силах) и не сумел его вызволить.

– Мы пытались пустить по вашему следу собак, с которыми тут ищут беглых рабов, но ничего не получилось, милорд.

– Естественно, ведь я ехал на муле. Да и в любом случае след был уже старый. А теперь забудем о прошлом и дайте мне подумать о будущем.

– Двух дней не пройдет, как мы вздернем этих пиратов на виселицу, милорд!

– Вот как? А Спендлав?

Все забыли о Спендлаве, даже ближайший друг. К чести Джерарда, надо сказать, что напоминание его отрезвило.

– Разумеется, милорд, нельзя допустить, чтобы с ним случилась беда.

– И что мы можем сделать? Уговорим ли мы губернатора даровать пиратам амнистию?

– Ну, милорд…

– Я готов на все, чтобы освободить Спендлава. Понимаете? На все.

Хорнблауэр поймал себя на том, что решительно выпятил подбородок; неумолимая привычка к самоанализу заставила это отметить. Теперь он цинично препарировал свои чувства, сентиментальность с кровожадностью пополам. «Если эти мерзавцы тронут Спендлава хоть пальцем»… то что? Как освободить Спендлава от людей, чья жизнь – не просто благосостояние, а жизнь – целиком зависит от того, чтобы удерживать его в заложниках? Как он будет жить дальше, если со Спендлавом произойдет худшее? Если губернатор окажется глух к уговорам, он должен будет добровольно отправиться к пиратам, как тот римлянин – Регул, – который вернулся в Карфаген на мучения и смерть. И все подсказывало, что именно так и будет.

– Резиденция губернатора, – сказал Джерард, прерывая его кошмар.

Часовые у ворот, часовые у дверей. Ярко освещенный вестибюль, где адъютанты, прах их побери, смотрели на Хорнблауэра с любопытством. И Джерард тоже. Хорнблауэра провели в соседнюю комнату. Через мгновение открылась другая дверь, вошел губернатор, сопровождавший его адъютант почтительно удалился. Его превосходительство был зол, как бывает зол человек, переживший сильный испуг.

– И как все это понимать, милорд?

Никакой почтительности к пэру Англии, овеянному легендарной славой. Хупер был полный генерал, много выше простого контр-адмирала, и к тому же единовластный правитель острова. Багровое лицо и голубые глаза навыкате, а также бешенство, которое он не пытался скрывать, наводили на мысль, что слухи, будто его отец был побочным отпрыском короля, не лгут. От встречной резкости Хорнблауэра удержала усталость – не здравый смысл. Он коротко объяснил, что произошло.

– Вы осознаете, чего это стоило, милорд? – проревел Хупер. – Все белые люди, способные держаться в седле, отправлены на поиски. Мой последний резерв – хайлендцы – стоят на дорогах. Сколько из них заболеет малярией и желтой лихорадкой, боюсь даже гадать. Две недели весь остальной гарнизон по вашей просьбе охраняет рыбацкие суденышки. Список заболевших огромен! А теперь еще это!

– Мои инструкции, как, полагаю, и вашего превосходительства, делают большой упор на подавлении пиратства, сэр.

– Я здесь не для того, чтобы всякий сосунок, выскочивший в контр-адмиралы, толковал мне мои инструкции! Что вы пообещали этим вашим пиратам?

Ну вот. Попробуй объясни что-нибудь человеку в таком настроении.

– Я ничего им впрямую не обещал, ваше превосходительство.

– Не могу поверить, что вам хватило на это ума.

– Однако я поручился честью.

– Честью? Перед кем? Перед разбойниками?

– Нет, ваше превосходительство. Перед моим секретарем, Спендлавом.

– И в чем состояло поручительство?

– Меня освободили, а он остался в заложниках.

– Что именно вы ему пообещали?

Что именно? Сказал, что будет о нем думать.

– Я не давал словесных обещаний, ваше превосходительство. Но они, безусловно, подразумевались.

– Что подразумевалось?

– Что я его освобожу.

– И как вы намерены это сделать?

Оставалось только взять быка за рога.

– Меня отпустили с условием, что я уговорю ваше превосходительство даровать пиратам амнистию.

– Амнистию! Ам… – Губернатор не смог выговорить это слово во второй раз, только квохтал несколько секунд, как индюк, прежде чем смог продолжить: – Вы сбрендили, милорд?

– Вот почему меня освободили. И вот почему Спендлав сейчас там.

– Значит, вашему Спендлаву не повезло.

– Ваше превосходительство!

– Вы думаете, я амнистирую шайку пиратов? Чтобы они купались в награбленном золоте и жили как лорды? Раскатывали по острову в экипажах? Отличный способ подавить пиратство! Вы хотите, чтобы вся Вест-Индия всколыхнулась? Вы в своем уме?

Тот факт, что Хорнблауэр заранее знал каждое слово губернатора, нимало не смягчил впечатления от услышанного.

– Я вполне осознаю затруднительность положения, ваше превосходительство.

– Очень рад. Вы знаете, где укрываются пираты?

– Да, милорд. Это очень надежное место.

– Не важно. Мы так или иначе его уничтожим. Вздернуть двоих-троих – и волнение на острове уляжется.

Что еще можно было сделать или сказать? Еще до того, как фраза, сложившаяся у него в голове, прозвучала вслух, он понял, что говорит патентованную глупость.

– Прежде чем ваше превосходительство предпримет какие-либо шаги, я должен туда вернуться.

– Вернуться? – глаза Хупера чуть не вылезли из орбит, когда смысл услышанного понемногу проник в его сознание. – Что еще на вас нашло?

– Если ваше превосходительство не сочтет возможным даровать пиратам помилование, я должен буду вернуться и разделить участь Спендлава.

– Чепуха! Никакого помилования я дать не могу. И не дам.

– Тогда у меня нет другого выхода, ваше превосходительство.

– Чепуха, я сказал. Чепуха. Вы ничего не обещали. Вы сами говорили, что ни в чем не поручились.

– Это мне судить, ваше превосходительство.

– Вы сейчас ни о чем судить не можете, если вообще когда-то могли. Неужто вы вообразили, будто я позволю вам связать мне руки?

– Никто не сожалеет об этой необходимости больше меня, ваше превосходительство.

– Необходимости? Вы мне указываете? Я докажу вам, что я не только старший по званию, но и губернатор этого острова. Ни слова больше, или я посажу вас под арест, милорд. Я не желаю больше выслушивать ваши глупости.

– Ваше превосходительство!

– Ни слова, я сказал. Ваш Спендлав – королевский слуга и должен нести весь риск своего положения, даже если он всего лишь секретарь.

– Но…

– Я приказываю вам молчать, милорд. Вы предупреждены. Завтра, когда вы отдохнете, мы решим, как уничтожить это осиное гнездо.

Хорнблауэр сдержал протест, готовый сорваться с языка. Хупер не шутил, угрожая ему арестом. Железная дисциплина, действующая в вооруженных силах его величества, распространяется на главнокомандующего точно так же, как и на последнего матроса. Не подчиниться приказу – затея с самого начала обреченная. Совесть с безудержной силой гнала его вперед, но на пути встал неодолимый барьер дисциплины. Завтра? Что ж, завтра и посмотрим.

– Очень хорошо, ваше превосходительство.

– Ночной сон пойдет вам на пользу, милорд. Полагаю, вам лучше заночевать у меня. Я отдам необходимые приказы. Если вы сообщите вашему флаг-адъютанту, что вам надо из одежды, я пошлю в Адмиралтейский дом, и к утру она будет здесь.

Из одежды? Хорнблауэр посмотрел на себя. Он совершенно позабыл, что на нем по-прежнему вечерний костюм. С первого взгляда стало ясно, что снова эти фрак и панталоны не надеть. Только сейчас он понял, как выглядит. Впалые щеки наверняка заросли густой щетиной, галстук превратился в тряпку. Немудрено, что люди в прихожей так на него смотрели.

– Ваше превосходительство чрезвычайно добры, – сказал он.

Не вредно проявить формальную вежливость перед лицом временно неизбежного. Тон Хупера говорил, что приглашение равносильно приказу и Хорнблауэр настолько же не волен отсюда уйти, как если бы его и впрямь взяли под арест. Раз он вынужден на время сдаться, лучше сдаться с достоинством. А завтра посмотрим.

– Позвольте мне проводить вас в вашу комнату, милорд, – сказал Хупер.

Зеркало в спальне подтвердило худшие подозрения. Широкая кровать под огромной москитной сеткой манила рухнуть и забыться, измученное тело требовало одного – заглушить мысли сном, как пьяница глушит себя выпивкой. Блаженством было помыться в тепловатой воде, хотя ссадины и щипало от мыла. И все же, вымывшись и почувствовав себя лучше, он не мог уступить слабостям. Внутреннее «я» не желало их признавать. В ночной рубашке его превосходительства, едва доходящей до колен, Хорнблауэр босиком заходил взад и вперед по спальне. У него не было шканцев, душный тропический воздух, нагретый жаром свечей, не давал того вдохновения, что свежий морской бриз, москиты кусали в шею и в голые ноги, их жужжание мешало думать. То была кошмарная ночь; иногда он опускался в кресло, но через несколько секунд новая мысль подбрасывала его на ноги и заставляла возобновить хождения.

Бесило, что он не может целиком сосредоточиться на Спендлаве. Предательский рассудок так и норовил бросить верного секретаря на произвол судьбы. Еще до рассвета Хорнблауэр точно знал, как уничтожил бы пиратское логово, будь у него развязаны руки. Он даже испытал мгновенное самодовольство, коротко повторив план про себя и не найдя в нем изъянов, прежде чем его, словно холодной водой, окатила мысль: Спендлав по-прежнему у пиратов. Все внутри перевернулось от воспоминания о том, что Джонсон пообещал выколоть Спендлаву глаза.

В конце концов усталость поймала его врасплох: Хорнблауэр сел, упершись лбом в ладони, и чуть позже проснулся оттого, что начал заваливаться вперед. Пробуждение было не полным; он машинально устроился поудобнее и уснул в кресле рядом с нетронутой огромной кроватью. Когда в дверь постучали, он вскочил, не понимая, как тут очутился, и тут же взял себя в руки, силясь изобразить, что спать в кресле, а не на кровати – самое обычное дело.

Вошел Джайлс с чистым бельем, мундиром и бритвой. Процедура утреннего туалета, по крайней мере, немного успокоила Хорнблауэра и отвлекла от слишком уж лихорадочных мыслей о проблеме, которую предстояло решать в ближайшие несколько минут.

– Его превосходительство просит его милость позавтракать вместе с ним.

Это сообщение слуга передал через дверь Джайлсу; приглашение было равносильно королевскому повелению. Хупер, очевидно, был из тех, кто предпочитает завтракать ростбифом; как только Хорнблауэр вошел и произнес обязательные вежливые слова, внесли серебряное блюдо с мясом и луком. Хупер подозрительно глянул на гостя, когда тот попросил у дворецкого папайю и вареное яйцо, – годы, проведенные на суше, так и не притупили любви к свежим яйцам всмятку, приобретенной за десятилетия в море. Начало получилось неудачное: выказав предпочтение к французскому завтраку, Хорнблауэр окончательно убедил губернатора в своей неблагонадежности. Хупер намазал отбивную горчицей и с аппетитом приступил к трапезе.

– Хорошо спали?

– Спасибо, неплохо, ваше превосходительство.

Отсутствие формального «милорд» явно намекало, что губернатор готов простить вчерашний спор и великодушно вести себя с Хорнблауэром, так, будто тот – нормальный человек, допустивший лишь временную, хоть и тяжелую, оплошность.

– О делах поговорим после завтрака.

– Как вам будет угодно, ваше превосходительство.

Однако даже губернатор не может знать будущего. В дверях раздался шум, и вбежали сразу несколько человек: не только дворецкий, но и два адъютанта, Джерард и… и… кто это? Бледный, оборванный, усталый, едва держащийся на ногах.

– Спендлав! – Хорнблауэр, со звоном уронив вилку, бросился к своему секретарю. – Спендлав!

Он только и мог, что повторить это имя.

– Так это и есть вернувшийся блудный сын? – полюбопытствовал Хупер из-за стола.

Хорнблауэр вспомнил о манерах.

– Ваше превосходительство, – сказал он, – позвольте представить вам моего секретаря, мистера Эразмуса Спендлава.

– Рад вас видеть, молодой человек. Садитесь за стол. Принесите мистеру Спендлаву еды! Да и бокал вина ему, судя по виду, не помешает. Подайте графин.

– Вы не ранены? – спросил Хорнблауэр.

– Нет, милорд, – ответил Спендлав, осторожно вытягивая ноги под столом. – Просто мои непривычные к езде мышцы немного устали после семидесяти миль в седле.

– Семидесяти миль? – переспросил Хупер. – Откуда вы ехали?

– От Монтего-бей, ваше превосходительство.

– Так вы убежали ночью?

– Сразу после заката, ваше превосходительство.

– Но как вы это сделали? – спросил Хорнблауэр. – Как вам удалось вырваться?

– Я спрыгнул, милорд. В реку.

– В реку?

– Да, милорд. У подножия обрыва ее глубина футов восемь; вполне достаточно, чтобы смягчить падение.

– Да, но… в темноте?

– Это было легко, милорд. Днем я глядел через парапет. Затем еще раз, когда прощался с вашей милостью. Я отметил место и прикинул расстояние на глаз.

– А потом?

– Потом я спрыгнул, когда совсем стемнело и пошел ливень.

– А что делали пираты? – спросил Хупер.

– Они укрылись от дождя, ваше превосходительство, и не следили за мной, думая, что мне некуда бежать, поскольку лестницу они убрали.

– А дальше?

– Я разбежался, ваше превосходительство, спрыгнул с парапета и, как уже говорил, ногами вниз вошел в воду.

– И не расшиблись?

– Не расшибся, ваше превосходительство.

Живое воображение Хорнблауэра нарисовало картину во всех подробностях: несколько шагов в темноте под проливным дождем, прыжок, бесконечное падение. У него по спине пробежал мороз.

– Весьма похвальный поступок, – заметил Хупер.

– Невеликое дело для человека в отчаянном положении, ваше превосходительство.

– Возможно. И что было дальше? Вас преследовали?

– Насколько я могу судить, ваше превосходительство, нет. Возможно, меня хватились не сразу. Кроме того, им надо было привязать лестницу и спуститься. Я ничего такого не слышал.

– Куда вы двинулись? – спросил Хорнблауэр.

– Вдоль реки, милорд, вниз по течению. Она впадает в Монтего-бей, как мы с вами и решили, если помните, когда делали первые наблюдения.

– Легко ли там идти? – спросил Хорнблауэр. Какая-то мысль ворочалась в голове, требуя внимания, несмотря на всплеск чувств.

– В темноте нелегко, милорд. Кое-где водопады, и валуны скользкие. Думаю, главное русло узкое, хоть я и не мог его разглядеть.

– А в Монтего-бей? – спросил Хупер.

– Там были солдаты, охранявшие рыбачьи лодки, полурота Вест-Индского полка, ваше превосходительство. Я попросил разбудить офицера, он нашел мне лошадь, и я проехал по дороге через Кембридж и Ипсвич.

– И меняли по дороге лошадей?

– Я говорил, что скачу по делу чрезвычайной важности, ваше превосходительство.

– Даже и так вы проделали этот путь за очень короткое время.

– Патруль в Мандевиле сообщил мне, что его милость направился к вашему превосходительству, и я поскакал прямиком сюда.

– Очень разумно.

В воображении Хорнблауэра к ночному прыжку присоединились новые картины: кошмарный путь вдоль реки по скользким валунам, падения в неожиданные ямы, а затем – бесконечная утомительная скачка.

– Я доложу о ваших действиях лордам адмиралтейства, мистер Спендлав, – произнес он официальным тоном.

– Я очень признателен вашей милости.

– А я – государственному секретарю, – добавил Хупер.

– Ваше превосходительство чрезвычайно добры.

На взгляд Хорнблауэра, не последним достижением Спендлава было то, что он за время рапорта незаметно умял тарелку жареного мяса с луком. Очевидно, в его секретарские навыки входило умение глотать не жуя.

– Довольно комплиментов, – сказал Хупер, вытирая тарелку куском хлеба. – Теперь надо уничтожить пиратов. Говорите, их логово очень надежно?

Хорнблауэр предоставил ответить Спендлаву.

– Неуязвимо для прямой атаки, ваше превосходительство.

– Мм. Думаете, они останутся там?

В последние минуты Хорнблауэр обдумывал именно этот вопрос. Он пытался вообразить пиратов, полностью обескураженных крушением своего плана. Как они поступят?

– Они могут разбежаться по острову, ваше превосходительство, – сказал Спендлав.

– Да, и тогда мне их придется ловить. Патрули на дорогах, облавы в горах. А списки заболевших уже огромны.

В Вест-Индии солдаты, оказавшиеся среди дикой природы и вдыхающие ночные миазмы, мрут как мухи. А поиски беглецов растянутся на недели.

– Могут и разбежаться, – сказал Хорнблауэр и добавил, отрезая себе путь к отступлению: – Но по моему мнению, ваше превосходительство, они не разбегутся.

– Вы так полагаете?

– Да.

Он отлично помнил пиратов – не столько отчаянных, сколько отчаявшихся. В них было что-то детское, настолько потерянными они выглядели. На карнизе у них кров, еда. Там их дом, если здесь уместно такое слово. Им трудно будет его покинуть.

– И вы говорите, это место неуязвимо? Потребуется долгая осада?

– Думаю, я смогу уничтожить их быстро силами флота, ваше превосходительство, если вы разрешите мне попробовать.

– Я разрешу вам все, что может уменьшить людские потери, – ответил Хупер, глядя на него с интересом.

– Тогда я начинаю приготовления, – сказал Хорнблауэр.

– Вы отправитесь в Монтего-бей морем?

– Да.

Хорнблауэр сдержался, чтобы не сказать «разумеется». Армейским всегда трудно понять, насколько удобнее море для скрытных и быстрых перемещений.

– Я оставлю прибрежные патрули на случай, если вам удастся выкурить пиратов из норы.

– Полагаю, это будет разумной предосторожностью, ваше превосходительство. Я рассчитываю, что операция много времени не займет.

Хорнблауэр встал из-за стола.

– Вы уже уходите?

– На счету каждый час, ваше превосходительство.

Хупер глянул на него с еще бóльшим любопытством:

– Флот демонстрирует свою всегдашнюю загадочность. Ладно, хорошо. Карету его милости к подъезду! Я разрешаю вам испробовать ваш план, милорд. Сообщайте мне новости курьером.

Скоро все трое – Хорнблауэр, Джерард и Спендлав – уже сидели в экипаже, овеваемые теплым утренним воздухом.

– В док, – коротко распорядился Хорнблауэр, затем повернулся к секретарю. – Из дока отправитесь на «Клоринду» и сообщите капитану Феллу, чтобы готовился к отплытию. Я подниму свой флаг через час. Затем я приказываю вам немного отдохнуть.

– Есть, милорд.

Капитан, суперинтендант порта, всячески постарался скрыть изумление при виде адмирала, которого, согласно последним слухам, похитили неизвестные.

– Мне нужна корабельная мортира, Холмс, – сказал Хорнблауэр, не давая ему времени опомниться.

– Корабельная мортира, милорд? Д-да, милорд. У нас одна есть.

– Немедленно отправьте ее на «Клоринду». Бомбы для нее имеются?

– Да, милорд. Пустые, разумеется.

– Артиллерист на «Клоринде» начинит их порохом после отплытия. Они весят фунтов по тридцать, если не ошибаюсь? Пришлите двести штук и фитили к ним.

– Есть, милорд.

– И еще мне нужен рабочий плотик. Даже два. Я видел, как ваши матросы с них чистят и конопатят корабельное дно. Длина двадцать футов, да?

– Двадцать два, милорд, – сказал Холмс, радуясь, что адмирал наконец спросил что-то простое и не требует ответа о таких мудреных материях, как вес мортирных бомб.

– Пришлите два, как я сказал. Пусть их поднимут на палубу.

– Есть, милорд.

Капитан Томас Фелл для встречи адмирала облачился в свой лучший парадный мундир.

– Я получил ваш приказ, милорд, – сказал он, как только смолк приветственный свист боцманских дудок.

– Очень хорошо. Я попрошу вас поднять паруса, как только доставят все необходимое по моему списку. Можете выходить из дока. Мы отправляемся в Монтего-бей уничтожить пиратов.

– Есть, милорд.

Фелл без особого успеха постарался скрыть недовольство при известии, что на его идеально отдраенную палубу поставят два грязных рабочих плотика, да и перспектива разместить где-то двести мортирных бомб не доставила ему радости, как, впрочем, и приказ выделить в наземный десант бóльшую часть команды – сто сорок человек – и всю морскую пехоту. Матросы, разумеется, повеселели в ожидании чего-то нового и неожиданного. То, что артиллерист отвешивал и засыпал в мортирные бомбы по два фунта пороха, сама мортира, уродливая и приземистая, перед уступом полубака, появление адмирала, который вместе с оружейником осматривал абордажные пики, – все обещало приключения, так непохожие на прискучившую корабельную рутину. Приятно было нестись по заливу под всеми парусами. Мыс Портленд остался позади. На закате обогнули мыс Негрил, удачно поймав порывы морского бриза, что позволило обмануть пассат. В черной тропической ночи прошли вдоль берега, постоянно бросая лот, и с первым лучами солнца опустили якорь средь мелей Монтего-бей.

Хорнблауэр встретил рассвет на палубе; за последние двое суток он совершенно сбил себе режим, так что заснул на закате, проснулся в полночь и к тому времени, как матросы и пехотинцы начали строиться на шкафуте, уже расхаживал взад и вперед по шканцам. Он внимательно наблюдал за приготовлениями. Мортира весила всего четыреста фунтов, и ее без труда переместили ноковыми талями на заранее спущенный плотик. Пехотинцам велели проверить ружья. Команда с удивлением получила и другое снаряжение: пики, топоры, молотки и ломы. Солнце поднималось выше и палило жарче. Шлюпки одна за другой отваливали от борта.

– Ваша гичка подана, милорд, – сказал Джерард.

– Очень хорошо.

На берегу Хорнблауэр ответил на приветствия ошеломленного субалтерна, который во главе подразделения Вест-Индского полка охранял рыбачьи лодки и при появлении фрегата поднял своих людей по тревоге. Судя по лицу, он ждал, по меньшей мере, высадки французского десанта. Хорнблауэр отправил его заниматься своим делом, а сам в последний раз оглядел ровные ряды морских пехотинцев – алые мундиры с белыми ремнями крест-накрест. К концу дня они будут совсем не такие чистые.

– Можете трогаться, капитан, – сказал он. – Пожалуйста, держите со мной связь, мистер Спендлав.

– Есть, милорд.

Спендлав повел пехотинцев вверх по реке – они составляли авангард для защиты основной части десанта от внезапного нападения. Теперь пришло время отдать приказы первому лейтенанту «Клоринды».

– Можете приступать, мистер Сефтон.

В устье речушки был песчаный вал, но плотики с мортирой и бомбами удалось провести вдоль него. Первую милю вдоль реки тянулась дорога, так что продвигались довольно быстро, таща плотики бечевой. Почти сразу над отрядом сомкнулись зеленые кроны. Поначалу лесная тень казалась отрадной, но чем дальше, тем больше угнетала влажная духота. Москиты кусали невыносимо. Люди оскальзывались и падали на глинистом берегу. Наконец достигли первых мелей, где речка журчала между высокими берегами под зеленой кружевной тенью.

По крайней мере милю от моря они уже выиграли. Хорнблауэр глянул на застрявшие плотики, на реку и на деревья. Прежде чем заставлять матросов тащить мортиру с помощью грубой силы, стоило испробовать его план.

– Мистер Сефтон! Мы запрудим реку вон в том месте, если вы будете так любезны.

– Есть, милорд!

По приказу Сефтона матросы с топорами, молотками и пиками взялись за работу с таким жаром, что унтер-офицерам пришлось сдерживать их рвение. Нашли участок относительно мягкого дна и вбили в него пики – первый каркас плотины. Деревья валили с детским восторгом разрушения. Другие матросы ломами выворачивали пни и камни. В реку посыпалась небольшая лавина. Вода закручивалась в водовороты; ее уровень поднимался на глазах.

– Еще камней! – заорал первый лейтенант.

– Приглядывайте за плотиками, мистер Сефтон, – сказал Хорнблауэр.

Оба неуклюжих помоста уже вновь были на плаву.

Плотина росла, расширялась, укреплялась. Вода струями хлестала вниз, но куда больше оставалось в запруде.

– Тяните плотики вверх, – распорядился Хорнблауэр.

Матросы впряглись в тросы и весело протащили плотики две трети длины мелей.

– Еще одну запруду, мистер Сефтон, пожалуйста.

Опыт первой плотины не пропал зря: во второй раз реку перегородили почти мгновенно. Плеща по колено в воде, матросы потащили плотики дальше. В одном месте они застряли, но хорошего рывка хватило, чтобы преодолеть мель, а дальше река вновь стала глубже.

– Превосходно, мистер Сефтон.

Они проделали еще четверть мили до следующего мелкого участка и уже готовились строить следующую плотину, когда в жарком воздухе раскатилось эхо ружейного выстрела, а затем выстрелы повторились. Лишь через несколько минут запыхавшийся вестовой принес объяснения:

– Капитан Сеймур сообщает, сэр. Нас кто-то обстрелял, сэр. Мы видели его за деревьями, сэр, но он скрылся.

– Очень хорошо.

Значит, пираты поставили у реки дозорных. Только время покажет, каким будет их следующий шаг. Между тем запруда была уже готова, и плотики двинулись вперед. Река петляла, плеща у подножия отвесных обрывов. Каким-то чудом глубины для плотиков хватало почти все время, и лишь несколько раз их пришлось тащить через невысокие пороги. Хорнблауэру казалось, что это длится всю его жизнь: чередование слепящего солнца и лесной тени, стремительная вода по колено, скользкие камни под ногами. Пока строили третью плотину, он поддался искушению сесть и вытереть пот. Тут появился следующий гонец.

– Капитан Сеймур докладывает, сэр. Велел сказать, что пираты спрятались в пещере, сэр, вон там, на обрыве.

– Далеко отсюда?

– Да нет, не очень.

Хорнблауэр сообразил, что на более точный ответ рассчитывать и не приходилось.

– Они нас обстреливают, сэр, – добавил вестовой.

Это уже о чем-то говорило: раз выстрелов давно не слышно, значит расстояние до пиратского логова еще велико.

– Очень хорошо. Мистер Сефтон, продолжайте, будьте любезны. А я отправляюсь вперед. Идемте, Джерард.

Они принялись карабкаться по камням. Берег слева становился все выше и круче. За очередным порогом открылся вид на следующий поворот реки. Обрыв был таким же, каким Хорнблауэр его запомнил: с водопадом, сбегающим к реке, и длинным горизонтальным швом примерно на половине высоты. Даже мулы по-прежнему паслись на узкой полоске травы под скалой. Морские пехотинцы расположились напротив пещеры широким полукругом.

Хорнблауэр, забыв про усталость и льющий по лицу пот, поспешно зашагал туда, где стояли, глядя вверх, пехотинцы и между ними Сеймур и Спендлав. При его появлении они отдали честь.

– Пираты укрылись в пещере, милорд, – сказал Сеймур. – Когда мы подходили, они дали по нам несколько выстрелов.

– Спасибо, капитан. И как вам сегодня это место, Спендлав?

– Да так же, как вчера, милорд.

– Спендлавов прыжок, – заметил Хорнблауэр.

Он, задрав голову, продвигался по траве к обрыву у основания пещеры.

– Осторожней, милорд! – крикнул Спендлав.

Через мгновение что-то просвистело у Хорнблауэра над головой; у обрыва возникло облачко дыма, и тут же раскатилось резкое эхо выстрела. Затем над парапетом возникли уменьшенные расстоянием кукольные фигурки: они яростно размахивали руками и что-то выкрикивали еле слышными голосами.

– Там у кого-то штуцер, милорд, – заметил Сеймур.

– Вот как? Тогда нам лучше отойти подальше, пока он не перезарядил.

В первый миг происшествие почти не произвело на него впечатления. Теперь он внезапно осознал, что почти легендарная карьера лорда Хорнблауэра могла оборваться здесь и сейчас. Будущий биограф посетовал бы на иронию случая: человек, прошедший столько морских сражений, пал от руки разбойника в дебрях вест-индского островка. Он повернулся и пошел прочь, поймав себя на том, что держит шею очень прямо, а все мышцы напряжены. Ему давно не случалось быть под обстрелом.

– Сефтон с мортирой будет здесь уже довольно скоро, – сказал Хорнблауэр после того, как с секунду ломал голову над тем, какая фраза прозвучит сейчас естественно. Оставалось надеяться, что остальные не заметили в его голосе той натужности, какую различал он сам.

– Да, милорд.

– Где ее поставить? – Он повернулся кругом, прикидывая на глаз расстояния. – Так, чтобы нельзя было достать из штуцера.

Насущная задача сразу вытеснила все воспоминания об опасности. Новый дымок над парапетом, новое эхо выстрела.

– Позвольте узнать, милорд, какой дальности вы ожидаете от корабельной мортиры? – спросил Спендлав.

– Энциклопедист Спендлав сознается в невежестве! Семьсот ярдов при однофунтовом заряде, время полета – пятнадцать секунд. Однако нам надо забросить бомбу на высоту шестьдесят футов. Отличная задачка по баллистике. – Хорнблауэр говорил небрежно: его спутникам неоткуда было узнать, что он сегодня в час ночи штудировал руководство. – Деревья пригодятся, когда будем ее вытаскивать. А вот и ровная площадка в двадцати футах за ними. Превосходно.

– Вот они, милорд.

За углом обрыва показались передовые матросы. Увидев своих, они с криками бросились вперед, прыгая по валунам. Хорнблауэру вспомнились гончие, с лаем несущиеся за добычей.

– Молчать! – взревел он. – Мичман, вы что, не можете поддержать порядок? Запишите имена провинившихся, а я сообщу о вашем поведении мистеру Сефтону.

Пристыженные матросы тихо построились в колонну. Следом показались и два отряда, которые тащили плотики.

– Приказы, милорд? – спросил Сефтон.

Хорнблауэр еще раз оглядел местность. Солнце уже давно перевалило через зенит, когда матросы с энтузиазмом вскарабкались на деревья, чтобы закрепить тали. Вскоре мортира уже качалась на прочном суку, а ее станину подняли и установили на ровном месте (артиллерист бегал рядом с уровнем, выверяя горизонтальность). Затем, налегая что есть мочи, мортиру качнули и опустили на станину. Артиллерист закрепил винты.

– Открывать огонь, милорд? – спросил Сефтон.

Хорнблауэр глянул на далекий карниз за рекой. Пираты за ними наблюдают: догадались ли они, что непонятной формы приземистый предмет – их смерть? Едва ли. Вероятно, они смотрят через парапет, силясь понять, чем там занят большой отряд матросов и пехотинцев.

– Какое возвышение, канонир?

– Шестьдесят градусов, сэр… милорд.

– Попробуйте пятнадцатисекундный запал.

Канонир тщательно отвесил порох, высыпал в мортиру, забил пыж, прочистил запальное отверстие протравником и наполнил его тонкозернистым порохом из рожка. Аккуратно проткнул шильцем нужное место деревянного стержня – это был новомодный запал, с чернильными метками, обозначающими время горения, – после чего ввинтил его в бомбу и опустил ее на пыж.

– Пальник, – приказал он.

Кто-то заранее поджег кремнем и огнивом огнепроводный шнур, а теперь перенес огонь с него на второй пальник, который и подал канониру. Тот, склонившись, еще раз проверил, правильно ли направлена мортира.

– Запал!

Помощник тронул стержень своим огнепроводным шнуром – пропитанное горючим составом дерево затрещало. Канонир сунул горящий пальник в отверстие. Оглушительный грохот, клубы дыма.

Хорнблауэр, стоящий далеко позади мортиры, заранее поднял голову, чтобы проследить траекторию снаряда. На фоне синего неба ничего видно не было… хотя вот, на миг возникла черная черточка и тут же пропала. Новое ожидание; неизбежная мысль, что запал потух, и тут же далекий взрыв: у основания склона, чуть правее пещеры, взметнулся фонтан дыма. Матросы, тоже следившие за бомбой, разочарованно взвыли.

– Молчать! – рявкнул Сефтон.

– Попробуйте снова, канонир, – приказал Хорнблауэр.

Мортиру немного повернули. Дуло пробанили. Высыпав заряд, канонир достал из кармана мерный стаканчик и добавил еще четверть пинты пороха. Затем вновь проткнул запал шильцем, вложил бомбу в жерло, выкрикнул последний приказ и дал выстрел. Ожидание; затем в воздухе прямо на линии, соединяющей зрителей и пещеру, повисло облако дыма. Несчастные за парапетом наблюдали подбирающуюся к ним смерть.

– Запал коротковат, – сказал Хорнблауэр.

– Недолет, милорд, – ответил канонир.

От следующего выстрела с обрыва чуть выше пещеры поднялось облако и сошла небольшая лавина камней. Следом раздался грохот: бомба упала на траву под склоном и взорвалась там.

– Лучше, – сказал Хорнблауэр. Он наблюдал, как пристреливают мортиру – огромную тринадцатидюймовую! – во время осады Риги почти десять лет назад.

Еще два выстрела, оба неудачных – снаряды взрывались высоко-высоко, в верхней точке траектории. Видимо, новомодные запалы оказались не слишком надежными. Осколки падали в реку, взметая фонтаны брызг. Однако пираты уже должны были понять, что их ожидает.

– Дайте мне подзорную трубу, Джерард.

Хорнблауэр направил трубу на узкий шов посередине обрыва. Теперь он во всех подробностях видел низкий каменный парапет и водопад на краю уступа, но не приметил никого из гарнизона: пираты либо забились вглубь пещеры, либо пригнулись за парапетом.

– Еще раз.

Пятнадцать секунд после выстрела. Затем из глубины пещеры полетели осколки.

– Хорошо! – крикнул Хорнблауэр, не опуская подзорной трубы. Видимо, снаряд попал точно на уступ. Однако он еще не договорил, как над парапетом возникла темная фигура. Она взмахнула руками. Черный шарик бомбы пролетел вдоль обрыва вниз и взорвался облаком дыма. Какой-то храбрец схватил горячий снаряд и в последнее мгновение перебросил через парапет.

– Запал на секунду короче, и все будет кончено, – сказал Хорнблауэр. – Нет, погодите.

По всей логике эти несчастные должны сдаться, а не ждать, пока их перебьют. Как их убедить? Ответ он знал.

– Отправить к ним парламентера под белым флагом? – Спендлав произнес вслух его мысли.

– Я об этом думаю, – сказал Хорнблауэр.

Миссия будет опасная. Если пираты решили не сдаваться, они обстреляют парламентера, невзирая на белый флаг. У них десяток ружей и по меньшей мере один штуцер. Ни отдавать приказ, ни спрашивать добровольцев Хорнблауэру не хотелось.

– Я пойду, милорд, – сказал Спендлав. – Они меня знают.

Вот цена, которую приходится платить за высокое положение адмирала, подумал Хорнблауэр. Ты должен отправлять друзей на смерть. С другой стороны…

– Очень хорошо, – сказал он.

– Дай твою рубашку и пику, приятель, – обратился Спендлав к ближайшему матросу.

Из белой рубахи, привязанной рукавами к древку, получился неплохой флаг. Когда Спендлав проходил через кордон морских пехотинцев, Хорнблауэр чуть не позвал его назад – сказать, что соглашаться можно только на безоговорочную капитуляцию, – и даже уже открыл рот, но в последний миг промолчал. Спендлав шел к реке, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы помахать флагом. В подзорную трубу Хорнблауэр не различал в пещере никакого движения. Затем блеснул металл, и над парапетом возник ряд голов. Десяток ружей нацелилось на Спендлава. Однако он тоже их увидел и остановился, размахивая флагом. Последовали несколько напряженных секунд, затем Спендлав повернулся спиной к ружьям и двинулся назад. Тут же над парапетом возник дымок: пират со штуцером выпалил, как только понял, что на расстояние ружейного выстрела парламентера не подманить. Спендлав подошел к Хорнблауэру, таща за собой пику с рубашкой.

– Он промахнулся, милорд.

– Слава богу, – ответил Хорнблауэр. – Канонир, пли!

То ли ветер немного переменился, то ли порох был неравномерной плотности. Бомба взорвалась на высоте пещеры (запал был нужной длины), но на заметном расстоянии от обрыва.

– Еще раз, – сказал Хорнблауэр.

В этот раз получилось. Клубы черного дыма, фонтан осколков прямо из пещеры. Страшно было подумать, что там произошло.

– Еще раз.

И опять взрыв прямо в пещере.

– Еще раз… Нет! Погоди.

Над парапетом появились люди – кто-то выжил после взрывов. Две фигуры – крохотные куколки в объективе подзорной трубы – на мгновение словно повисли в воздухе. Хорнблауэр повел трубу за ними. Одна из фигурок вошла в воду, подняв фонтан брызг. Другая упала на камни и разбилась. Хорнблауэр вновь поднял трубу. С парапета сбросили лестницу. Еще одна фигурка полезла вниз, за ней другая. Он со стуком сложил подзорную трубу.

– Капитан Сеймур! Отправьте своих людей взять пленных.

Ему не пришлось своими глазами наблюдать ужасы пещеры: разорванные тела, вопящих раненых, однако он вполне ясно увидел их мысленным взором, пока слушал отчет Спендлава, поднявшегося на карниз по лестнице. Все завершилось. Раненых перевяжут, уложат на носилки и понесут туда, где их ждет неизбежная смерть. Остальных, скрутив им руки, погонят следом. Курьер поскачет к губернатору – сообщить, что пиратское логово уничтожено и солдат можно вернуть в казармы. Хорнблауэру не пришлось смотреть на несчастных, которых он победил. Охотничий азарт схлынул. Вчера перед ним встала задача, он принялся за нее математически, как за вычисление долготы по лунному альманаху, и в конечном счете решил. Однако мера успеха будет выражена в числе повешенных, убитых и умерших от ран. А он взялся за эту задачу из гордости, чтобы восстановить самоуважение после унизительного плена. Уговоры, что без него то же самое сделали бы другие, ценою болезней и тягостных для острова трат, не действовали – он лишь с презрением обозвал себя казуистом. Хорнблауэру редко случалось совершить поступок, который Хорнблауэр бы одобрил.

И все же он испытал циничное удовольствие от своего высокого ранга, от того, что может бросить Сефтону и Сеймуру короткий приказ как можно скорее вывести людей на берег из пропитанного ночными миазмами тропического леса, а самому отправиться на корабль, где ждет приличный обед – пусть даже в утомительном обществе капитана Фелла – и приличная постель. А как же приятно было узнать, что капитан уже пообедал и, значит, можно поесть в компании флаг-адъютанта и секретаря. Увы, и в этом ложе из роз оказался смятый лепесток, который Хорнблауэр обнаружил, когда без всякой задней мысли решил проявить доброту.

– В моем рапорте о вас добавится еще несколько строк, – сказал он Спендлаву. – Выйти с белым флагом было отважным поступком.

– Спасибо, милорд. – Молодой человек уперся глазами в скатерть и забарабанил пальцами, прежде чем добавить с нехарактерной нервозностью: – Тогда, возможно, ваша милость не откажется замолвить за меня слово еще в одном месте?

– Конечно, – ответил Хорнблауэр, все еще ничего не подозревая. – Где?

– Спасибо, милорд. Именно об этом я думал, совершая тот пустяк, который вы любезно одобрили. Я буду очень признателен, если ваша милость возьмет на себя труд хорошо отозваться обо мне в присутствии мисс Люси.

Люси! Хорнблауэр совершенно о ней позабыл и от неожиданности не сумел сразу взять себя в руки. Спендлав, оторвав взгляд от скатерти, увидел на лице адмирала явственное изумление.

– Мы шутили о выгодном браке, милорд, – сказал Спендлав. Особая тщательность, с которой он выбирал слова, говорила о силе переживаний. – Для меня бы ничто не изменилось, будь мисс Люси бесприданницей. Милорд, мои чувства очень глубоки.

– Она очаровательная молодая особа, – выговорил Хорнблауэр, отчаянно пытаясь выгадать время.

– Милорд, я люблю ее! – воскликнул Спендлав, отбрасывая сдержанность. – Я люблю ее всем сердцем! На балу я пытался привлечь ее внимание, но безуспешно.

– Мне грустно это слышать.

– Я не могу не видеть, что она восхищается вами, милорд. Она постоянно говорила о вашей милости. Еще тогда я понял, что одно ваше слово будет значить больше, чем целая моя речь. Если вы скажете это слово, милорд…

– Я уверен, вы переоцениваете мое влияние. – Хорнблауэр выбирал слова так же тщательно, как Спендлав, но, он надеялся, не настолько очевидно. – Хотя, разумеется, я сделаю, что смогу.

– Мне нет надобности повторять, как я признателен вам, милорд.

И это умоляющее создание, этот жалкий влюбленный – тот самый Спендлав, который хладнокровно спрыгнул в темноте с шестидесятифутового обрыва. Хорнблауэр вспомнил губы Люси на своей руке, вспомнил, как она ползла за ним на коленях, и решил, что чем меньше он будет вмешиваться, тем лучше. Страсть девочки к немолодому мужчине, скорее всего, быстро пройдет, а память об унижении будет для нее так же болезненна, как и для него. Люси из гордости захочет показать ему, что он не единственный мужчина в мире, а лучший способ это продемонстрировать – выйти за другого. Так что шансы Спендлава сейчас довольно высоки.

– Если добрые желания помогают, от всей души желаю вам успеха, Спендлав.

Даже адмиралу приходится тщательно выбирать слова. Двумя днями позже он известил губернатора, что отбывает немедленно.

– Утром я вывожу мою эскадру в море, ваше превосходительство.

– Вы не останетесь на повешения? – изумился Хупер.

– Боюсь, что нет, – ответил Хорнблауэр и зачем-то добавил: – Повешения мне противны.

Замечание было не только излишним, но и глупым, как стало ясно по ошеломленному лицу Хупера. Тот едва ли бы удивился больше, скажи Хорнблауэр, что он противник повешений, – и это было бы очень недалеко от истины.

Пушки Карабобо

Корабль выглядел в точности как боевой – немудрено, ведь до того, как его продали с торгов, он был британским военным бригом. Сейчас его гражданскую принадлежность выдавал лишь вымпел королевской яхтенной эскадры вместо военно-морского. Хорнблауэр отложил подзорную трубу, через которую наблюдал, как судно входит в Кингстонскую гавань, и вернулся к письму от Барбары, пришедшему две недели назад, а написанному полутора месяцами раньше.

Мой самый любимый муж!

Барбара иногда злоупотребляла превосходной степенью. «Самый любимый», строго говоря, подразумевало, что у нее по меньшей мере три мужа (но зато Хорнблауэра она любит больше других).

Скоро к тебе прибудет гость, мистер Чарльз Рамсботтом, миллионер, намеренный совершить путешествие в Вест-Индию на старом военном бриге, который приобрел в качестве яхты и назвал «Абидосской невестой» [65] . Он появился в обществе совсем недавно, после того как унаследовал отцовское состояние: брэдфордское сукно и поставки мундиров для армии! Однако, невзирая на происхождение, он имел в свете большой успех, возможно, потому, что умен, холост, немного эксцентричен и, как я уже писала, миллионер. В последнее время я часто виделась с ним в очень хороших домах и рекомендую его тебе, любимейший, хотя бы потому, что он завоевал крохотный уголок в моем сердце очаровательной смесью почтительности и внимания, которую я нашла бы неотразимой, не будь я замужем за самым неотразимым мужчиной в мире. О нем весьма положительно отзываются как члены правящей партии, так и оппозиция, так что он может стать заметной фигурой в политике, если когда-нибудь решит ею заняться. Не сомневаюсь, что он привезет рекомендательные письма от людей куда более влиятельных, нежели твоя любящая жена…

Хорнблауэр перечитал письмо до конца, хотя о мистере Чарльзе Рамсботтоме там больше ничего не было, и вернулся к первому абзацу. Он впервые видел слово «миллионер», которое Барбара упомянула дважды, и оно сразу ему не понравилось. Невозможно вообразить, что у кого-то есть миллион фунтов, причем, надо понимать, не в акрах земли, а в фабриках, акциях и облигациях, а также на счету в банке. Существование миллионеров, вне зависимости от того, как принял их высший свет, было так же отвратительно, как и слово, порожденное новым явлением. А этот еще и проявлял внимание к Барбаре, что не добавляло к нему симпатий. Хорнблауэр вновь взял подзорную трубу и стал смотреть, как большой бриг готовится бросить якорь. Быстрота, с которой убрали паруса, свидетельствовала о многочисленности матросов. Как главнокомандующий эскадры, вынужденный отчитываться перед скаредным адмиралтейством за каждый пенс, Хорнблауэр знал, сколько это стоит. Мистер Рамсботтом тратит на свою игрушку деньги, которых хватило бы тысяче семей на хлеб, пиво и ветчину.

Бриг образцово привелся к ветру и бросил якорь. Будь это судно его эскадры, Хорнблауэр бы удовлетворенно хмыкнул, сейчас же он хмыкнул со смесью зависти и презрения и принялся ждать неизбежного визита.

Визитная карточка с надписью: «Мр. Чарльз Рамсботтом» – стала хоть мелким, но утешением – наконец-то Хорнблауэр встретил фамилию еще неблагозвучней собственной. Впрочем, ее обладатель произвел более приятное впечатление. Он был невысок, строен, лет двадцати на вид и – считать это достоинством или недостатком – чрезвычайно хорош собой: черноглазый брюнет с чертами, которые принято называть точеными, сильно загорелый после нескольких недель в море и ничуть не похожий на торгаша. Темно-зеленый фрак и парадные белые панталоны свидетельствовали об отменном вкусе.

– Моя жена писала мне о вас, мистер Рамсботтом, – сказал Хорнблауэр.

– Это очень любезно со стороны леди Хорнблауэр, но я не удивлен, ибо она воплощение доброты. Могу ли я вручить вам рекомендательные письма от лорда Ливерпуля и епископа Уилберфорса, милорд?

Значит, Барбара угадала, что Рамсботтом заручится поддержкой в обеих партиях: он привез письмо и от самого премьер-министра, и от видного члена оппозиции. Хорнблауэр проглядел оба. За официальными формулировками явственно проглядывала сердечность.

– Превосходно, мистер Рамсботтом. – Хорнблауэр постарался взять тон, который, по его мнению, приличествовал в разговоре с человеком, только что выложившим рекомендательное письмо от премьер-министра. – Чем могу быть вам полезен?

– Благодарю, милорд, но я пока ни в чем не нуждаюсь. Разумеется, мне надо будет пополнить запасы воды и провианта, но у меня очень толковый казначей. Я намерен продолжить путешествие по этим очаровательным островам.

– Конечно, – ответил Хорнблауэр тоном, которым говорят с сумасшедшими. Он не мог вообразить, зачем кому-то добровольно заходить в эти пиратские воды и уж тем более посещать места, где свирепствуют малярия и желтая лихорадка, а гражданские войны и революции убивают больше людей, чем даже болезни. – Удобно ли вы разместились на «Абидосской невесте»?

Восемнадцатипушечные бриги всегда славились своей теснотой и неповоротливостью.

– О да, спасибо, милорд. Я облегчил ее, изменив число орудий. Теперь там лишь двенадцать пушек – две длинные и десять каронад. Двадцатичетырехфунтовые вместо двадцатидвухфунтовых.

– То есть вы по-прежнему сможете отбиться от пиратов?

– Да, милорд. А с уменьшением веса и новым распределением парусов она, надеюсь, стала маневреннее и ходче.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, мистер Рамсботтом, – ответил Хорнблауэр, не лукавя.

Боевые бриги обычно забиты пушками и боеприпасами до предела возможностей конструкции и людей, так что даже незначительное уменьшение нагрузки даст заметный выигрыш и в мореходных качествах, и в комфорте.

– Мне было бы очень приятно, – продолжал мистер Рамсботтом, – если бы я уговорил вашу милость посетить меня на борту. То была бы огромная честь и для меня, и для команды. Не согласится ли ваша милость отобедать на «Абидосской невесте»?

– Мы обсудим это после того, как вы отобедаете у меня, – ответил Хорнблауэр, вспомнив, что людей, явившихся с вескими рекомендациями, положено приглашать на обед.

– Вы чрезвычайно любезны, милорд. Я, разумеется, должен буду при первой возможности посетить его превосходительство.

Улыбка, которой сопровождались эти слова, и впрямь была очень обаятельной: Рамсботтом показывал, что принимает светские условности. Всякий, прибывающий на Ямайку, обязан первым делом нанести визит вежливости губернатору. Однако Рамсботтом – не обычный гость. Как капитан корабля, он сначала засвидетельствовал почтение высшему флотскому командованию – то есть Хорнблауэру. Мелочь, подразумевала улыбка, но этикет есть этикет и требует скрупулезного внимания к мелочам.

К концу визита гость полностью развеял предубеждение Хорнблауэра. Он разумно говорил о кораблях, держался непринужденно и ничуть не походил на лорда Байрона, заразившего богачей страстью к яхтенному спорту. Хорнблауэр даже готов был простить Рамсботтому, что тот «завоевал крохотный уголок» в сердце Барбары, а в следующие несколько дней и вовсе проникся к молодому человеку самой теплой симпатией, особенно после того, как проиграл тому два фунта в вист, а затем отыграл десять, но лишь потому, что Рамсботтому раз за разом приходили очень плохие карты. Ямайское общество приняло миллионера восторженно; губернатор взирал на него с одобрением, а губернаторша, леди Хупер, рассыпалась в похвалах его манерам и обходительности.

– Я не ждал такого от сына брэдфордского суконщика, – признал Хупер.

– Вы обедаете на борту «Абидосской невесты», сэр? – спросил Хорнблауэр.

– Я получил приглашение, – ответил Хупер, большой любитель покушать, – но, учитывая, что это всего лишь яхта, на настоящий обед не рассчитываю.

Хорнблауэр прибыл на борт заранее – Рамсботтом пригласил его до приезда остальных гостей осмотреть судно. Его встретили по военно-морскому церемониалу: фалрепные у борта, заливистая трель боцманских дудок. Уже пожимая Рамсботтому руку, Хорнблауэр пристально оглядывал бриг: подтянутую команду в синих фуфайках и белых штанах, отдраенные палубы, тросы, свернутые в идеально ровные бухты, сверкающие пики и абордажные сабли у кормового фальшборта. Все было в точности как на королевском флоте.

– Позвольте представить вам моих офицеров, милорд? – спросил Рамсботтом.

Это были два немолодых лейтенанта. Хорнблауэр пожал им руки, думая про себя, что, если бы не десяток случаев, когда ему исключительно повезло, тоже был бы сейчас лейтенантом на половинном жалованье и, возможно, служил бы на яхте какого-нибудь богатея. Идя с Рамсботтомом в сторону бака, он узнал матроса, стоящего у пушки по стойке смирно.

– Ты был со мною на «Славе» в тысяча восьмисотом.

– Да, сэр, милорд, так и есть, сэр. – Матрос расплылся в смущенной улыбке и робко пожал протянутую адмиралом руку. – А Чарли Кэмп, сэр, милорд, вон он, был с вами в Балтике. А Билли Камингс, на баке, был у вас марсовым на «Лидии», когда вы огибали мыс Горн, сэр, милорд.

– Рад снова вас видеть, – сказал Хорнблауэр. Он не лукавил, хотя и радовался одновременно, что не понадобилось вспоминать имена.

Они пошли дальше.

– Я вижу, у вас команда из военных моряков, мистер Рамсботтом.

– Да, милорд. Они почти все из королевского флота.

Хорнблауэр подумал, что в нынешние годы мира и экономического упадка команду набрать несложно. Можно сказать, что Рамсботтом совершает благое дело, давая нетрудную работу людям, которые сражались за свою страну. Слушая четкие команды унтер-офицеров, Хорнблауэр невольно улыбнулся. Что ж, если мистеру Рамсботтому угодно играть в командира военного корабля, его прихоть можно назвать вполне безобидной.

– У вас превосходное судно и отлично вымуштрованная команда, мистер Рамсботтом.

– Приятно слышать это из уст вашей милости.

– Вы сами не служили?

– Нет, милорд.

Хорнблауэр до сих пор изумлялся, встречая взрослых мужчин, даже отцов семейства, которые по возрасту не успели принять участие в войне, опустошавшей мир, сколько помнило себя его поколение. Глядя на них, он чувствовал себя столетним старцем.

– А вот и другие гости. Прошу вашу милость меня извинить.

На борт поднялись два плантатора – Хаф и Доггерт, а с ними главный судья острова. Вместе с губернатором получалось шесть участников обеда: три официальных лица и трое не состоящих на государственной службе. Четверо гостей собрались на шканцах в тени навеса, натянутого на грота-гике, и стали смотреть, как Рамсботтом встречает его превосходительство.

– Думаете, обед потянет на парадный? – спросил Доггерт.

– Казначей Рамсботтома приобрел вчера две тонны льда, – сообщил Хаф.

– Не меньше шести пенсов за фунт, – заметил Доггерт.

На Ямайке процветала торговля льдом, который добывали в Новой Англии и быстроходными шхунами доставляли сюда. Зимой его рубили и складывали в глубокие погреба, а на острова везли упакованным в стружку. Хорнблауэр заинтересовался. Еще больше он заинтересовался матросом на шкафуте, без устали крутившим ручку. Работа была, судя по виду, не тяжелая, но однообразная. Хорнблауэр решительно не мог сообразить, для чего служит эта ручка. Гости поклонились его превосходительству и, когда тот предложил сесть, устроились в удобных креслах. Тут же подошел стюард с хересом на подносе.

– Превосходно, черт побери! – воскликнул губернатор, опасливо пригубив напиток. – Не то что этот ваш олоросо или липкие сладкие хересы!

В устах обычного человека восклицание прозвучало бы беспардонно, но лицо, облеченное высокой властью, да еще, по слухам, родственное по крови нынешней правящей династии, может не считаться с условностями. Однако херес и впрямь был очень хорош: сухой, светлый, с восхитительным букетом, охлажденный точно в меру. Тут новый звук заставил Хорнблауэра обернуться. У основания грот-мачты заиграл небольшой струнный оркестр, составленный из инструментов, названия которых (за исключением скрипки) он не считал нужным держать в памяти. Если бы не мерзкая музыка, не было бы ничего приятнее, чем сидеть под навесом на палубе образцового корабля, подставив лицо начинающемуся морскому бризу, и потягивать превосходный херес. Губернатор сделал легкое движение рукой, и ему тут же подали еще бокал.

– У вас отличный оркестр, мистер Рамсботтом, – сказал губернатор. Все знали, что в королевской семье любовь к музыке передается по наследству.

– Ваше превосходительство чрезвычайно добры.

Пока гостей еще раз обносили хересом, Рамсботтом выслушал подошедшего стюарда и объявил:

– Ваше превосходительство, милорд, джентльмены, обед подан.

Они спустились по трапу. В кормовой части судна все переборки были убраны, так что получилась просторная, хотя и низкая каюта. Каронады по обоим бортам придавали роскошной обстановке оттенок воинственности, слегка приглушенный тем, что все помещение было убрано цветами. Посередине стоял большой белый стол под ослепительно-белой скатертью. Через патрубки в люках проникало свежее дыхание пассата, и под двойной защитой навеса и верхней палубы здесь царила восхитительная прохлада. Хорнблауэр приметил два странных агрегата, наподобие колес, установленных в люках. Они непрерывно вращались, и он сообразил наконец, зачем матрос на шкафуте вертел ручку: она приводила в движение эти колеса, которые благодаря какому-то хитрому механизму гнали в каюту воздух, действуя как лопасти ветряной мельницы, с тем отличием, что мельница приводится в движение ветром, а эти колеса сами его порождали.

Хозяин вежливо указал гостям их места, те сели и стали ждать обеда. Для начала внесли два больших блюда, установленных в еще более огромные, наполненные колотым льдом. Во внутренних блюдах было что-то серое, зернистое.

– Икра! – Его превосходительство, оправившись от первого изумления, положил себе на тарелку щедрую порцию.

– Надеюсь, она придется вам по вкусу, сэр, – ответил Рамсботтом. – И я рекомендую попробовать ее с водкой. Водка та самая, которую подают при дворе русского императора.

Разговор об икре и водке занял все время до следующей перемены. Хорнблауэр последний раз пробовал это сочетание во время обороны Риги, что позволило ему внести свою лепту в обсуждение.

Подали следующее блюдо.

– Это кушанье вам привычно, – заметил Рамсботтом, – но мне нет надобности просить за него извинений. Насколько я понимаю, это один из карибских деликатесов.

На блюдах была летучая рыба.

– Когда она приготовлена так, извинений просить не за что, – заявил его превосходительство. – Ваш шеф-повар – настоящий волшебник.

В соусе, поданном к рыбе, угадывался лишь легчайший намек на горчицу.

– Рейнвейн или шампанское? – произнес возле уха тихий голос. Хорнблауэр уже слышал, как губернатор на тот же вопрос ответил: «Для начала рейнвейн». Шампанское было сухим и неописуемо вкусным. Величайшие гурманы древности, Нерон, Вителлий или Лукулл, даже вообразить не могли, что такое летучая рыба с шампанским.

– Скоро вам предстоит совсем другая жизнь, Хорнблауэр, – заметил его превосходительство.

– Истинная правда, сэр.

Рамсботтом, сидевший между ними, изобразил вежливый интерес:

– Ваша милость выходит в море?

– На следующей неделе, – ответил Хорнблауэр. – Я вывожу свою эскадру на маневры до того, как начнется сезон ураганов.

– О да, понимаю, это необходимо, чтобы сохранить боеспособность, – согласился Рамсботтом. – И долго продлятся маневры?

– Недели две или чуть больше. Надо напомнить матросам, что такое тяжелый труд, солонина и вода из бочки.

– И себе тоже, – хмыкнул губернатор.

– И мне тоже, – скорбно признал Хорнблауэр.

– И вы берете на учения всю эскадру? – спросил Рамсботтом.

– Да. Я ни для кого не делаю исключений.

– Замечательное правило, милорд.

После летучей рыбы подали муллигатони – густой индийский суп с пряностями, весьма подходящий к карибским вкусам.

– Отлично! – был краткий вердикт губернатора после первой ложки. Снова подали шампанское, разговор становился все оживленнее и оживленнее. Рамсботтом умело его поддерживал.

– Какие новости с материка? – спросил он губернатора. – Этот тамошний Боливар – как его успехи?

– Он пока не сдается. Однако испанцы шлют подкрепления всякий раз, как позволяют их собственные внутренние неурядицы. Сейчас губернатор Каракаса как раз ожидает прибытия новых войск. А вы знаете, что еще несколько лет назад Боливар укрывался на этом самом острове?

– Вот как, сэр?

Гражданская война на материке живо занимала всех присутствующих за столом. Насилие и кровопролитие, слепой героизм и беззаветное самопожертвование, верность королю и желание независимости – все это переплелось сейчас в Венесуэле. Война и болезни опустошали плодородные земли и некогда цветущие города.

– Как скажется на положении испанцев мятеж в Маракайбо, Хорнблауэр? – спросил губернатор.

– Для них это незначительная потеря, сэр. Пока Ла-Гуайра в их руках, морские коммуникации остаются открытыми. Дороги настолько плохи, что Ла-Гуайра всегда была для них главным окном во внешний мир, – это всего лишь открытый рейд, но там отличная якорная стоянка.

– А Маракайбо взбунтовался? – спросил Рамсботтом.

– Новость пришла сегодня утром, – сказал губернатор. – Крупный успех Боливара после стольких поражений. Его войско, надо думать, было близко к отчаянию.

– Его войско, сэр? – повторил судья. – Да половина его людей – британские пехотинцы.

Хорнблауэр знал, что это правда. Костяк Боливаровой армии составляли английские ветераны. Льянерос – пастухи с венесуэльских равнин – блестящие кавалеристы, но для долгой кампании одной кавалерии мало.

– Даже английская пехота может пасть духом после стольких поражений, – мрачно произнес губернатор. – Испанцы контролируют все побережье – спросите адмирала.

– Так и есть, – согласился Хорнблауэр. – Это сковывает действия Боливаровых приватиров.

– Надеюсь, вы не сунетесь в эту заваруху, мистер Рамсботтом, – сказал губернатор.

– Там с вами быстро разделаются, – добавил судья. – Доны не допустят независимости. Вас схватят, и вы будете годы гнить в испанской тюрьме, прежде чем мы вытащим вас из когтей короля Фердинанда. Если вы не зачахнете раньше или вас не вздернут как пирата.

– Я не собираюсь приближаться к материку, – ответил Рамсботтом, – по крайней мере, покуда война. Жаль, конечно. Венесуэла – родина моей матери, и я хотел бы там побывать.

– Ваша мать из Венесуэлы, мистер Рамсботтом? – спросил губернатор.

– Да, сэр. Она тамошняя уроженка. В Венесуэле я звался бы Карлос Рамсботтом-и-Сантона.

– Занятно, – произнес губернатор.

Еще нелепее, чем Горацио Хорнблауэр. Любопытное свидетельство всемирного размаха английской торговли, что владелец брэдфордской суконной мануфактуры женился на даме из Венесуэлы. По крайней мере, это объясняло смуглую красоту Рамсботтома.

– Я дождусь, когда там так или иначе установится мир, – беспечно продолжал молодой человек. – Мест, которые стоит посетить, и без того много. А теперь, сэр, позвольте обратить ваше внимание вот на это.

Слуги только что внесли жареных кур и свиной окорок, а также блюдо, на которое указал Рамсботтом. То, что лежало на нем, было скрыто под яйцами пашот.

– Ассорти? – недоверчиво спросил губернатор. По тону было ясно, что на этом этапе обеда он предпочел бы что-нибудь более основательное.

– Пожалуйста, попробуйте, сэр, – сказал Рамсботтом почти умоляюще.

Губернатор положил себе на тарелку немного неизвестного кушанья и осторожно попробовал.

– Неплохо, – сказал он. – Что это?

– Рагу из консервированной говядины, – ответил Рамсботтом. – Уговорю ли я остальных джентльменов тоже попробовать? Милорд?

По крайней мере, это было нечто новое – Хорнблауэр ничего похожего прежде не ел. И уж точно не походило на солонину – его пищу в последние двадцать лет.

– Очень вкусно, – сказал он. – Как ее консервируют?

По жесту Рамсботтома стюард поставил на стол квадратную жестяную коробку. Хорнблауэр взвесил ее на руке – тяжелая.

– Стекло годится точно так же, – заметил Рамсботтом, – но менее удобно в плаванье.

Стюард большим ножом вскрыл коробку, отогнул верх и продемонстрировал содержимое.

– Луженая жесть, – продолжал Рамсботтом, – запечатанная при высокой температуре. Осмелюсь предположить, что этот метод существенно изменит рацион моряков. Мясо можно вынуть и есть холодным, а можно порубить и обжарить, как то, что перед вами.

– А яйца пашот? – спросил губернатор.

– Это гениальное озарение моего повара, сэр.

Разговор о новом изобретении и превосходное бургундское, поданное к этой перемене, отвлекли гостей от бедствий Венесуэлы и даже от матери Рамсботтома. Беседа сделалась общей и несколько бессвязной. Хорнблауэр выпил ровно столько, сколько хотел, и по всегдашней нелюбви к излишествам старался больше не пить. Он заметил, что Рамсботтом тоже остается трезвым, говорит спокойно и тихо, в то время как остальные гости багровеют все заметнее и каюта гудит от тостов и даже пения. По всему чувствовалось, что хозяину прием утомителен, как и самому Хорнблауэру. Наконец его превосходительство встал, держась за стол.

– Чертовски хороший обед, – объявил он. – И вы чертовски хороший хозяин, Рамсботтом. Побольше бы таких.

– Я очень рад, что вы посетили мой корабль, милорд, – сказал Рамсботтом после того, как они с Хорнблауэром обменялись рукопожатиями. – Сожалею, что вынужден воспользоваться этим случаем распрощаться с вашей милостью.

– Вы скоро отплываете?

– Дня через два, милорд. Надеюсь, маневры вашей эскадры пройдут успешно.

– Благодарю. Куда вы направитесь дальше?

– Я думал вернуться Наветренным проливом, милорд, и, возможно, посетить Багамы.

– Будьте внимательны – там сложные воды. Желаю вам удачи и приятного путешествия. Я напишу жене о вашем визите.

– Пожалуйста, передайте леди Хорнблауэр мои наилучшие пожелания и глубокое уважение, милорд.

Рамсботтом был безупречно учтив до последнего дня – разослал карточки «pour prendre congé»[66] накануне отъезда, о котором матери незамужних девиц весьма сожалели. Хорнблауэр пронаблюдал, как «Абидосская невеста» с рассветом двинулась на восток, к мысу Моран, и тут же забыл о ней в суете подготовки к маневрам.

Всякий раз при виде «кораблей и судов его британского величества в Вест-Индии» Хорнблауэр не мог сдержать ироничной усмешки. В военное время здесь был бы целый флот. Сегодня Хорнблауэр располагал тремя фрегатами и менее чем двумя десятками бригов и шхун. Однако его это не останавливало. В его планах фрегаты становились трехпалубниками, бриги – семидесятичетырехпушечными линейными кораблями, шхуны – фрегатами. У него были авангард, арьергард и центр; он вел колонну, готовую атаковать неприятеля; и если какое-нибудь судно нарушало строй, его капитан тут же получал резкий упрек в цепочке флажков, взлетевших по сигнальному фалу флагмана. Адмирал приказывал: «К бою!» – перестраивал корабли в колонну и тут же давал команду разом сменить галс, чтобы обойти линейный строй невидимого врага. В кромешной ночи он зажигал синие огни, означающие: «Вижу противника!» – так что два десятка капитанов и тысяча матросов вскакивали с коек, чтобы принять бой с несуществующей эскадрой.

Без предупреждения он поднимал сигнал, по которому командование кораблями переходило к самым младшим лейтенантам, и тут же начинал сложнейший маневр, так что с временных капитанов от волнения сходило семь потов, – однако этим младшим лейтенантам, возможно, предстояло вести линейные корабли в сражение, которое решит судьбу Англии; требовалось закалить их нервы, чтобы они не подвели в критическую минуту. В разгар учений он поднимал сигнал: «На флагмане пожар! Спустить все шлюпки!» Отправлял десанты штурмовать несуществующие батареи в мирных необитаемых бухточках и тут же устраивал им проверку, инспектируя все до последнего кремня в последнем пистолете и отвергая любые оправдания с суровостью, заставлявшей его подчиненных стискивать зубы от отчаяния. Он поручал капитанам планировать и осуществлять шлюпочные операции, а после язвительно разбирал их ошибки. Он устраивал поединки между кораблями, когда те неслись навстречу друг другу, готовясь дать решающий бортовой залп; в штиль командам приходилось наперегонки буксировать корабли шлюпками. Он доводил людей до полного изнеможения и, когда те валились с ног от усталости, придумывал им новые задания, чтобы показать: у них есть силы для еще одного рывка, и трудно сказать, как чаще поминали «старину Хорни» – восхищенно или с проклятиями.

В Кингстон он вернулся с заметно окрепшей эскадрой, но не успела «Клоринда» войти в гавань, как к ней на веслах подошла шлюпка с губернаторским адъютантом на борту. Тот доставил адмиралу записку.

– Сэр Томас, не будете ли вы так любезны спустить мой баркас? – спросил Хорнблауэр.

Судя по всему, требовалось спешить, поскольку записка из губернаторской резиденции гласила следующее:

Милорд!

Я рассчитываю при первой возможности получить от Вас объяснения касательно ситуации с Венесуэлой. Сим Вам предписывается и приказывается явиться ко мне незамедлительно.

Огастес Хупер, губернатор

Хорнблауэр, разумеется, не знал, что происходило в Венесуэле последние две недели. Он не пытался и гадать, пока экипаж нес его к губернаторской резиденции, а если бы и пытался, все равно не угадал бы истину.

– Как это понимать, Хорнблауэр? – были первые слова губернатора. – По чьему приказу вы блокировали побережье Венесуэлы? Отчего не известили меня?

– Ничего подобного я не делал! – возмущенно ответил Хорнблауэр.

– Но… Черт побери, вот доказательства. Испанцы, голландцы и еще половина Европы здесь протестует против ваших действий.

– Уверяю вас, сэр, я не предпринимал никаких действий вблизи венесуэльского побережья. Я был более чем в пяти сотнях миль от него.

– А это тогда что? – вопросил губернатор. – Читайте!

Он держал бумаги в одной руке, а другой хлопал по ним так яростно, что Хорнблауэру стоило усилий их у него забрать. Он уже и так был неприятно изумлен, а прочтя документы, изумился еще больше. Их было два: официальная депеша на французском от голландского губернатора Кюрасао и лист побольше, четкими печатными буквами. Его Хорнблауэр прочел первым.

Во исполнение полученных через членов Адмиралтейского совета распоряжений досточтимого виконта Каслри, государственного секретаря правительства Его Британского Величества, предписывающих установить блокаду побережья Его Католического Величества владения Венесуэлы и островов, входящих в состав владений Его Величества короля Нидерландов, сиречь Кюрасао, Арубы и Бонэйра

Я, Горацио, лорд Хорнблауэр, рыцарь Большого креста досточтимого ордена Бани, контр-адмирал Белой эскадры, командующий кораблями и судами Его Величества в вест-индийских водах

Сим объявляю, что побережье континента Южная Америка от Картахены до Драконьей Пасти, а равно вышеупомянутые острова Кюрасао, Аруба и Бонэйр

Сейчас находятся в блокаде, и всякое судно, везет ли оно орудия и боеприпасы или нет, при попытке войти в любой порт или на рейд вышеуказанной территории

Либо находящееся вблизи побережья с намерением войти в порт или на рейд

Будет арестовано и передано в Верховный адмиралтейский суд Его Британского Величества

Без всякой компенсации владельцам, фрахтовщикам, капитану и команде.

Подписано моею собственной рукой июня первого дня 1821 года

Хорнблауэр, контр-адмирал

Дочитав первый документ, Хорнблауэр взглянул на второй. Это было гневное письмо голландского губернатора Кюрасао с требованиями объясниться, принести извинения и немедленно снять блокаду, а также выплатить солидную компенсацию за ущерб. Хорнблауэр ошеломленно вытаращился на Хупера.

– Документ составлен по всей форме, – сказал он, указывая на прокламацию, – но я его не подписывал. Это не моя подпись.

– Тогда… – Губернатор захлебнулся словами. – Я думал, вы действуете по тайному приказу из Лондона!

– Конечно нет, сэр! – Хорнблауэр долгую минуту смотрел на Хупера, прежде чем его осенило. – Рамсботтом!

– Что-что?

– Он выдал себя за меня или за кого-то из моих офицеров. Здесь ли голландский представитель, доставивший письмо?

– Ждет в соседней комнате. Там же испанец от Морильо[67], добравшийся на рыбачьем суденышке через Ла-Гуайру.

Испанец и голландец кипели возмущением, которое еще усилилось при виде адмирала, которого они считали виновником своих бед. Голландец бойко говорил по-английски, и к нему Хорнблауэр обратился в первую очередь.

– Кто доставил прокламацию? – спросил он.

– Один из ваших офицеров. На одном из ваших судов.

– Какое судно?

– Военный бриг «Бесстрашный».

– У меня такого нет. Как нет его в реестре военно-морского флота. Кто передал прокламацию?

– Капитан.

– Как он выглядел?

– Офицер. Капитан-лейтенант, с одним эполетом.

– В мундире?

– В полном мундире.

– Молодой? Старый?

– Очень молодой.

– Невысокий? Стройный? Красавчик?

– Да.

Хорнблауэр и Хупер обменялись взглядами.

– А этот бриг, «Бесстрашный». Примерно сто семьдесят тонн, бушприт почти горизонтальный, грот-мачта сильно сдвинута к корме?

– Да.

– Сомнений нет, – сказал Хорнблауэр Хуперу, затем вновь обратился к голландцу: – Сожалею, но вас провели. Этот человек – самозванец. Прокламация – фальшивка.

Голландец затопал ногами от возмущения. Несколько мгновений он не мог подобрать слов на незнакомом языке и наконец выпалил название, которое повторил несколько раз:

– «Гельмонд»! «Гельмонд»!

– Что за «Гельмонд», сэр? – спросил Хорнблауэр.

– Одно из наших судов. Ваш корабль – «Бесстрашный» – его захватил.

– Ценное судно?

– У него на борту были пушки для испанской армии. Две батареи полевой артиллерии: орудия, лафеты, боеприпасы… всё!

– Пиратство! – воскликнул Хупер.

– Похоже на то, – ответил Хорнблауэр.

Испанский офицер, понимавший из разговора меньше половины, всем своим видом выражал нетерпение. Хорнблауэр, с усилием вспоминая подзабытый испанский, принялся косноязычно объяснять, что произошло. Испанец отвечал бурно – настолько бурно, что Хорнблауэр один раз даже попросил его говорить медленнее. Рамсботтом вошел в Ла-Гуайру со своей драгоценной прокламацией. При одном лишь намеке, что британский флот блокировал побережье, все капитаны повернули прочь, за одним единственным исключением. «Гельмонда» ждали как последнюю надежду. Боливар шел на Каракас; близилась битва, которая решит судьбу испанского господства в Венесуэле. Морильо нуждался в артиллерии. Мало того, что ее не доставили. Из услышанного почти непреложно следовало, что две полевые батареи сейчас в руках Боливара. Испанец в отчаянии заломил руки.

Хорнблауэр коротко перевел его слова Хуперу. Тот сочувственно покачал головой:

– Пушки – у Боливара, это как пить дать. Господа, я весьма сожалею о происшедшем. Однако я должен заявить, что правительство его величества не несет за это никакой ответственности. Если ваши представители власти не предприняли никаких шагов к тому, чтобы разоблачить самозванца…

Это вызвало новый взрыв. Британское правительство должно было принять меры, чтобы самозванцы не носили его мундир и не выдавали себя за его офицеров. Потребовался весь тяжеловесный такт Хупера, чтобы успокоить взбешенных иностранцев.

– Господа, если вы позволите мне посовещаться с адмиралом, мы, возможно, найдем решение, которое удовлетворит всех.

Наедине с губернатором Хорнблауэр еле-еле подавил улыбку – в критические минуты его всегда разбирал смех. Было что-то забавное в мысли, что треуголка и эполеты могут переломить ход войны; о грозной репутации британского флота свидетельствовал тот факт, что для этого хватило одного крохотного суденышка.

– Рамсботтом и его венесуэльская матушка, черти бы их драли! – воскликнул губернатор. – Это не просто пиратство. Это государственная измена. Нам придется его повесить.

– Мм, – протянул Хорнблауэр. – Вероятно, у него каперский патент от Боливара.

– Но переодеться британским офицером? Подделать официальный документ?

– Военная хитрость. В тысяча восемьсот двенадцатом американский офицер точно так же ввел в заблуждение португальские власти Бразилии.

– О вас я тоже слышал нечто подобное, – ухмыльнулся Хупер.

– Без сомнения, сэр. Противник, верящий в то, что ему говорят, – глупец.

– Но мы не противник.

– Да. Мы и не пострадали. Испанцам и голландцам некого винить, кроме самих себя.

– Этот Рамсботтом – подданный его величества.

– Верно, сэр. Однако, если у него патент от Боливара, он в качестве офицера революционной армии может совершать действия, недопустимые для частного лица.

– Вы хотите сказать, пусть и дальше держит свою блокаду? Чушь!

– Разумеется, нет, сэр. Я при первой возможности арестую его и отправлю бриг в Англию для разбирательства. Однако дружественная держава обратилась к вам как к представителю его величества с вопросом, устанавливали ли вы блокаду. Надо сделать все, что в вашей власти, чтобы правда стала известна как можно скорее.

– В кои-то веки вы заговорили как разумный человек. Надо немедля послать депеши в Кюрасао и Каракас. Это будет ваша обязанность. Вам лучше отправиться лично.

– Да, сэр. Я отплыву с береговым бризом. Будут у вас еще инструкции для меня, сэр?

– Нет. То, что творится в открытом море, – ваша забота, не моя. Вы отвечаете перед кабинетом через Адмиралтейство. Честно сказать, я вам не завидую.

– Думаю, что переживу, сэр. Я отплыву в Ла-Гуайру, а на Кюрасао отправлю другое судно. Быть может, ваше превосходительство напишет официальные ответы на адресованные вам запросы, чтобы они были готовы к моему отплытию?

– Сейчас прямо и начну, – сказал губернатор и, не удержавшись, выплеснул обуревавшие его чувства: – Черт побери этого Рамсботтома с его икрой и консервированным мясом!

– Он насадил на крючок мелкую рыбешку, чтобы поймать крупную, ваше превосходительство, – ответил Хорнблауэр.

Так получилось, что матросы «Клоринды», вместо ночного гулянья в кингстонских кабаках, до утра грузили воду и провиант в таком темпе, что у них не оставалось времени и сил проклинать адмирала, оставившего их без долгожданного отдыха. С первыми лучами солнца корабль вышел из бухты. Тем временем береговой бриз задул в полную мощь, и «Клоринда» под адмиральским флагом на бизань-мачте устремилась в бейдевинд на юго-восток, в тысячемильное плавание к Ла-Гуайре. На ее борту был бригадир дон Мануэль Руис, представитель Морильо, которого Хорнблауэр предложил отвезти обратно. Испанцу не терпелось скорее оказаться на месте и снять установленную Рамсботтомом блокаду. Ни о чем другом он думать не мог: очевидно, дела у правительственных войск были совсем плохи. Дивные тропические закаты означали для него одно: еще день прошел, а блокада так и не снята. То, как «Клоринда» неслась в крутой бейдевинд, рассекая длинные валы и взметая фонтаны брызг, не пробуждало в нем и капли восторга: он бы предпочел лететь с попутным ветром. Каждый полдень, когда положение корабля накалывали на карту, Руис смотрел на нее долго и тоскливо, прикидывая на глаз, сколько еще осталось. Он редко путешествовал по морю и потому не выработал привычку смиряться перед силами природы, неподвластными человеческой воле. Два дня дул встречный ветер, и Руис уже готов был обвинить Хорнблауэра в сговоре с врагом; напрасно тот пытался объяснить, что сейчас «Клоринда» идет на правом галсе к востоку, выигрывая расстояние на случай новых причуд пассата. Испанца бесила осторожность Фелла, убавившего паруса вблизи островов, а на следующий день он даже взобрался до середины фок-вант, чтобы увидеть вдали горы Венесуэлы, – но даже и тогда не узнал их в синей полосе на горизонте.

«Клоринда» еще не встала на якорь, когда от берега отвалила шлюпка. Она доставила офицера, и между ним и Руисом произошел взволнованный разговор.

– Генерал в Карабобо, – сказал Руис Хорнблауэру. – Ожидается сражение. Боливар идет на Пуэрто-Кабельо, генерал готовится дать ему бой.

– Где Рамсботтом с его кораблем? – спросил Хорнблауэр.

Руис взглянул на посланца:

– Под Пуэрто-Кабельо.

Менее чем в ста милях к западу отсюда, на рейде, где удобнее всего выгрузить орудия. Это стратегическая точка, – находясь там, Рамсботтом может перехватить всякое судно, идущее от Кюрасао к Ла-Гуайре.

– Тогда я иду в Пуэрто-Кабельо, – сказал Хорнблауэр. – Вы можете отправиться со мной, дон Мануэль. Ветер попутный, и морем вы доберетесь быстрее, чем на лошади.

Руис мгновение колебался; про лошадей он знал все, а к морским путешествиям относился с недоверием. Однако преимущество было настолько очевидным, что он согласился.

– Очень хорошо, – сказал Хорнблауэр. – Сэр Томас, я попрошу вас поднять якорь. Возьмите курс на Пуэрто-Кабельо.

Теперь «Клоринда» шла в бакштаг – самым быстрым своим курсовым углом, – подгоняемая свежим пассатом. Поставили все паруса, включая лисели. Лошадь в полный галоп мчит быстрее, но лошадь не могла бы, как «Клоринда», сохранять такую скорость час за часом, и ни одна лошадь не проскачет во весь опор по горным тропам приморских Анд. Однако Руису даже этого было мало. Он смотрел в подзорную трубу на далекий берег, пока от усталости не перестал что-либо различать; тогда он принялся расхаживать взад и вперед. Солнце уже поднялось в зенит, по лбу и щекам испанца катился пот. Когда команда принялась убирать паруса, он глянул на Хорнблауэра с подозрением.

– Мы приближаемся к берегу, бригадир, – объяснил Хорнблауэр.

Корабль подходил к рейду, и лотовые непрерывно выкрикивали глубину. Внезапно Руис повернулся к Хорнблауэру и застыл, прислушиваясь к другому, более далекому звуку.

– Пушки! – выговорил он.

Хорнблауэр напряг слух. Он уловил далекий, едва различимый рокот. Затем вновь наступила тишина, нарушаемая только плеском воды под носом корабля и суетой подготовки к бросанию якоря.

– Скомандуйте «тишина» на мгновение, сэр Томас.

Лотовые умолкли, матросы на палубе замерли, хотя ветер по-прежнему свистел в снастях и вода плескала за бортом. Очень далекий глухой взрыв. Потом еще, на сей раз дважды.

– Спасибо, сэр Томас. Можете продолжать.

– Пушки! – повторил Руис, глядя на Хорнблауэра. – Там идет сражение.

Где-то на окраине Пуэрто-Кабельо республиканцы сошлись в бою с роялистами. Так чьи пушки они сейчас слышали? Может быть, те самые, с «Гельмонда». Канонада доказывала, что идет серьезная битва, не просто мелкая стычка. Сейчас на берегу решается судьба Венесуэлы. Руис бил кулаком по ладони.

– Сэр Томас, будьте любезны, спустите для бригадира шлюпку.

Когда гичка отвалила от борта, Хорнблауэр взглянул на солнце, припоминая карту побережья и продумывая следующий шаг. Как всегда на флоте, за долгим томительным затишьем наступало время, когда действовать надо быстро. К тому времени как гичка вернулась, он уже готов был отдать приказ.

– Сэр Томас, я побеспокою вас просьбой вновь поставить паруса. Пока светло, мы можем поискать Рамсботтома дальше к западу.

Желательно было узнать исход сражения, но еще желательнее было как можно скорее арестовать Рамсботтома. На отрезке между Ла-Гуайрой и Пуэрто-Кабельо они его не видели; он должен быть где-то близко. Садящееся солнце било в глаза впередсмотрящим; «Клоринда» шла вдоль побережья провинции Карабобо. Чуть западнее оно круто поворачивало к северу, образуя мыс Сан-Хуан. Странно, что Рамсботтом рискнул подойти так близко к подветренному берегу, – если только он не покинул эти края совсем, поняв, что его авантюре пришел конец.

– Эй, на палубе! – донеслось с фор-марса-салинга. – Справа по курсу что-то показалось, прямо против солнца. Похоже на корабль, сэр. Да, мачты с реями! Без парусов.

Невозможно было поверить, что Рамсботтом бросил якорь здесь, так близко от подветренного берега. Однако на войне порой случается невозможное. Лисели на «Клоринде» убрали уже давно, теперь по приказу Фелла матросы взбежали по вантам и убрали остальные паруса, кроме марселей и кливеров. Солнце садилось в облака, окрашивая их пурпуром.

– Эй, на палубе! Два судна, сэр. На якоре. Один из них – бриг, сэр.

Бриг! Значит, практически наверняка Рамсботтом. Теперь, когда солнце спряталось за облаками, Хорнблауэр смог направить подзорную трубу в указанном направлении. Да, вот они, четким силуэтом на фоне багряных облаков – мачты и реи двух стоящих на якоре судов. Сэр Томас глянул на адмирала, ожидая приказа.

– Пожалуйста, подойдите так близко, как сочтете разумным, сэр Томас. Абордажному отряду готовиться к захвату.

– Вооружить людей, милорд?

– Как сочтете нужным. Он не посмеет оказать нам сопротивление.

Пушки на бриге были не выдвинуты, абордажные сети не натянуты. Да и в любом случае бриг на незащищенной якорной стоянке бессилен против фрегата.

– Если позволите, я брошу якорь, милорд.

– Да, конечно.

Сомнений, что перед ними «Абидосская невеста», уже не оставалось. А второе судно? Вероятнее всего, «Гельмонд». После мятежа в Маракайбо вся эта часть побережья перешла в руки инсургентов. Здесь полевые орудия можно было на плотах перевезти в песчаную бухточку, которую Хорнблауэр различал впереди, чтобы затем доставить повстанцам, идущим в наступление на Пуэрто-Кабельо. По всему выходило, что Рамсботтом, выполнив свою задачу, сейчас попытается объявить себя невиновным – возможно, прикрываясь каперским патентом от Боливара.

– Я отправлюсь с абордажным отрядом, сэр Томас, – сказал Хорнблауэр.

Фелл глянул на него удивленно. Адмиралам не положено высаживаться из шлюпок на неприятельские суда. Мало ли что может случиться с пожилым офицером при абордаже – вдруг он по неловкости выпадет за борт и утонет, а капитану потом отвечать. Хорнблауэр догадывался, о чем думает Фелл, но не собирался ждать известий на шканцах «Клоринды», если в его силах выяснить все на несколько минут раньше.

– Я принесу ваши пистолеты и шпагу, милорд, – сказал Джерард.

– Глупости! – ответил Хорнблауэр. – Гляньте сами!

Он рассматривал в подзорную трубу стоящие на якоре суда. От обоих отвалили лодки и теперь спешно гребли к берегу. Очевидно, Рамсботтом предпочел сбежать.

– Вперед! – крикнул Хорнблауэр.

Он подбежал к борту, ухватился за лопари шлюпочных талей и соскользнул вниз, оставляя на тросах кожу с мягких адмиральских ладоней.

– Отваливай! – закричал он, как только Джерард неловко спрыгнул рядом с ним.

Шлюпка повернула, взмыла на волне, ухнула вниз и понеслась вперед, подгоняемая мощными ударами весел. А вот лодка, отошедшая от «Абидосской невесты», двигалась куда медленнее. Ее гребцы не проявляли той флотской выучки, которой можно было ожидать от команды Рамсботтома. Весла двигались не в такт; то и дело лодка поворачивала, когда кто-нибудь «ловил леща». Шлюпка нагнала ее в мгновение ока. На веслах сидели совсем не те ладные молодцы, которых Хорнблауэр видел на «Абидосской невесте», а смуглые оборванцы. Не было в лодке и самого Рамсботтома. Командирское место на корме занимал черноусый господин в некоем подобии мундира. Его лицо озаряли багровые отблески заката.

– Кто вы? – спросил Хорнблауэр, затем повторил вопрос по-испански.

Гребцы, поняв, что им не уйти, положили весла, лодка вздымалась и опускалась на волнах.

– Первого пехотного полка армии Великой Колумбии лейтенант Перес.

Великой Колумбией называл свою будущую республику Боливар.

– Где мистер Рамсботтом?

– Последнюю неделю адмирал находился на берегу.

– Адмирал?

– Дон Карлос Рамсботтом-и-Сантона, адмирал военно-морского флота Великой Колумбии.

Адмирал, ни более ни менее.

– Что вы делали на борту этого судна?

– Приглядывал за ним до прибытия вашего превосходительства.

– Так на борту никого нет?

– Никого.

Лодки вновь взмыли на волне. Все происходящее было далеко за рамками логики. Хорнблауэр был готов арестовать Рамсботтома, но совсем другое дело – взять под стражу армейского лейтенанта в территориальных водах.

– Где команда брига?

– На берегу с адмиралом. С армией.

Надо понимать, сражается на стороне Боливара. И вероятнее всего, артиллеристы обслуживают краденые пушки.

– Очень хорошо. Вы свободны.

Довольно будет конфисковать «Абидосскую невесту»; незачем хватать офицера Боливаровой армии только за то, что он выполнял приказы вышестоящих.

– Подведите шлюпку к бригу!

Палуба «Абидосской невесты», озаренная последними лучами закатного солнца, являла совсем не то унылое зрелище, какое Хорнблауэр ожидал увидеть. Видимо, команда оставила бриг в полном порядке, а южноамериканцы, сменившие ее на борту, ничего не тронули – хотя под палубами картина, вероятно, была иная. Но что случилось бы, налети здесь, вблизи подветренного берега, внезапный шквал, не хотелось даже и думать. Очевидно, Рамсботтома не занимала дальнейшая судьба его суденышка.

– Эй! Эй!

С соседнего корабля их окликали в рупор. Хорнблауэр тоже взял рупор из стропки у штурвала и ответил:

– Я адмирал лорд Хорнблауэр на службе его британского величества. Я поднимусь к вам на борт.

Было уже почти темно, когда он выбрался на палубу «Гельмонда», освещенную двумя фонарями. Шкипер – кряжистый мужчина средних лет – приветствовал его на хорошем английском с заметным акцентом – надо понимать, голландским.

– Долго же вас пришлось ждать, сэр! – бесцеремонно начал он. Не так положено обращаться к офицеру британского флота, а уж тем более к пэру и адмиралу.

– Я попрошу вас соблюдать вежливость! – рявкнул Хорнблауэр, выходя из себя.

Два взбешенных человека смотрели друг на друга в неверном свете фонарей. Наконец голландец сообразил, что здесь, в уединенной бухте, британец может поступить, как ему заблагорассудится, а значит, лучше его не злить.

– Пожалуйста, спуститесь в каюту, сэр, – сказал он. – Может быть, стакан шнапса?..

Каюта оказалась уютной и хорошо обставленной. Голландец пригласил Хорнблауэра сесть и налил ему стакан.

– Я был счастлив увидеть ваши марсели. Эти десять дней были ужасны. Мое судно… мой груз… берег.

Сбивчивая речь явственно передавала чувства человека, которого повстанцы захватили в плен и под дулом пистолета вынудили встать на якорь вблизи подветренного берега.

– Что произошло? – спросил Хорнблауэр.

– Этот треклятый бриг дал по нам предупредительный выстрел. Вблизи Бонэйра. Я вынужден был лечь в дрейф. На борт поднялся вооруженный отряд. Я думал, это ваши люди. Они отвели «Гельмонд» сюда. Когда появилась армия, я понял, что бриг не ваш, не британский.

– У вас забрали груз?

– Да. Двенадцать девятифунтовых полевых орудий с лафетами, зарядными ящиками и лошадиной сбруей. Один фургон для боеприпасов. Одна телега с инструментами. Две тысячи зарядов. Одна тонна пороха в бочонках. Все. – Голландец явно шпарил наизусть по накладной.

– Как это все доставили на берег?

– На плотах. Британцы работали как черти. И среди них были настоящие моряки.

Невольная хвала профессионала, который способен оценить профессионализм даже в противнике. Вероятно, построили понтоны из бочонков; по крайней мере, Хорнблауэр сказал себе, что сам действовал бы таким образом. Вероятно, инсургенты помогли с тяжелой физической работой, но это не умаляло результата.

– И вся команда отправилась с пушками?

– Вся. Для двенадцати орудий – только-только.

Тоже верно. Команда «Абидосской невесты» насчитывала примерно семьдесят пять человек – для двух батарей в бою даже мало.

– А на борту оставили солдат-венесуэльцев?

– Да. Вы сами видели, как они сбежали. Меня не отпустили – заставили стоять на якоре у подветренного берега.

Вполне понятно: повстанцы не хотели, чтобы голландец разнес весть о том, что блокада – обман.

– Эти… эти бандиты ничего не смыслят в кораблях, – продолжал свои сетования шкипер. – «Бесстрашный» несколько дней назад начал тащить якорь. Я отправил своих людей…

– Вам повезло, что ваше судно не сожгли, – перебил Хорнблауэр. – И не забрали совсем. Что вы не в тюрьме на берегу.

– Может, и так, но…

– Так или иначе, вы на свободе, сударь, – сказал Хорнблауэр, вставая. – И можете отплыть с береговым бризом. Завтра вечером вы бросите якорь в Виллемштадте.

– Но мой груз, сэр? Меня задержали. Я был в опасности. Флаг моей страны…

– Владельцы вашего судна могут принять меры, какие сочтут нужными. Насколько я понимаю, мистер Рамсботтом очень богат. Можно подать на него иск о возмещении убытков.

– Но… но… – Голландец не находил слов, чтобы выразить свое негодование и захватом судна и тем, как равнодушно Хорнблауэр к нему отнесся.

– Ваше правительство, разумеется, может заявить протест. Либо правительству Великой Колумбии, либо королю Фердинанду. – Произнося эту нелепицу, Хорнблауэр сохранял каменное лицо. – Поздравляю вас, сударь, вы избегли очень серьезной опасности. Желаю вам благополучного возвращения.

Он освободил «Гельмонд» и завладел «Абидосской невестой». Уже кое-что, сказал Хорнблауэр себе, возвращаясь в шлюпке на «Клоринду». В юридических подробностях пусть разбирается правительство, если пожелает. Что скажут о его действиях Адмиралтейство и кабинет министров, он не брался даже гадать, хотя от одной этой мысли ему сделалось слегка не по себе. Впрочем, адмирал не может выказывать опасения ни перед кем, а уж тем более перед туповатым капитаном вроде Томаса Фелла.

– Я буду признателен, сэр Томас, если вы отправите призовую команду на бриг, – сказал он, поднявшись на палубу «Клоринды». – Пожалуйста, проинструктируйте офицера, который ее возглавит, чтобы он держался вместе с нами. Мы отплывем к Пуэрто-Кабельо, как только вам будет удобно.

Фелл, при всей своей тупости, был отличным моряком. Хорнблауэр знал, что может целиком положиться на него в предстоящем непростом деле: ночью провести корабль вдоль опасного побережья. Береговой бриз, пусть порывистый и непредсказуемый, позволял выиграть у пассата бесценные мили, и терять эту возможность не следовало. Хорнблауэр спустился в душную каюту, разделся и лег. День выдался напряженный, утомительный физически. Хорнблауэр лежал, чувствуя, как по ребрам щекочущими струйками стекает пот, и уговаривал себя оставить все мысли до завтра. Британская общественность сочувствовала борьбе за свободу по всему миру, а многие англичане даже принимали в ней деятельное участие. Ричард Черч уже много лет возглавлял греческое восстание против турок, Кокрейн в эту самую минуту сражался за южноамериканскую независимость в Тихом океане. Да что далеко ходить, напомнил себе Хорнблауэр: в армии Боливара тысячи английских солдат. Многие частные лица жертвуют состояния делу свободы, как Рамсботтом пожертвовал свое.

Однако никто не знает, как расценит здешние события кабинет министров. Национальная политика часто идет вразрез с национальным общественным мнением. Про лордов адмиралтейства твердо можно сказать одно: они совершенно непредсказуемы. То же относится и к его величеству королю Георгу IV; Хорнблауэр подозревал, что «первый джентльмен Европы» давно отбросил свой и до того не слишком искренний либерализм. Возможно, главнокомандующего в Вест-Индии ждет суровое взыскание, если не отставка.

Хорнблауэр дошел наконец до успокоительной уверенности в том, что будущее неопределенно и никакие его действия в ближайшие часы ни на что повлиять не могут. С такой мыслью вполне можно было уснуть, и он уже начал задремывать, когда что-то защекотало ему бок. Он потянулся стереть струйку пота, однако это оказался не пот. Рука наткнулась на таракана, ползущего по коже, и Хорнблауэр с омерзением вскочил. Карибские острова кишат тараканами, но не каждый может с ними свыкнуться. Он прошел в темноте и открыл дверь в кормовую каюту, впустив свет подвешенной наверху лампы. Не меньше десятка омерзительных тварей бегало под ногами.

– Милорд? – Верный Джерард, услышав адмиральские шаги, сразу вскочил с койки.

– Ложитесь обратно, – сказал Хорнблауэр.

Он надел шелковую ночную рубаху со сложными сборками на груди и отправился на палубу. Луна уже взошла. «Клоринда» тихо скользила в галфвинд со свежим береговым бризом. Тараканы прогнали всю тревогу о будущем. Хорнблауэр стоял, облокотясь на фальшборт и в полном умиротворении любовался красотами тропической ночи. На рассвете наступил штиль, но часом позже налетел неожиданный ветер, так что «Клоринда» и «Абидосская невеста» в миле за ее кормой смогли продолжить путь к Пуэрто-Кабельо; город уже различался в подзорную трубу. Из порта выходили рыбачьи суденышки – на веслах, потому что ветер был встречный. Они выглядели немного необычно; по мере того как «Клоринда» приближалась, Хорнблауэр в подзорную трубу разглядел, что они перегружены людьми. Весла работали без остановки, и тяжелые суденышки, огибая полуостров, одно за другим выходили в открытое море и брали курс на Ла-Гуайру.

– Думаю, генерал Морильо проиграл битву, – сказал Хорнблауэр.

– Вот как, милорд? – почтительно переспросил Фелл.

– И многие в Пуэрто-Кабельо спешат покинуть город до того, как сюда вступит Либерадор[68], – добавил Хорнблауэр.

Он слышал, что война за независимость ведется с испанской жестокостью и что даже репутация Боливара омрачена казнями и резней. То, что происходило сейчас, вполне подтверждало эти слухи. Итак, Боливар на подступах к городу. Он выиграл битву при Карабобо; победа в открытом поле так близко от Каракаса означает крах правительственных войск. Карабобо станет Йорктауном южноамериканской войны за независимость[69]. Вероятно, Рамсботтом счел потерю «Абидосской невесты» незначительной платой за освобождение целого континента.

Впрочем, требовалось удостовериться в своей догадке. Кабинет министров захочет как можно скорее узнать из первых рук, что происходит в Венесуэле.

– Сэр Томас, – сказал Хорнблауэр, – я отправлюсь на берег.

– Вы возьмете с собой вооруженный отряд, милорд?

– Как пожелаете, – ответил Хорнблауэр. Десять матросов с ружьями едва ли спасут его от революционной армии, но спорить не хотелось.

К тому времени когда он под палящим солнцем ступил на пристань, гавань уже опустела: не осталось ни одного рыбачьего суденышка, ни одного живого человека на виду. Хорнблауэр двинулся вперед. Джерард шел рядом, вооруженные матросы замыкали тыл. Длинные извилистые улицы были не совсем покинуты; кое-где из окон выглядывали старики, женщины или дети. Внезапно справа послышался ружейный треск – эхо выстрелов глухо раскатилось во влажном тяжелом воздухе. Затем показалась колонна больных и раненых. Полуголые люди брели, спотыкаясь и падая. Некоторые вставали, некоторым удавалось отползти с дороги, некоторые так и оставались лежать, и другие через них перешагивали. Израненные, босые, в бреду от лихорадки или согнувшиеся пополам от боли в животе, они плелись вперед, а перестрелка тем временем звучала все ближе. За последним раненым показались солдаты арьергарда – в их лохмотьях с трудом можно было угадать сине-желтые мундиры испанских правительственных войск. Хорнблауэр про себя отметил, что роялистская армия еще в состоянии выставить дисциплинированный арьергард, а значит, это не паническое бегство, однако отряд был плачевно мал – человек, может быть, двести – и двигался врассыпную. Солдаты скусывали патроны, забивали пыжи, выплевывали в дуло пулю и по одному, по двое оставались ждать в укрытии, чтобы лучше прицелиться в наступающего противника. Среди них было человек десять офицеров с блестящими на солнце обнаженными шпагами. Старший из офицеров, верховой, при виде Хорнблауэра и его матросов в изумлении натянул поводья.

– Кто вы? – крикнул он.

– Англичане, – ответил Хорнблауэр.

Однако больше они ни словом обменяться не успели: перестрелка усилилась, более того, из боковой улочки вылетели кавалеристы с пиками наперевес, и арьергард, окончательно рассыпавшись, бросился бегом, пока его не отрезали. На глазах у Хорнблауэра пика вошла между лопатками бегущего солдата. Тот упал ничком и проехал по земле с ярд, прежде чем всадник вырвал острие из бьющегося в агонии тела. Авангард повстанцев пронесся над убитым: черные, белые, мулаты, заряжающие и стреляющие на бегу. В какое-то мгновение воздух наполнился пулями.

– Милорд! – умоляюще проговорил Джерард.

– Ничего, все уже закончилось, – ответил Хорнблауэр.

Перестрелка теперь звучала дальше по дороге. Ни отступающие, ни преследователи не обратили внимания на английских моряков, если не считать единственного вопроса со стороны испанского офицера. Впрочем, вслед за авангардом показалась марширующая строем пехотная колонна. И вновь верховой офицер, приметив эполеты, треуголки и золотой позумент, подскакал к ним, чтобы задать тот же вопрос. Хорнблауэр ответил так же, как в первый раз.

– Инглезес? – повторил верховой офицер. – Англичане? Погодите… вы же британский адмирал!

– Командующий британской эскадрой в вест-индских водах, – сказал Хорнблауэр.

– Рад встрече, милорд. Уильям Джонс, прежде капитан Двадцать третьего пехотного полка, ныне майор, командующий батальоном в армии Великой Колумбии.

– Приятно познакомиться, майор.

– Извините, но я должен вернуться к своим обязанностям, – сказал Джонс, разворачивая лошадь.

– Да здравствует Англия! – выкрикнул кто-то в марширующих рядах.

Крик подхватили. Не меньше половины этих оборванцев составляли англичане, идущие в одних рядах с неграми и южноамериканцами. Следом показалась кавалерия, полк за полком; поток людей и коней заполнил улицу, словно река в половодье. Уланы и легкая кавалерия; у многих к передней луке были приторочены лассо. И кони, и седоки едва не падали от усталости. Очевидно, они проделали долгий путь и теперь из последних сил преследовали бегущего врага. Хорнблауэр старался прикинуть численность колонн. Его миновала примерно тысяча человек, когда в монотонном конском топоте послышался новый звук – неравномерные грохот и лязг. Следом появились лошади, тянущие лафеты с тяжелыми полевыми орудиями. Лошадей вели грязные, заросшие бородой люди – в их лохмотьях угадывались остатки синих фуфаек и белых штанов. То была команда «Абидосской невесты». Один из них поднял голову и узнал отряд у дороги.

– Старина Хорни! – выкрикнул он; от усталости голос его казался стариковским.

В верховом офицере, сопровождавшем пушки, Хорнблауэр узнал одного из лейтенантов Рамсботтома. Тот сидел на лошади, как моряк, и при виде адмирала отдал честь. Проехало одно орудие, затем второе. Пушки Карабобо, завоевавшие независимость континента.

Хорнблауэр сообразил, что еще не видел Рамсботтома, который должен был ехать во главе артиллерийской колонны. В следующий миг он разглядел рядом со второй пушкой носилки – кусок холста на шестах между двумя лошадьми, одной впереди и другой сзади. На холстине, под навесом для тени, опершись на подушки, лежал человек – щуплый, чернобородый. Лошадей вели в поводу матросы. Носилки раскачивались в такт лошадиному шагу, и чернобородый раскачивался вместе с ними. Однако он заметил отряд у дороги, с усилием сел и приказал погонщикам свернуть к Хорнблауэру.

– Доброе утро, милорд, – выговорил он пронзительно, почти истерически.

Хорнблауэр вынужден был хорошенько вглядеться. Лихорадочные глаза, смертельная бледность, из-за которой густой загар казался искусственной пленкой, черная борода – немудрено, что он не узнал его с первого взгляда.

– Рамсботтом!

– Он самый, но немного иной, – с хриплым смехом ответил Рамсботтом.

– Вы ранены? – спросил Хорнблауэр и только в это мгновение заметил, что левая рука у молодого человека замотана грязными тряпками. До сих пор Хорнблауэр так пристально всматривался в его лицо, что не увидел повязки.

– Я принес свою жертву на алтарь свободы, – проговорил Рамсботтом с тем же смехом – не то истерическим, не то лихорадочным.

– Что случилось?

– Моя левая рука осталась на поле Карабобо, – хохотнул Рамсботтом. – Сомневаюсь, что ее похоронили по-христиански.

– Господи!

– Видели мои пушки? Мои красавицы-пушки? Они вышвырнули донов из Карабобо.

– Но вы… Какое было лечение?

– Ампутация в полевом госпитале и прижигание кипящей смолой. Вас когда-нибудь прижигали кипящей смолой, милорд?

– Мой фрегат на рейде. Там есть врач…

– Нет… о нет. Я должен ехать с моими пушками. Я должен очистить Либерадору дорогу на Каракас.

Тот же смех. Нет, Рамсботтом не бредил, совсем наоборот. Он всеми силами удерживал ясность ума, чтобы не поддаться лихорадочному помрачению и сказать все, что хотел сказать. И смеялся не потому, что иначе разрыдается, а чтобы не заговорить пафосно.

– Вам нельзя…

– Сэр! Сэр! Милорд!

Хорнблауэр повернулся кругом. Мичман с фрегата, чуть не приплясывая от волнения, отдал ему честь.

– Что такое?

– Сообщение от капитана, милорд. Приближаются два корабля. Испанский фрегат и, похоже, голландский, милорд. Идут прямо на нас.

Хуже не придумаешь. Он должен поднять свой флаг на «Клоринде», чтобы встретить незнакомцев, но как же не вовремя подоспело это известие! Хорнблауэр повернулся к Рамсботтому, затем снова к мичману. Обычная быстрота мыслей ему изменила.

– Очень хорошо, – резко ответил он наконец. – Сообщите капитану, что я прибуду немедленно.

– Есть, милорд.

Он вновь посмотрел на Рамсботтома:

– Я должен идти. Мне надо…

– Милорд, – начал Рамсботтом. Прежняя лихорадочная живость его оставила. Он откинулся на подушки и минуты две собирался с силами, прежде чем проговорил заплетающимся языком: – Вы захватили «Невесту»?

– Да.

С этим надо покончить; ему нужно на корабль.

– Моя несравненная «Невеста». Милорд, в лазарете есть еще бочонок икры. Прошу вас, угощайтесь, милорд.

Снова лающий смех. Все так же смеясь, Рамсботтом закрыл глаза и уже не слышал торопливых слов прощания. Хорнблауэру казалось, что этот смех несется ему вслед, пока он шагал к пирсу и садился в шлюпку.

– Отваливай! Шире грести!

Вот и «Клоринда» на якоре, рядом с нею «Абидосская невеста». А вот и марсели двух приближающихся фрегатов. Хорнблауэр взобрался на борт и торопливо отсалютовал встречающим. Он на ходу оценивал тактическую ситуацию, изгиб берега, положение «Абидосской невесты», скорость фрегатов.

– Поднять мой флаг, – коротко приказал он и, опомнившись, продолжил с обычной тщательной вежливостью: – Сэр Томас, я будут признателен, если вы возьмете якорный канат на шпринги, по одному из кормовых портов с обеих сторон.

– Шпринги, милорд? Есть, милорд.

Если через кормовые порты пропустить тросы, закрепленные на якорном канате, то можно, выбирая шпилем один или другой, развернуть корабль и дать бортовой залп в любом желаемом направлении. Этот маневр в числе многих Хорнблауэр отработал с командой на учениях. От матросов требовалась тяжелая, слаженная работа. Прозвучали команды; унтер- и уорент-офицеры во главе своих отрядов вытащили тросы из ящиков и потянули их на корму.

– Сэр Томас, будьте добры, прикажите бригу подойти ближе к нам.

– Есть, милорд.

Теперь стало ясно, что время в запасе есть. В подзорную трубу он видел, как оба фрегата – они уже целиком показались над горизонтом – убавили паруса, и тут же их грот-марсели расширились. Корабли поворачивали. Они легли в дрейф. От голландского фрегата отвалила шлюпка и направилась к испанскому. Очевидно, капитаны решили посовещаться. Из-за разницы языков они не могли условиться о совместных действиях флажками или даже разговором через рупоры.

– На испанце коммодорский брейд-вымпел, сэр Томас. Вы готовы отсалютовать ему, как только они отсалютуют моему флагу?

– Так точно, милорд.

Совещание заняло вторую половину одной вахты и начало следующей. По оглушительному скрипу и щелканью шпиля Хорнблауэр понял, что команда проверяет шпринги. «Клоринда» немного повернула вправо, затем влево.

– Шпринги проверены и готовы, милорд.

– Спасибо, сэр Томас. А теперь не будете ли вы добры отправить матросов по местам и подготовить корабль к бою?

– К бою? Есть, милорд.

Предосторожность необходимая, но крайне досадная. Она означает, что его постель, книги, личные вещи смахнут в кучу, которую потом придется разбирать несколько дней. С другой стороны, если фрегаты идут сюда с намерением дать бой, а он окажется не готов, его репутация будет погублена безвозвратно. Освобождать пушки от найтовов и подносить картузы уже под огнем – значит заведомо проиграть сражение. Свист дудок, хриплые выкрики унтер-офицеров, топот ног, чеканный шаг морских пехотинцев, выходящих на шканцы, резкая команда офицера, строящего их в шеренгу, – все пробуждало старый полузабытый трепет.

– Корабль к бою готов, милорд.

– Спасибо, сэр Томас. Сохраняйте готовность, будьте добры.

Время оставалось даже на тот случай, если фрегаты атакуют, не вступая в переговоры. Выбирая шпринг, можно будет накрыть первый из кораблей продольным огнем – капитан пожалеет, что родился на свет. Теперь надо ждать. Команда, застывшая у пушек, ждала вместе с ним. В кадках дымились фитили, юнги с картузами стояли у порохового погреба, готовые по команде бежать к пушкам.

– Вот и они, милорд!

Марсели вновь сузились, мачты превратились в одну линию. Теперь бушприты фрегатов указывали точно на «Клоринду». Хорнблауэр неотрывно глядел в подзорную трубу: пушки не выдвинуты, но с такого расстояния нельзя сказать, подготовлены ли корабли к бою. Ближе и ближе. Вот они уже на дистанции дальнего полета ядра. Тут над правой скулой испанца распустился клуб дыма, и Хорнблауэр, как ни старался держать себя в руках, нервно сглотнул. Бриз рассеял дым, и тут же появился второй клуб; как раз в этот миг до слуха донесся грохот первого выстрела. Хорнблауэр ощутил мгновенное искушение предаться забаве устного счета – определить расстояние до фрегата исходя из скорости звука над водой и пятисекундного интервала между приветственными выстрелами, – однако не мог позволить себе такой роскоши.

– Можете вернуть салют брейд-вымпелу, сэр Томас.

– Есть, сэр.

Тринадцать выстрелов контр-адмиральскому флагу, одиннадцать – коммодорскому, всего двадцать четыре, сто двадцать секунд, ровно две минуты; корабли, идущие со скоростью четыре мили в час, будут к концу салюта на кабельтов ближе, то есть на расстоянии пушечного выстрела.

– Сэр Томас, я буду признателен, если вы выберете правый шпринг на несколько оборотов.

– Есть, сэр.

Вновь раздался оглушительный скрип, и «Клоринда» развернулась пушками к приближающимся кораблям, демонстрируя, что, если те замыслили что-нибудь бесчестное, их ждет жаркий прием. Такое предупреждение может уберечь от больших неприятностей в дальнейшем.

– Они убирают паруса, милорд!

Он и сам это видел, однако смолчал. Судя по быстроте, с которой убрали паруса, команда у обоих кораблей была многочисленная. Оба привелись к ветру. Хорнблауэр вроде бы даже различил грохот якорных канатов и уже хотел отметить наступивший решительный момент, резко сложив подзорную трубу, когда увидел, что с испанца спустили шлюпку.

– Скоро у нас будет гость, – заметил он.

Шлюпка словно летела по сверкающей воде. Гребцы работали веслами как безумные – вероятно, из вечного желания любых моряков продемонстрировать иностранцам, на что они способны.

– Эй, на шлюпке! – крикнул вахтенный офицер.

На окрик ответил испанский офицер в эполетах; Хорнблауэр не разобрал слов, но письмо, которым испанец замахал, говорило само за себя.

– Примите его на борту, пожалуйста, сэр Томас.

Испанец, поднимаясь на борт, внимательно оглядывался по сторонам; вот и хорошо, пусть увидит подготовленный к бою корабль и матросов на посту. Он сразу определил, кто тут адмирал и, отдав честь, вручил ему письмо.

Оно было адресовано su exellencia el Almirante sir Hornblower[70].

Хорнблауэр сломал печать и без особого труда прочел по-испански:

Бригадир дон Луис Арготе почтет за честь, если его превосходительство адмирал сэр Хорнблауэр уделит ему время для беседы. Бригадир будет равно счастлив посетить корабль его превосходительства и принять сэра Хорнблауэра на корабле Его Католического Величества.

В испанской флотской иерархии бригадир соответствовал британскому коммодору.

– Я напишу ответ, – сказал Хорнблауэр. – Сэр Томас, пожалуйста, примите этого джентльмена. Идемте со мной, Джерард.

Отыскать бумагу и чернила в каюте корабля, приготовленного к бою, оказалось раздражающе непросто; еще больше раздражала необходимость составлять ответ на испанском, поскольку на письме плохая грамматика и ошибки всегда заметнее, чем в устной речи. По счастью, в послании бригадира нашлись почти все нужные слова и сложные конструкции.

Контр-адмирал лорд Хорнблауэр будет счастлив принять бригадира дона Луиса Арготе на своем флагмане в любое время, какое бригадир сочтет для себя удобным.

Предстояло еще отыскать воск, свечу и печать; в таких делах нельзя пренебрегать формальностями.

– Хорошо, – сказал Хорнблауэр, глядя на второй оттиск (первый получился неудачным). – Берите шлюпку, отправляйтесь на «Абидосскую невесту» и проверьте, не осталось ли там хереса, который Рамсботтом подавал за обедом.

Вслед за бригадиром, которого встретили со всеми положенными почестями, на борт поднялся еще один человек в эполетах и треуголке. Хорнблауэр поклонился, отдал честь и представился.

– Я взял на себя смелость пригласить с собой господина ван дер Мезена, капитана королевского флота Нидерландов, – сказал бригадир.

– С великим удовольствием приветствую капитана ван дер Мезена на борту, – ответил Хорнблауэр. – Быть может, господа соблаговолят спуститься в каюту? Очень сожалею, что там сейчас не очень удобно, однако, как вы видите, я проводил учения.

В кормовой части фрегата быстро поставили ширму, стол и стулья внесли обратно. Бригадир опасливо пригубил вино и тут же, приятно изумившись, сделал второй глоток. Несколько минут ушло на обязательный светский разговор – общим языком у всех троих был только испанский, – прежде чем бригадир перешел к цели своего визита:

– У вас прекрасный корабль, милорд. Весьма сожалею, что вижу его в компании пирата.

– Вы об «Абидосской невесте», сеньор?

– Разумеется, милорд.

– Вы назвали ее пиратским судном, сеньор?

– А как иначе вы ее назовете, милорд?

– Я жду вашего мнения, сеньор.

– Ее действия нуждаются в объяснении, милорд. Было захвачено и ограблено голландское судно. Это можно интерпретировать как акт пиратства. С другой стороны, можно сказать, что ее капитан действовал на основании так называемого патента от венесуэльских мятежников. В первом случае капитан ван дер Мезен арестует бриг как пиратский. Во втором случае это капер, и я арестую его как врага моей страны.

– Ни того ни другого определения суд не вынес, а до тех пор, господа, бриг будет в моих руках.

Перчатка была брошена. Хорнблауэр с каменным лицом встретил взгляды иностранцев. Одно он знал точно: ни британское правительство, ни британская общественность не простят ему малодушную сдачу «Абидосской невесты».

– Милорд, я заверил капитана ван дер Мезена, что поддержу его в любых действиях, какие он решит предпринять, и получил от него такое же заверение.

Голландец подтвердил его слова кивком и невразумительной фразой. Итак, двое против одного. Боя с двумя фрегатами «Клоринде» не выдержать.

– В таком случае, господа, искренне надеюсь, что вы одобрите принятое мною решение.

Это была самая вежливая форма отказа, какую он смог придумать.

– Трудно поверить, милорд, что вы распространяете защиту флота его величества на пиратов или на приватиров в конфликте, в котором его величество сохраняет нейтралитет.

– Вероятно, вы заметили, сеньор, что над «Абидосской невестой» развевается флаг его величества. Как флотский офицер вы понимаете, что я не позволю его спустить.

Это был ультиматум. Если расчет неверен, через десять минут будут стрелять пушки и палуба «Клоринды» обагрится кровью. Возможно, через десять минут он будет мертв. Испанец глянул на голландца, затем вновь на Хорнблауэра:

– Мы бы не желали прибегать к силовым мерам.

– Очень рад это слышать, сеньор. Ваши слова укрепляют меня в моем решении. Мы можем расстаться лучшими друзьями.

– Но…

Бригадир вовсе не намеревался сказать, что уступает. Слова задумывались как угрожающие, и то, как англичанин их истолковал, на миг лишило испанца дара речи.

– Я счастлив, что мы пришли к соглашению, господа, – сказал Хорнблауэр. – Быть может, выпьем за наших государей еще бокал хереса, сеньор, – если мне позволено воспользоваться случаем и выразить признательность вашей стране за этот восхитительный напиток?

Делая вид, будто считает их отказ от требований само собой разумеющимся, он давал им возможность не потерять лицо. Горький миг поражения остался позади раньше, чем они поняли, что противник обошел их с фланга. И вновь гости обменялись растерянными взглядами. Хорнблауэр воспользовался паузой, чтобы наполнить бокалы.

– За его католическое величество, сеньор. За его величество короля Нидерландов.

Он высоко поднял бокал. От этого тоста они отказаться не могли, хотя бригадир открывал и закрывал рот, силясь подобрать слова для своих чувств. Вежливость требовала, чтобы испанец ответил. Хорнблауэр ждал с бокалом в руке.

– За его британское величество.

Они выпили одновременно.

– Замечательный визит, господа, – сказал Хорнблауэр. – Еще бокал? Нет? Неужели вы отбываете так скоро? Впрочем, полагаю, у вас много спешных обязанностей.

Покуда фалрепные в белых перчатках выстраивались у входного порта, боцманматы заливисто дудели в свистки, а вся команда, по-прежнему у пушек, застыла по стойке смирно, Хорнблауэр смог наконец оглядеться по сторонам. Прими беседа более резкий поворот, этим фалрепным, боцманматам и канонирам угрожала бы смерть. Они заслужили его благодарность, о чем, разумеется, никогда не узнают. Пожимая руку бригадиру, он прямо высказал свои дальнейшие намерения.

– Благополучного плавания, сеньор. Надеюсь, что буду иметь удовольствие видеть вас вновь. Я возьму курс на Кингстон, как только задует береговой бриз.

Черту под историей подвело письмо Барбары, пришедшее несколько месяцев спустя.

«Мой самый любимый муж», – писала Барбара, как всегда, и, как всегда, он улыбнулся, читая эти слова. Письмо было на нескольких листах; первый содержал много для Хорнблауэра интересного, но к изложению светских сплетен Барбара перешла только на втором.

Вчера на банкете лорд-канцлер сидел по левую руку от меня. Он много рассказывал про «Абидосскую невесту» и, соответственно, к большой для меня радости, про моего дорогого мужа. Испанское и голландское правительства через своих послов заявили в Министерство иностранных дел протест. Оно уведомило их, что депеши получены, и пообещало ответить, когда прояснятся юридические аспекты происшествия. А за всю историю адмиралтейских законов, сказал лорд-канцлер, не было случая запутаннее. Страховщики утверждают, что ущерб не подлежит компенсации, так как был причинен по небрежности со стороны застрахованного (надеюсь, мой самый любимый, что правильно запомнила эти термины), ибо капитан «Гельмонда» не предпринял шагов для установления bona fide [71] «Абидосской невесты», а также со стороны голландского правительства, поскольку захват произошел в голландских территориальных водах вблизи Бонэйра. Голландцы с жаром отвергают и то, что допустили небрежность, и то, что захват произошел в их территориальных водах. Более того, собственно задержание и ограбление произошло в испанских территориальных водах. Бесконечные сложности проистекают из того, что ты нашел «Абидосскую невесту» брошенной, – знаешь ли ты, дражайший, что с юридической точки зрения важно, касался якорь грунта или нет? Так или иначе, никаких судебных действий пока не предпринимается, поскольку никто не знает, суд какой юрисдикции вправе рассматривать дело (надеюсь, дражайший, ты оценишь, что твоя жена все выслушала и запомнила трудные выражения). Принимая в расчет то и другое и кладя по четыре месяца на каждую поездку в Вест-Индию, чтобы собрать свидетельства на месте, а также учитывая представление контрдоказательств, возражение истца на заявление ответчика и последнее возражение ответчика, лорд-канцлер полагает, что дело поступит в палату лордов через тридцать семь лет, и, как заметил он, посмеиваясь, к этому времени наш интерес к вопросу заметно угаснет.

И это еще не все новости, дражайший. Одна из них опечалила бы меня несказанно, если бы не уверенность, что мой муж-адмирал будет счастлив. Беседуя сегодня за чаем с леди Эксмут (я так и вижу, как твои обожаемые глаза расширяются от ужаса при мысли, что женщинам известны такие секреты), я узнала, что Адмиралтейство чрезвычайно довольно позицией, которую ты занял по отношению к испанскому и голландскому флотскому командованию, – мой самый обожаемый, я очень рада, хотя никогда в тебе не сомневалась. Уже принято решение продлить срок твоих полномочий еще на год – и моя радость от сознания, что ты будешь доволен таким признанием твоих заслуг, почти… вполне скрашивает горечь при мысли, что наша разлука затянется еще на год.

Дражайший, ни одна женщина не могла бы любить тебя так, ни одна женщина не любила никакого мужчину так, как я люблю тебя – самого верного, самого отважного, самого умного… мне следует остановиться, потому что надо изложить еще новости.

А именно: правительство, как теперь обнаружилось, всегда благосклонно относилось к попыткам испанских колоний завоевать независимость и крайне отрицательно – к решению Испанской короны подавить их силами войск, присылаемых из Европы. Намекают, что другие державы, обеспокоенные движением к свободе, подумывали о военной помощи Испании в Южной Америке [72] . Победа под Карабобо, где бедный мистер Рамсботтом и его пушки сыграли столь важную роль, практически исключила возможность такого вмешательства. Важный государственный секрет (до того важный, что за чаем его упоминают шепотом): британский кабинет министров намерен заявить, что не допустит военной интервенции в Южной Америке. Есть основания думать, что в этом вопросе наше правительство согласно с американским; президент Монро готов объявить сходную доктрину, о чем сейчас ведутся переговоры. Так что мой дражайший муж снова в центре мировых событий, как всегда был и остается в центре самых нежных чувств его любящей жены.

Ураган

Было ровно пять утра, когда Хорнблауэр вошел в свой кабинет – летом светало рано, и можно было поработать в прохладе, пока не наступил полуденный зной. Джерард и Спендлав, его флаг-адъютант и секретарь, уже ждали – худо бы им пришлось, явись они позже адмирала. Оба вытянулись по струнке, но не щелкнули каблуками (за три года они уяснили, что главнокомандующего это раздражает) и выпалили: «Доброе утро, милорд!», «Доброе утро, милорд!» – словно два ствола охотничьего ружья.

Хорнблауэр в ответ буркнул что-то невразумительное; он еще не выпил утреннего кофе, иначе бы ответил приветливее.

Он сел за стол. Спендлав встал за плечом с кипой бумаг, Джерард приступил к утреннему рапорту:

– Погода ясная, милорд. Максимальный прилив сегодня в одиннадцать тридцать. За ночь никто не прибыл, утром с сигнальных станций ничего не видели. Никаких известий о пакетботе, милорд, и никаких известий о «Тритоне».

– Исчерпывающе негативный рапорт, – заметил Хорнблауэр.

Одна половина последней фразы полностью уравновешивала другую. «Тритон» должен был доставить его преемника, а Хорнблауэру не хотелось оставлять пост главнокомандующего. Вест-индский пакетбот вез его жену, которую он не видел последние три года и ждал с нетерпением. Она ехала сюда, чтобы совершить обратный путь вместе.

– Пакетбот ожидается со дня на день, милорд, – заметил Джерард успокаивающе.

– Ваше дело – сообщать мне то, чего я не знаю, мистер Джерард, – рявкнул Хорнблауэр. Бесило, что его утешают, как ребенка, а еще больше – что подчиненные считают его обычным человеком, способным волноваться о жене. Он глянул через плечо на секретаря. – Что там у вас, Спендлав?

Секретарь торопливо переложил листки. Адмиральский кофе должны были вот-вот принести, а некую бумагу не следовало показывать хотя бы до середины первой чашки.

– Отчет дока за период, предшествующий текущему, милорд.

– Вы не можете говорить «за прошлый месяц»? – спросил Хорнблауэр, принимая у него документ.

– Есть, милорд, – ответил Спендлав, страстно надеясь, что кофе принесут скоро.

– Тут что-нибудь есть? – осведомился Хорнблауэр, проглядывая листы.

– Ничего, требующего вашего особого внимания, милорд.

– Тогда зачем вы мне это даете? Что дальше?

– Уорент-офицерские патенты: канонир на «Клоринде», милорд, и купор в доке.

– Ваш кофе, милорд, – объявил Джерард. В его голосе явственно слышалось облегчение.

– Лучше поздно, чем никогда, – буркнул Хорнблауэр. – И бога ради, не суетитесь вокруг меня. Я сам себе налью.

Спендлав и Джерард только что расчистили место на столе, чтобы туда поставили поднос. Спендлав торопливо отдернул руку от кофейника.

– Черт, слишком горячо, – проворчал Хорнблауэр после первого глотка. – Всегда его приносят слишком горячим.

С прошлой недели действовал новый распорядок: кофе приносили, как только адмирал входил в кабинет, а не подавали заранее, поскольку он жаловался, что кофейник успевает остыть. Впрочем, ни Спендлав, ни Джерард не сочли разумным об этом напоминать.

– Приказы я подпишу, – сказал Хорнблауэр, – хотя в случае купора и не стоило бы. Его бочки годятся только в качестве птичьих клеток.

Спендлав присыпал песком мокрые чернила на подписи адмирала и забрал приказы. Хорнблауэр выпил еще глоток.

– Вот ваш отказ от приглашения Крайтонов, милорд. Он в третьем лице и не требует подписи.

Чуть раньше Хорнблауэр бы вопросил, какого черта ему показывают эту бумагу, совершенно позабыв про собственный постоянный приказ-инструкцию: ни один документ за его именем не отсылать, пока он не посмотрит. Однако два глотка кофе уже сделали свое дело.

– Очень хорошо, – сказал он, проглядывая бумагу и вновь поднося чашку к губам.

Спендлав, внимательно следивший, как убывает уровень жидкости, решил, что время пришло, и выложил на стол очередную бумагу:

– Письмо от сэра Томаса, милорд.

Хорнблауэр негромко застонал. Капитан сэр Томас Фелл отличался мелочным нравом, и письма от него всегда означали хлопоты – причем бессмысленные. Впрочем, сейчас случай был иной. Хорнблауэр через плечо обернулся к Спендлаву:

– Что там случилось?

– Случай довольно курьезный, насколько я слышал, милорд, – ответил секретарь.

Это было так называемое «письменное изложение обстоятельств дела»: капитан просил отдать под трибунал оркестранта морской пехоты Хаднатта за «сознательное и упорное неподчинение приказу». Такое обвинение, признанное судом, означало смерть либо порку, в сравнении с которой смерть покажется благом. Спендлав прекрасно знал, что адмирал ненавидит казни и экзекуции.

– Обвинения выдвинуты тамбурмажором, – произнес Хорнблауэр себе под нос.

Он хорошо знал тамбурмажора Кобба – по крайней мере, настолько хорошо, насколько позволяли обстоятельства. Как адмиралу и главнокомандующему Хорнблауэру полагался собственный оркестр, и управлял этим оркестром уорент-офицер Кобб. Перед каждой официальной церемонией, на которой должна была звучать музыка, Кобб являлся к Хорнблауэру за приказами, и тот с внимательным видом выслушивал предложения, а затем так же серьезно все их принимал. Он ни разу не сознался публично, что не может отличить одну ноту от другой; иногда, правда, ему удавалось различать мелодии по степени визгливости. Сейчас ему сделалось не по себе от мысли, что потребуются более глубокие познания.

– Что означает «курьезный случай», Спендлав?

– Боюсь, тут задеты творческие принципы, милорд.

Хорнблауэр наливал вторую чашку кофе, и Спендлав подумал, что от этого, возможно, зависит жизнь или смерть Хаднатта. Хорнблауэр в то же самое время досадовал, что вынужден полагаться на сплетни. Адмирал в своем великолепном уединении никогда – или почти никогда – не знает, что происходит среди его младших подчиненных.

– Вот как? Пошлите за тамбурмажором. Я его выслушаю.

– Есть, милорд.

Хорнблауэр получил необходимый намек и не собирался унижать себя расспросами, разве что беседа с тамбурмажором не даст полной ясности.

– А пока дайте мне те отчеты, я посмотрю, пока он не пришел.

Тамбурмажор Кобб заставил себя ждать, а когда появился, стало ясно, на что ушло это время. Мундир и панталоны были свежеотглажены, перевязь – идеально расправлена, пуговицы сверкали, эфес шпаги блестел, как серебряный. Кобб был исполинского роста, с исполинскими усами, и ступал так, что пол гудел под ногами. Остановившись перед столом, он громко щелкнул каблуками и вскинул руку в салюте, модном сейчас среди морских пехотинцев.

– Доброе утро, мистер Кобб, – произнес Хорнблауэр мягко. Слово «мистер», как и шпага, указывало, что благодаря уорент-офицерскому патенту Кобб – джентльмен, хоть и выслужился из нижних чинов.

– Доброе утро, милорд. – Даже говорил мистер Кобб так же напыщенно, как отдавал честь.

– Изложите ваши обвинения против этого оркестранта… Хаднатта.

– Э-э, милорд. – Кобб покосился на двух молодых офицеров.

– Оставьте нас с мистером Коббом наедине, – сказал Хорнблауэр.

Как только Джерард и Спендлав вышли, Хорнблауэр превратился в саму любезность:

– Прошу садиться, мистер Кобб. Можете не торопясь рассказать мне, что произошло.

– Спасибо, милорд.

– Я слушаю.

– Этот мальчишка Хаднатт, он болван, каких свет не видывал, милорд. Мне жаль, милорд, что так вышло, но он сам себя наказал.

– Вот как? Говорите, он болван?

– Полный идиот, милорд. Я не говорю, что он плохой музыкант. Он музыкант от Бога, милорд. Так на корнете никто играть не может, это правда. Корнет – новый инструмент, он в наших оркестрах всего год. Дуешь, как в трубу, но есть и поршни, милорд. А уж как он божественно играл!

Прошлое время явственно указывало, что в глазах Кобба Хаднатт уже покойник или калека, которому больше на корнете не играть.

– Он молод?

– Девятнадцать лет.

– И что он сделал?

– Это был бунт, милорд, открытый бунт, хоть я и обвиняю его всего лишь в неподчинении приказу.

Бунт по уставу означает смерть, неподчинение приказу – «смерть или меньшее наказание».

– Как это произошло?

– Ну, значит, милорд, дело было так. Мы репетировали новый марш, доставленный прошлым пакетботом, «Донделло» называется. Только корнет и барабаны, милорд. И звучало как-то не так. Я велел Хаднатту сыграть снова. Я ведь слышал, что он делал. Там куча си-бемолей, милорд, а он играл чистые си. Я спросил: «Ты что играешь?» – а он говорит, иначе будет слишком слащаво. Так и сказал, милорд. А в листах так и написано. «Дольче» там написано, а «дольче» значит «сладко», милорд.

– Знаю, – соврал Хорнблауэр.

– Тогда я сказал: «Играй снова, и чтоб были си-бемоли». А он говорит: «Не буду». А я говорю: «То есть как не будешь?» А потом говорю: «Даю тебе последний шанс, – хотя по закону не должен был так говорить, милорд, – это приказ, учти» – и задаю такт, а он снова играет си чистые. Я спрашиваю: «Ты слышал, я отдал тебе приказ», а он отвечает: «Да». Ну что мне оставалось делать, милорд? Я вызвал часовых, и его отвели на гауптвахту. А мне пришлось выдвинуть обвинения.

– Это произошло в присутствии оркестра?

– Да, милорд. Шестнадцати человек.

Сознательное неповиновение приказу. Перед свидетелями. И не важно, было их шесть, шестнадцать или шестьдесят. Суть в том, что все, кто находится под командованием Хорнблауэра, знают: дисциплина нарушена, военнослужащий ослушался приказа. Виновного надо повесить либо подвергнуть порке, после которой он если и выживет, то станет калекой. Это необходимо, иначе другие последуют его примеру. Хорнблауэр знал, что в его эскадре все спокойно, но знал и другое: недовольство может выплеснуться в любой момент. И все же… ослушание было несколько иное, чем если бы матрос, допустим, отказался в шторм проползти по рею. В таком случае Хорнблауэр, при всей своей ненависти к жестоким наказаниям, без колебаний отдал бы виновного под суд. А тут… «Творческие принципы», – сказал Спендлав. Хорнблауэр понятия не имел, чем си-бемоль отличается от си чистого, но смутно догадывался, что для кого-то это может быть важно. Наверное, такого рода приказ и впрямь оскорбляет тонкую душу музыканта.

– Полагаю, он был трезв? – внезапно спросил Хорнблауэр.

– Как вы и я, милорд.

Тут ему в голову пришла новая мысль.

– Не может ли быть, что в музыке была опечатка? – спросил он, мучительно заставляя себя думать о том, в чем ничего не смыслил.

– Что ж, милорд, такое случается. Но не мне решать, что опечатка, что нет. И хотя ноты он читает, я не знаю, учен ли он грамоте, а если и учен, может ли прочесть по-итальянски. А там было сказано «дольче», в официальной музыке, милорд.

В глазах Кобба это усугубляло вину, если ее можно было усугубить. Хаднатт не только ослушался приказа, но и выказал неуважение к письменной инструкции, высланной из Лондона уполномоченным лицом. Кобб – морской пехотинец в первую очередь и музыкант во вторую. Хаднатт, вероятно, прежде всего музыкант и лишь потом – морской пехотинец. Но, резко одернул себя Хорнблауэр, тем важнее осудить Хаднатта. Морской пехотинец должен быть морским пехотинцем – в первую, вторую и третью очередь. Если каждый из них начнет решать, кем ему быть, военная организация развалится, а его долг – сохранить военную организацию.

Хорнблауэр внимательно изучал лицо Кобба. Тот говорил правду, как ее понимает, не искажая фактов в угоду личной предвзятости или из-за давней вражды. Если даже его действия внушены завистью или природной жестокостью, он сам этого не осознает. Трибунал сочтет его надежным свидетелем. И пристальный взгляд адмирала он выдержал без смущения.

– Спасибо, мистер Кобб. Я рад, что вы так четко изложили факты. Пока этого довольно.

– Спасибо, милорд. – Кобб с поразительной смесью проворства и воинской подтянутости поднял из кресла свое грузное тело. Каблуки щелкнули, рука взметнулась в салюте; он четко развернулся и вышел, печатая шаг, словно по метроному.

Спендлав и Джерард, вернувшись в кабинет, застали Хорнблауэра смотрящим в одну точку, но тот мгновенно взял себя в руки. Нельзя показывать подчиненным, что заурядная административная история по-человечески тебя огорчила.

– Будьте любезны, мистер Спендлав, составьте ответ сэру Томасу и дайте мне на подпись. Только подтверждение, но добавьте, что трибунал не может быть созван прямо сейчас, поскольку на сегодня у меня нет нужного количества капитанов.

Кроме как в особых обстоятельствах, для трибунала требовалось по меньшей мере семь капитанов. Это означало, что время подумать еще есть.

– Оркестрант, как я понял, на гауптвахте, – продолжил Хорнблауэр. – Напомните мне заглянуть к нему, когда я сегодня пойду в док.

– Есть, милорд, – ответил Джерард, тщательно скрывая изумление, что адмирал намерен посетить морского пехотинца, арестованного за бунт.

Впрочем, Хорнблауэру не потребовалось делать большой крюк. Он медленно прошел через прекрасный сад Адмиралтейского дома. Главный садовник – одноногий матрос Эванс – торопливо распахнул калитку в пятнадцатифутовом частоколе, который защищал док от воров, а на этом отрезке еще и отделял от адмиралтейского сада. Эванс, держа шляпу в руке, притоптывал у калитки, его косичка подпрыгивала, а смуглое лицо сияло широкой улыбкой.

– Спасибо, Эванс, – сказал Хорнблауэр, проходя.

Гауптвахта стояла на отшибе, приземистое здание из бревен красного дерева, уложенных наискось, возможно, в несколько слоев, под кровлей из пальмовых листьев в ярд толщиной, – хотелось верить, что она, по крайней мере, сохраняет прохладу. Джерард побежал вперед (Хорнблауэр ухмыльнулся про себя, представив, как тому несладко бежать по такой жаре), чтобы найти дежурного офицера с ключом. Наконец замок открыли, и Хорнблауэр заглянул в темноту. Хаднатт при звуке поворачиваемого ключа вскочил и шагнул к свету. Стало видно, что он совсем мальчик: на небритых со вчерашнего дня щеках почти не было щетины. Из одежды на арестанте были одни подштанники, и дежурный офицер с досадой прищелкнул языком.

– Оденься немедленно! – рявкнул он, но Хорнблауэр его остановил:

– Не важно. У меня очень мало времени. Я хочу выслушать этого человека, почему он оказался под арестом. А вы отойдите, чтобы не слышать.

Адмиральский визит застал Хаднатта врасплох, но юноша, похоже, и всегда был немножко не от мира сего. Он моргал большими голубыми глазами и переминался от смущения, подергиваясь длинным худым телом.

– Что случилось? Расскажи мне, – сказал Хорнблауэр.

– Ну, сэр…

Историю пришлось вытягивать из него вопросами, но в конечном счете рассказ Кобба полностью подтвердился.

– Я не мог играть ту музыку, милорд, ни за что на свете.

Голубые глаза смотрели в какую-то неведомую даль за головой Хорнблауэра, возможно созерцая нечто, невидимое всем остальным.

– Очень глупо было ослушаться приказа.

– Да, сэр. Наверное, сэр.

Хаднатт говорил с сильным йоркширским акцентом, и в здешней тропической обстановке это звучало странно.

– Как случилось, что ты завербовался?

– Ради музыки, сэр.

Чтобы выудить историю целиком, потребовались еще вопросы. Полуголодный мальчик в йоркширской деревне. Кавалерийский полк, расквартированный там в последний год войны. Оркестр, ставший чудом для ребенка, который за свои десять лет слышал только бродячих дудочников. Всепоглощающая потребность в музыке, разбуженная этими звуками. Все деревенские ребятишки вертелись вокруг оркестрантов (рассказывая это, Хаднатт обезоруживающе улыбнулся), но он был самый настойчивый. Трубачи смеялись его детским замечаниям о музыке, но чем дальше – тем с большим сочувствием. Ему дали трубу, показали, как дудеть голосом, и были поражены результатом. После Ватерлоо полк вернулся, и мальчик еще два года продолжал обучение, хотя в эти голодные послевоенные времена ему следовало от зари до зари гонять птиц с полей и помогать по хозяйству.

Полк ушел, время оставалось голодным, мальчик немного подрос и взялся за плуг. Он по-прежнему мечтал о музыке, но труба стоила примерно половину годового заработка взрослого сельскохозяйственного рабочего. Затем наступил период безграничного счастья (вновь обезоруживающая улыбка): мальчик пристал к бродячей актерской труппе в качестве помощника на все руки и музыканта. Тогда-то он и научился читать ноты (хотя так и не освоил грамоту). Новая жизнь была такой же голодной, как и старая, охапка соломы в конюшне казалась роскошным ложем, ночью его кусали блохи, днем он шел за повозкой, стирая ноги в кровь. В конце концов юноша заболел, и актеры бросили его в Портсмуте. Здесь-то он и увидел вербовочный отряд, идущий по улице с оркестром. Как раз в это время в военной музыке начали использовать корнет-а-пистон. Так и случилось, что Хаднатта отправили в Вест-Индию, где тот попал в оркестр, возглавляемый тамбурмажором Коббом.

– Ясно, – сказал Хорнблауэр. И впрямь теперь он более или менее представлял картину.

Шесть месяцев в бродячем театре – плохая подготовка к службе в морской пехоте. Однако главной причиной беды стала любовь к музыке. Хорнблауэр вновь глянул на юношу, силясь придумать выход.

– Милорд! Милорд! – к нему торопливо шел Джерард. – Пакетбот сигналит! На мачте дозорной станции подняли флаг!

Пакетбот? Там на борту Барбара. Они не виделись три года, и последние три недели он ждал ее каждую минуту.

– Велите подать мой катер. Я сейчас приду.

Волнение от предстоящей встречи прогнало все мысли о Хаднатте. Хорнблауэр уже шагнул вслед за Джерардом, потом замер. Что можно сказать за две секунды человеку, ждущему трибунала? Что можно сказать, когда сам бурлишь от счастья, тому, кто сидит в клетке, словно зверь, словно бычок, обреченный на убой?

– До свидания, Хаднатт, – вот все, что он сумел выдавить.

Юноша остался стоять, и Хорнблауэр, выйдя наружу, услышал, как повернулся ключ.

Восемь весел разом вошли в синюю воду, катер заплясал на волнах, но, как ни налегали гребцы, Хорнблауэру все было недостаточно быстро. Вот и бриг: паруса обрасоплены так, чтобы поймать первые слабые порывы морского бриза. Белое пятнышко у фальшборта – Барбара машет платком. Катер подлетел к бригу, Хорнблауэр прыгнул на грот-руслень, и через мгновение она была в его объятиях. Они поцеловались, глянули друг на друга, поцеловались снова. Полуденное солнце заливало их жаркими лучами. Потом Барбара отступила на шаг и поправила ему галстук. Теперь он окончательно поверил, что они вместе, потому что она при встрече всегда первым делом поправляла ему галстук.

– Ты хорошо выглядишь, дорогой, – сказала она.

– Ты тоже!

После месяца в море ее щеки были золотистыми от загара. Барбара никогда не стремилась к модной бледности, отличающей знатную даму от гусятницы или молочницы. Они вновь счастливо рассмеялись, глядя друг другу в глаза, и еще раз поцеловались, затем Барбара отступила от мужа на шаг:

– Дорогой, это капитан Найветт. Он любезно заботился обо мне все плавание.

– Рад приветствовать вас на борту, милорд. – Найветт был невысокий седой крепыш. – Впрочем, полагаю, сегодня вы у нас ненадолго.

– Мы оба будем вашими пассажирами в обратном рейсе, – сказала Барбара.

– Если подоспеет моя смена, – уточнил Хорнблауэр. – «Тритон» еще не прибыл.

– Мы выйдем в море только через две недели, милорд, – ответил Найветт, – и, надеюсь, будем иметь удовольствие принять вас и ее милость на борт.

– Я тоже искренне надеюсь, – сказал Хорнблауэр. – А пока мы должны вас оставить. Прошу вас отобедать в Адмиралтейском доме, как только найдете время. Ты сможешь спуститься в катер, дорогая?

– Конечно.

– Джерард, оставайтесь на борту и проследите за багажом ее милости.

– Есть, милорд.

– Я даже не успела толком с вами поздороваться, мистер Джерард, – сказала Барбара, и Хорнблауэр повел ее к грот-русленю.

В платье Барбары не было каркаса из китового уса; она, как опытная путешественница, предусмотрела все. Хорнблауэр спрыгнул на кормовую банку. Рулевой рявкнул на гребцов, и все разом отвели глаза, чтобы не увидеть того, чего им видеть не следует. Джерард и Найветт спустили Барбару за борт, и ветер на миг взметнул нижние юбки, прежде чем Хорнблауэр поймал ее в объятия.

– Весла на воду!

Шлюпка понеслась по синей воде к пристани Адмиралтейского дома. Барбара с Хорнблауэром сидели на корме, держась за руки.

– Чудесно, дорогой, – сказала Барбара, вступив на пирс. – Жизнь главнокомандующего проходит в замечательно приятных местах.

Приятных, подумал Хорнблауэр, если забыть про желтую лихорадку, пиратов, международные кризисы и непокорных морских пехотинцев, ждущих трибунала. Впрочем, сейчас было не время о них упоминать. Одноногий Эванс встретил их с Барбарой на пирсе, и Хорнблауэр видел, что тот – ее раб с первой минуты знакомства и до конца жизни.

– Обязательно покажите мне сад, как только выдастся свободное время, – сказала она.

– Да, ваша милость. Конечно, ваша милость.

Они неспешно обошли дом; Хорнблауэр показал ей комнаты и представил офицеров. Дело это было щекотливое: Адмиралтейский дом жил по правилам, которые установило адмиралтейство, и Барбара не могла заменить что-нибудь из мебели или внести свои поправки в распорядок. Она здесь гость, а поскольку ей наверняка захочется многое усовершенствовать, ее ждет обидное разочарование.

– Хорошо, что я пробуду тут совсем недолго, – сказала она, еле заметно подмигнув. – Насколько недолго?

– Покуда не прибудет Рэнсом на «Тритоне», – ответил Хорнблауэр. – Учитывая, сколько сплетен ты почерпнула у леди Эксмут и других, дорогая, тебе бы следовало это знать.

– Да, но я так и не смогла разобраться. Когда заканчивается твой срок пребывания на посту?

– Он закончился вчера, но я буду сохранять командование до тех пор, пока официально не передам его Рэнсому. «Тритон» задерживается.

– А когда прибудет Рэнсом, то что?

– Он примет у меня пост и, разумеется, переедет в этот дом. Его превосходительство пригласил нас пожить до отплытия в губернаторской резиденции.

– Понятно. А если Рэнсом опоздает настолько, что мы не успеем на пакетбот?

– Тогда нам придется ждать следующего. Надеюсь, этого не будет. Иначе придется пережить некоторые неудобства.

– Резиденция губернатора настолько ужасна?

– Там вполне можно жить, дорогая. Но я думаю о Рэнсоме. Любому главнокомандующему неприятно терпеть рядом предшественника.

– Который, разумеется, критикует его действия. А ты станешь так поступать?

– Иначе я не был бы человеком.

– И я знаю, сколько в тебе человеческого, – сказала Барбара, протягивая к нему руки. В спальне, не на виду у офицеров и слуг, они смогли быть людьми несколько бесценных мгновений, прежде чем громкий стук возвестил о прибытии Джерарда и багажа. Вслед за Джерардом явился Спендлав с запиской для Барбары.

– Приветственное письмо от ее превосходительства, дорогой, – объяснила та, прочитав листок. – Нас зовут отобедать в семейном кругу.

– Вполне ожидаемо, – ответил Хорнблауэр и, убедившись, что Спендлав вышел, добавил: – Этого-то я и боялся.

Барбара заговорщицки улыбнулась, глядя ему в глаза.

– Время еще придет, – сказала она.

О стольком надо было поговорить, столькими новостями обменяться: все, написанное за эти три года в длинных-предлинных письмах, надо было пересказать в новых подробностях, а, кроме того, Барбара пять недель пробыла в море, отрезанная от всяких известий. На второй день, когда они обедали вдвоем, Хорнблауэр упомянул Хаднатта и коротко объяснил дело.

– Ты отдашь его под суд? – спросила Барбара.

– Вероятно. Когда смогу собрать трибунал.

– И каков будет вердикт?

– Виновен, разумеется.

– Я хотела сказать не «вердикт». Я имела в виду приговор. Что ему присудят?

Упомянув при Барбаре эту историю, Хорнблауэр дал ей право задавать подобные вопросы и даже высказывать мнения.

Он процитировал из «Свода законов военного времени», регулирующего его официальную жизнь на протяжении последних двадцати лет:

– «Лица, повинные в этом преступлении и признанные таковыми трибуналом, подлежат смерти либо меньшему наказанию, каковое трибунал найдет сообразным характеру и степени их вины».

– Ты же не всерьез? – Серые глаза Барбары расширились. – Смерти? Но ты сказал «либо меньшему наказанию». Что это?

– Прогон через строй эскадры. Пятьсот плетей.

– Пятьсот плетей? За си чистое вместо си-бемоль?

Именно этого и ждешь услышать от женщины.

– Дорогая, обвинение звучит иначе. Его обвиняют в сознательном неподчинении приказу.

– Но это такой пустяк!

– Дорогая, отказ подчиниться офицеру – не пустяк.

– Неужели ты запорешь человека до смерти только потому, что он отказался играть си-бемоль? Какой чудовищный метод сводить счеты!

– Речь не о сведении счетов, дорогая. Наказывают затем, чтобы другие не поддались соблазну ослушаться приказа.

Однако Барбара по-женски стояла на своем, несмотря на все доводы холодной логики.

– Если ты его повесишь – или, как я понимаю, выпорешь, – он уже не сыграет ни одного си-бемоля. Какая в этом польза?

– Польза для службы, дорогая…

Хорнблауэр защищал позицию, изъяны которой сам отлично сознавал, однако нападки Барбары заставили его с горячностью вступиться за любимую службу.

– Когда об этом услышат в Англии… – начала Барбара, и тут ей в голову пришла новая мысль. – Он ведь может подать апелляцию?

– В Англии мог бы. Но я главнокомандующий в иноземных водах, и мои решения не оспариваются.

Барбара, отрезвленная, глянула через стол на человека, который внезапно превратился из ее нежного и чуткого мужа в диктатора, властного над жизнью и смертью. Она понимала, что не может, не должна злоупотреблять положением жены, чтобы на него повлиять. Надо уступить – и не ради блага службы, а ради их семейного счастья.

– И скоро будет трибунал? – спросила она уже другим тоном.

– Как только я смогу найти судей. Задержка в дисциплинарных делах лишает их смысла. Если матрос взбунтовался в понедельник, его надо осудить во вторник и повесить в среду. Однако сейчас нет нужного числа капитанов. Когда прибудет Рэнсом, с капитаном «Тритона» нужное количество наберется, но я уже передам пост. А если раньше вернется «Флора», которую я отправил к побережью Мексиканского залива, то решать буду я.

– Понятно, – сказала Барбара, не отрывая взгляда от его лица. Еще до того, как Хорнблауэр заговорил, она поняла, что эти слова как-то смягчат его прежнюю суровость.

– Естественно, я еще не принял решения, дорогая. Есть и другие возможности, которые я рассматриваю.

– Да? – еле выдохнула она.

– Утверждение приговора будет моим последним действием на посту главнокомандующего. Это дает предлог… основание. Я могу помиловать осужденного в благодарность за отличное поведение эскадры.

– Понятно, дорогой. А если Рэнсом на «Тритоне» прибудет раньше?

– Тогда я ничего не смогу сделать. Разве что…

– Да?

– Я могу посоветовать Рэнсому, чтобы тот начал свое командование с акта милосердия.

– А он согласится?

– Я очень плохо знаю Рэнсома, дорогая. Просто не могу тебе ответить.

Барбара открыла было рот, собираясь спросить: «Будет для него си-бемоль важнее человеческой жизни?» – но вовремя себя одернула и произнесла то, что хотела сказать не меньше:

– Я люблю тебя, милый.

И вновь их взгляды встретились. Любовь на мгновение заслонила от Хорнблауэра все. Он прекрасно знал, что его слова про дисциплину и пример Барбару не убедили; женщина, вынужденная против воли признать доводы оппонента, остается при своем мнении (мужчинам это тоже свойственно, но в чуть меньшей мере). Однако Барбара этого не сказала. Она сказала нечто другое – как всегда, более подходящее случаю. И ни интонацией, ни легчайшим движением бровей не намекнула, что он начисто лишен музыкального слуха. Женщина менее благородная непременно пустила бы в ход этот аргумент. Она знала о его музыкальной глухоте, и он знал, что она знает, и она знала, что он знает, и так до бесконечности, но ему ни разу не пришлось сознаться в своем изъяне. И он ее любил.

На следующий день Хорнблауэр напомнил себе, что у главнокомандующего, даже если он ждет смены и к нему приехала жена, остается много обязанностей. Барбара проводила его до границы сада – еще одна маленькая семейная радость. По неудачному совпадению Эванс открыл калитку в то самое время, когда по другую сторону Хаднатта вывели на прогулку. Он ходил взад-вперед в строю морских пехотинцев под командованием капрала. Часовые были в парадных мундирах, с примкнутыми штыками; арестант, как и положено, с непокрытой головой.

– Эскорт, стой! – рявкнул капрал при виде главнокомандующего. – Ружья на караул!

Хорнблауэр ответил на приветствие и повернулся к жене.

– Эскорт, на плечо-о! – проорал капрал так, будто часовые – в дальней стороне дока, а не в двух футах от него.

– Это и есть тот оркестрант, Хаднатт? – спросила Барбара.

– Да, – ответил Хорнблауэр.

– Эскорт! Направо! Шагом марш! – скомандовал капрал.

Строй двинулся дальше. Барбара смотрела вслед отряду. Она не стала пялиться на человека, ждущего трибунала, но разглядывала Хаднатта теперь, когда он был к ней спиной и не знал о ее любопытстве. Ладный мундир не до конца скрывал его юношескую долговязость; соломенные волосы блестели на солнце.

– Он совсем еще мальчик, – сказала Барбара.

Еще один несущественный факт, если она думала поспорить с мужем о его долге. Приказы надо исполнять, семнадцать тебе лет или семьдесят.

– Ты права, дорогая, – ответил Хорнблауэр.

Затем он поцеловал подставленную Барбарой щеку, не зная точно, может ли адмирал в парадном мундире целовать жену в присутствии подчиненных (впрочем, у Барбары явно сомнений не было), а она осталась с Эвансом у калитки, поглядывая на прелестный сад по одну сторону частокола и оживленный док – по другую.

Приезд жены, кроме счастья, принес и дополнительные обязанности. В следующие два-три дня пришлось сделать множество визитов: ямайское общество торопилось воспользоваться недолгим пребыванием адмиральской супруги – одной из знатнейших дам Англии. Хорнблауэру, горько сожалевшему о скором уходе с поста, это немного напоминало балы, на которых французские аристократы веселились в ожидании ареста и гильотины, однако Барбаре все нравилось, может быть, потому, что она провела пять скучных недель в море и скоро должна была вновь отправиться в столь же долгое плавание.

– Ты много танцевала с молодым Боннером, дорогая, – заметил он ей, когда они вернулись домой после приема у губернатора.

– Он прекрасно танцует, – ответила Барбара.

– Он довольно темная личность. Ничего, конечно, не доказано, но подозрений много: контрабанда, работорговля и тому подобное.

– Его приглашает губернатор.

– Как я говорил, ничего не доказано. Но мне в моем официальном качестве приходилось интересоваться деятельностью его рыбачьих судов. Возможно, ты обнаружишь, что танцевала с преступником.

– Преступники занятнее военных секретарей, – улыбнулась Барбара.

Хорнблауэра изумляло, сколько у нее сил. Наутро после утомительного приема она отправлялась кататься верхом. По счастью, от молодых людей, готовых охранять леди Хорнблауэр на прогулке, отбою не было; сам он лошадей не любил, да и в любом случае не нашел бы времени за более важными делами. Ему даже забавно было наблюдать то нескрываемое восхищение, с которым к ней относились все – от губернатора до садовника Эванса.

Барбара как раз была на утренней верховой прогулке, когда в Адмиралтейский дом явился посыльный.

– Сообщение от капитана, милорд. «Тритон» сигналит. Он идет с попутным ветром.

Хорнблауэр мгновение смотрел в одну точку. Он весь последний месяц ждал этого известия с минуты на минуту и все равно оказался не вполне готов.

– Очень хорошо. Мои приветствия капитану, и я сейчас спущусь.

Итак, три года на посту главнокомандующего позади. Рэнсом заступит на его место, возможно, прямо сегодня, самое позднее – завтра, а он перейдет на половинное жалованье и отправится домой. Непоследовательная череда мыслей проносилась в его голове: маленький Ричард скоро уедет в Итон. Морозная зима в Смолбридже. Надо проверить последние отчеты. Только на пути к пристани Хорнблауэр вспомнил, что дело Хаднатта теперь не его забота.

«Тритон» не нес адмиральского флага, поскольку Рэнсом еще официально не принял командования; салют, которым его встретили, лишь подтверждал, что фрегат присоединился к Вест-Индской эскадре. Рэнсом оказался плотным здоровяком с модными сейчас бакенбардами, больше седыми, чем черными. Орден Бани третьей степени выглядел незначительным рядом с Хорнблауэровым Большим крестом. Вероятно, Рэнсом мог рассчитывать на рыцарство, если успешно завершит свой срок на посту главнокомандующего. Он представил своего капитана, Коулмена, с которым Хорнблауэр был хорошо знаком прежде, и внимательно выслушал рассказ о текущей организации эскадры и планах на будущее.

– Я приму командование завтра, – объявил Рэнсом.

– Тогда будет время подготовить полный церемониал, – сказал Хорнблауэр. – В таком случае, сэр, не согласитесь ли вы провести ночь в резиденции губернатора? Насколько я знаю, там вас ждут, если вы сочтете это удобным.

– Незачем переезжать дважды. Я проведу эту ночь на борту.

– Разумеется, завтра Адмиралтейский дом будет готов вас принять. Не окажете ли вы нам честь, отобедав у нас сегодня? Быть может, я смогу что-нибудь рассказать о сегодняшнем положении дел.

Рэнсом глянул на Хорнблауэра с явным подозрением, что предшественник попытается навязать ему свою политику. Однако предложение, очевидно, было разумным.

– С превеликим удовольствием. Благодарю вас, милорд.

Хорнблауэр постарался тактично развеять опасения:

– Пакетбот, на котором мы с женой отбудем в Англию, сейчас готовится к рейсу. Он выйдет в море через несколько дней, сэр.

– Очень хорошо, милорд, – ответил Рэнсом.

– В таком случае я еще раз поздравляю вас с прибытием и откланиваюсь. Удобно ли вам будет пообедать в четыре часа, или назначить другое время?

– Четыре часа меня более чем устроят.

Король умер, да здравствует король, подумал Хорнблауэр. Завтра его сменят, он станет обычным офицером на половинном жалованье. Все великолепие его должности перейдет к Рэнсому. Мысль эта немного раздражала, а вот что раздражало куда сильнее – воспоминание о том, как он рассыпался перед Рэнсомом в любезностях. Право слово, тот мог бы отвечать поучтивее! Рассказывая Барбаре о встрече, Хорнблауэр почти не скрывал своих чувств и резко умолк, когда она с легкой улыбкой приподняла бровь:

– Ты очаровательно наивен, дражайший. Неужели тебе не приходит в голову никаких объяснений?

– Боюсь, что нет.

Барбара подошла ближе и заглянула ему в лицо:

– Немудрено, что я тебя люблю. Как ты не понимаешь, что трудно сменить на посту Хорнблауэра? За эти три года ты добился невероятных успехов. Ты задал стандарт, до которого заурядному Рэнсому не дотянуть. Он завидует – и не умеет этого скрыть.

– Нет, не могу поверить, – сказал Хорнблауэр.

– Вот поэтому я тебя и люблю, что не можешь поверить. Я бы повторила это еще сто раз, но я должна идти наряжаться в лучшее платье, чтобы завоевать сердце адмирала Рэнсома.

Рэнсом был дороден и представителен. В присутствии Барбары он держался менее сухо, хотя трудно сказать, что сыграло главную роль: ее обаяние или ее вес в политических кругах. Хорнблауэр подозревал, что второе. Он подливал гостю вино и между делом ронял замечания касательно обстановки в Вест-Индии; Рэнсом с жадностью ловил каждую фразу, мысленно улыбаясь, что хозяин по неосторожности выбалтывает ценные сведения. И тем не менее обед проходил не слишком успешно. В атмосфере чувствовалась некоторая скованность.

Ближе к концу обеда он поймал на себе взгляд Барбары – быстрый, такой, что Рэнсом его заметить не мог, а Хорнблауэр заметил. Барбара напоминала кое о чем для себя важном.

– Ах да, тут еще предстоит трибунал, – сказал он, выждав, когда разговор примет подходящий оборот, затем небрежным тоном изложил обстоятельства.

Все это время Барбара пристально наблюдала за Рэнсомом; неизвестно, заметил ли тот, но Хорнблауэр заметил.

– Неоднократное и сознательное неподчинение законному приказу, – повторил Рэнсом слова Хорнблауэра. – Его могли бы обвинить в мятеже.

– Могли бы, – согласился Хорнблауэр. – Но случай довольно курьезный. Я рад, что решение принимать вам, а не мне.

– На мой взгляд, свидетельства вполне неопровержимые.

– На мой – тоже. – Хорнблауэр заставил себя улыбнуться. Он телепатически ощущал напряженный интерес Барбары. – Однако обстоятельства весьма необычны.

Каменное выражение Рэнсома подсказало, что надо остановиться, но, поскольку здесь была Барбара, Хорнблауэр продолжил без всякой надежды:

– Если бы трибунал состоялся в период моего командования, я мог бы – хотя, конечно, еще не принял окончательного решения – смягчить приговор, дабы отметить этим отличное поведение эскадры.

– Вот как? – спросил Рэнсом тоном величайшего безразличия. И тем не менее Хорнблауэр предпринял последний шаг:

– Мне подумалось, что для вас это был бы удобный случай начать с акта милосердия.

– Это я буду решать сам.

– Разумеется, – согласился Хорнблауэр.

– И я не вижу причин совершать такой шаг, который даст повод ждать от меня поблажек. Я не могу с самого начала вызвать разброд в эскадре.

– Разумеется, – повторил Хорнблауэр. Он понимал, что новые доводы ничего не дадут и лучше уж отступиться учтиво. – Вы в данном вопросе – единственный, а следовательно, лучший судья.

– Я оставлю вас за вином, джентльмены, – внезапно сказала Барбара. Хорнблауэр, подняв глаза, успел заметить, как ее застывшее выражение сменяется такой знакомой улыбкой. – Я прощаюсь с вами, адмирал, и обещаю сделать все – насколько позволяет флотский регламент, – чтобы завтра дом достался вам в наилучшем виде. Надеюсь, вам здесь будет удобно.

Мужчины встали.

– Благодарю вас, – сказал Рэнсом.

– Доброй ночи, дорогой, – проговорила Барбара, обращаясь к Хорнблауэру. Тот чувствовал, что улыбка ее – не настоящая и что расстроена она всерьез.

Барбара вышла, и Хорнблауэр придвинул гостю портвейн. Тот явно не торопился уходить. Решительно дав понять, что не потерпит советов, и утвердив свой авторитет, Рэнсом теперь не прочь был выслушать любые полезные сведения, а также прикончить одну бутылку портвейна и начать другую.

В спальню Хорнблауэр вошел уже глубокой ночью – на цыпочках, без свечи, чтобы не потревожить Барбару. Он глянул в темноте на вторую кровать (флотский распорядок не предполагал двуспальных кроватей) и ничего не увидел за москитной сеткой. Это его порадовало. Хорошо, что Барбара спит, иначе бы она непременно заговорила о Хаднатте.

На следующее утро тоже было не до разговоров. Проснувшись, Хорнблауэр сразу отправился в гардеробную, где надел лучший парадный мундир со звездой, а оттуда – на церемонию передачи командования. Как офицер, сдающий полномочия, он первым поднялся на шканцы «Клоринды» и встал у правого борта. За ним выстроился его штаб. Капитан Томас Фелл встретил Хорнблауэра и тут же занялся другими прибывающими офицерами. Оркестр морской пехоты – без Хаднатта – на полуюте играл отрывки из маршей, боцманские дудки безостановочно приветствовали все новых гостей, солнце сияло, как будто это самый обычный день. Затем наступила драматическая пауза. После нее оркестр заиграл вновь, грянули барабаны, запели трубы, и Рэнсом, сопровождаемый офицерами, поднялся на борт и прошел на левую сторону шканцев. Фелл остановился перед Хорнблауэром и отдал честь:

– Команда построена, милорд.

– Спасибо, сэр Томас.

Спендлав вложил в руку Хорнблауэру бумагу, и тот шагнул вперед:

– Приказ членов Адмиралтейского совета, действующих по поручению лорда верховного адмирала, мне, Горацио, лорду Хорнблауэру, рыцарю Большого креста досточтимого ордена Бани, контр-адмиралу Красной эскадры…

Ему и впрямь потребовалось серьезное усилие, чтобы голос не дрожал, чтобы читать суровым будничным тоном.

Наконец он сложил бумагу и отдал последний приказ:

– Сэр Томас, пожалуйста, спустите мой флаг.

– Есть, милорд.

Под первый из тринадцати пушечных выстрелов красный вымпел медленно пополз с бизань-мачты. Долгий-долгий спуск – шестьдесят секунд на тринадцать выстрелов, – а когда он закончился, Хорнблауэр стал беднее на сорок девять фунтов, три шиллинга и шесть пенсов в месяц. Рэнсом, с бумагой в руке, вышел вперед и зачитал приказы членов Адмиралтейского совета ему, Генри Рэнсому, кавалеру ордена Бани третьей степени, контр-адмиралу Синей эскадры.

– Поднимите мой флаг, сэр Томас.

– Есть, сэр.

Покуда синий вымпел полз вверх, на корабле стояла полная тишина; но как только он заплескал на вершине мачты, грянул салют и заиграл оркестр. С последним выстрелом Рэнсом официально стал главнокомандующим кораблями и судами его величества в вест-индских водах. Еще фанфары, и Хорнблауэр, шагнув вперед, отдал честь новому главнокомандующему.

– Прошу дозволения оставить корабль, сэр.

– Дозволяю.

Барабанная дробь, трубы, боцманские дудки, и Хорнблауэр спустился в шлюпку. Быть может, он поддался сентиментальности, быть может, жалел себя, но, так или иначе, его быстро отвлекли.

– Милорд, – сказал Спендлав.

– Да?

– Тот арестант, Хаднатт, музыкант морской пехоты…

– Что с ним?

– Он сбежал. Сегодня ночью.

Это означало, что участь Хаднатта решена. Ничто не может его спасти. Ямайка – остров, к тому же не очень большой. За сведения о любом беглом преступнике назначена награда в десять фунтов, а на Ямайке, даже больше чем в Англии, десять фунтов – состояние. Годовое жалованье подмастерья; сумма, которую раб не увидит за всю жизнь. Дезертир – европеец в мундире – сразу привлечет внимание, а награда гарантирует, что на него донесут, как уже не раз случалось в прошлые годы. Хаднатта схватят, а к прежним обвинениям прибавятся новые. Побег. Дезертирство. Ущерб казенному имуществу. Ущерб военной форме. Вероятно, его повесят. Либо прогонят через строй эскадры, что означает смерть под плетьми. Хаднатт – покойник, и о его музыкальном таланте можно забыть.

Погруженный в эти мрачные мысли, Хорнблауэр выбрался из шлюпки на пирс, где ждала губернаторская карета (его прежний экипаж отошел к Рэнсому вместе с постом главнокомандующего), и так же молча тронулся в сторону губернаторской резиденции. Однако не успели они проехать и мили, как им навстречу попалась веселая кавалькада. Первым делом Хорнблауэр увидел Барбару – он узнал бы ее в любой толпе, даже не сиди она на белой лошади. Барбара ехала между его превосходительством и леди Хупер, все трое оживленно беседовали. За ними следовали адъютанты и гражданские, а замыкал колонну помощник начальника военной полиции с двумя солдатами.

– Ха! Хорнблауэр! – воскликнул губернатор, натягивая поводья. – Гляжу, ваша церемония закончилась быстрее, чем я ждал.

– Доброе утро, сэр, – ответил Хорнблауэр. – Ваш слуга, мэм.

Затем он улыбнулся Барбаре, как улыбался всегда, насколько бы ни был подавлен. Под охотничьей вуалью ее улыбка была едва различима.

– Присоединяйтесь к нашей охоте. Кто-нибудь из моих адъютантов уступит вам лошадь, – сказал губернатор и тут же, вглядевшись, добавил: – Хотя нет, вы в шелковых чулках. Можете ехать за нами в экипаже, словно вы дама в деликатном положении! Словно французская королева, черт побери! Эй, кучер, поворачивай!

– На кого вы охотитесь, сэр? – спросил Хорнблауэр немного ошарашенно.

– Да на вашего дезертира! Думаю, будет потеха, – ответил Хупер.

Значит, они охотятся на человека, самую серьезную дичь. Однако Хаднатт, рассеянный мечтатель Хаднатт – слишком легкая добыча. Среди всадников было двое цветных слуг, каждый со сворой бладхаундов – бурых и черных, – огромных, свирепых ищеек. Хорнблауэр не хотел иметь ничего общего с этой охотой. Ему казалось, что он видит кошмарный сон и не может проснуться. И Барбара рядом с другими охотниками… ужасно. У ворот дока, перед частоколом, кортеж остановился.

– Вот гауптвахта, – сказал помощник начальника военной полиции, указывая. – Вы видите дыру в крыше, сэр.

Часть пальмовых листьев была разобрана. Очевидно, гауптвахту и не стремились сделать особо прочной, – чтобы из нее сбежать, требовалось еще и перелезть через пятнадцатифутовый частокол, и даже того, кто совершит этот подвиг, ждала скорая поимка.

– Вперед! – скомандовал помощник начальника военной полиции.

Он, солдаты и слуги с ищейками рысью въехали в док и спешились. Собак впустили в здание гауптвахты, где они, надо думать, обнюхали постель арестанта. Через некоторое время собаки появились вновь и начали обнюхивать землю подле лачуги с той стороны, где в крыше была дыра. Почти сразу они взяли след и рванули так, что псари еле успели снова вскочить на лошадей. Однако след уперся в частокол. Собаки бросались на него, капая от волнения слюной.

– Обведите их кругом! – крикнул губернатор, затем повернулся к Хорнблауэру. – Ваш дезертир – морской пехотинец, верно? Да на этот частокол не каждый матрос вскарабкается!

Видимо, Хаднатт перелез через частокол в состоянии аффекта – мечтатели иногда в чем-то сродни сумасшедшим.

Ищеек провели в ворота, они мгновенно вновь взяли след и понеслись по дороге.

– За мной! – крикнул губернатор, пришпоривая лошадь.

Итак, Хаднатт перебрался через пятнадцатифутовый частокол; он явный безумец. Кавалькада ускакала вперед. Кучер гнал лошадей по неровной дороге, карета прыгала на ухабах, так что Хорнблауэра бросало на сидящего рядом Джерарда, а иногда и на Спендлава впереди. Они мчали к полям и Блу-маунтинс вдали. Всадники перешли на рысь, кучер последовал их примеру, трясти стало чуть меньше.

– Запах, видимо, еще свежий, милорд. – Джерард, подавшись вперед, во все глаза смотрел на ищеек, рвущихся с поводков.

– Хотя по дороге уже прошло или проехало много народа, – заметил Спендлав.

– Они сворачивают! – воскликнул Джерард.

Экипаж обогнул поворот дороги, и стало видно, что всадники свернули на широкий проселок между полями сахарного тростника. Кучер смело двинулся за ними, но мили через две тряской езды осадил лошадей.

– Приехали, Хорнблауэр, – сказал губернатор. – Дальше брод через реку Хоуп.

Кавалькада остановилась на отдых у самой кромки воды. Барбара помахала мужу рукой.

– По ту сторону следа нет, – пояснил губернатор и крикнул людям с собаками: – Ищите вдоль реки, вверх и вниз по течению! По обоим берегам!

Помощник начальника военной полиции отсалютовал, принимая приказ к исполнению.

– Ваш арестант знал, что его будут искать с собаками, – заметил губернатор. – Но где-нибудь дальше он из реки вылез, и там гончие снова возьмут след.

Барбара подъехала к экипажу и приподняла вуаль.

– Доброе утро, дорогой, – сказала она.

– Доброе утро, – ответил Хорнблауэр.

Трудно было бы сказать что-нибудь иное, даже если бы их мысли не угнетали события последнего часа-двух. И Барбара явно устала от долгой скачки: лицо ее заострилось, улыбка была вымученной. Хорнблауэр подумал, что для нее охота – такая же мука, как для него. И она наверняка утомилась еще раньше; скорее всего, по-женски не смогла оставить переезд на усмотрение флота, который такие задачи выполнял тысячи раз, постаралась за всем приглядеть сама и, конечно, выбилась из сил.

– Садись в карету, дорогая, – сказал он. – Джерард возьмет твою лошадь.

– Мистер Джерард в шелковых чулках точно как и ты, дорогой, – ответила Барбара, улыбаясь, несмотря на усталость. – И в любом случае я слишком уважаю его достоинство, чтобы позволить ему ехать в дамском седле.

– Мой грум поведет вашу лошадь, леди Хорнблауэр, – вмешался губернатор. – Сдается мне, охота складывается не слишком удачно.

Хорнблауэр выбрался из экипажа, помог Барбаре соскользнуть с дамского седла и усадил ее на заднее сиденье. Спендлав и Джерард, выскочившие следом за ним, мгновение смущенно медлили, затем сели спиной к лошадям.

– Ищейки уже должны были бы взять след, – сказал губернатор. Сейчас четыре бладхаунда бегали вдоль берега, довольно далеко от брода. – Не мог он взобраться на дерево?

Хорнблауэр знал, что человек бывает хитрее лисы, но никак не ждал, что таким окажется Хаднатт.

– Нигде и намека на след, ваше превосходительство, – сообщил помощник начальника военной полиции, подъезжая рысью.

– Ну что ж, едем домой. Охота не задалась. Если позволите, леди Хорнблауэр, мы двинемся впереди.

– Увидимся в доме, дорогая леди Хорнблауэр, – подхватила леди Хупер.

Карета повернула и запрыгала по дороге вслед за всадниками.

– Боюсь, дорогая, у тебя было утомительное утро, – сказал Хорнблауэр. В присутствии флаг-адъютанта и секретаря он должен был соблюдать некоторую официальность.

– Ничуть, дорогой, спасибо, – ответила Барбара, поворачиваясь к нему. – Надеюсь, церемония прошла успешно?

– Волне, спасибо. Рэнсом…

Хорнблауэр на ходу заменил готовую сорваться фразу на более приемлемую. То, что он мог бы сказать Барбаре с глазу на глаз, не следовало говорить в присутствии штабных офицеров.

Карета тряслась по дороге, из-за жары разговор тек с трудом. Прошло довольно много времени, прежде чем они въехали в ворота губернаторской резиденции (Хорнблауэр отсалютовал в ответ на приветствие часовых) и остановились перед парадным входом. Их ждали адъютанты, дворецкий и горничные, однако Барбара уже с утра всем озаботилась, так что в огромной спальне и гардеробной вещи Хорнблауэра были размещены рядом с ее вещами.

– Наконец-то одни, – улыбнулась она. – Теперь можно мечтать о Смолбридже.

Так и было. Начинался долгий переходный период. Хорнблауэр, как всякий моряк, хорошо знал эти дни или недели между одной жизнью и другой. Он уже не главнокомандующий, и теперь еще долго терпеть, прежде чем он хотя бы станет хозяином дома. Сейчас в первую очередь требовалось помыться; рубашка под суконным мундиром насквозь промокла от пота и липла к ребрам. Вероятно, ему уже никогда не мыться под помпой на морском ветру. С другой стороны, теперь можно больше не надевать мундир – по крайней мере, пока они на Ямайке.

На исходе этого дня Барбара обратилась к нему с просьбой:

– Дорогой, ты не мог бы дать мне денег?

– Конечно, – ответил Хорнблауэр, ощущая неловкость, над которой большинство мужчин просто бы посмеялось. У Барбары до замужества было большое состояние, которым теперь распоряжался он; и когда ей приходилось просить деньги, ему делалось стыдно. Нелепое чувство, разумеется. Женщины не распоряжаются деньгами, если не считать мелких сумм на хозяйство. Они не могут выписать чек или совершить сделку – что правильно, учитывая, насколько женщины глупы. Исключая, быть может, Барбару. Дело мужа – следить за финансами и выделять жене разумную долю средств.

– Сколько тебе нужно, дорогая?

– Двести фунтов.

Двести фунтов! Двести фунтов? Это меняло дело. Двести фунтов – состояние. Зачем Барбаре двести фунтов здесь, на Ямайке? На всем острове не сыщется платья или пары перчаток, которые ей захотелось бы купить. Разве что какие-нибудь памятные вещицы. Самый роскошный черепаховый гарнитур стоит пять фунтов. Двести фунтов? Перед отъездом она захочет сделать подарки горничным, но это пять шиллингов, самое большее полгинеи каждой.

– Двести фунтов? – переспросил он вслух.

– Да, дорогой, пожалуйста.

– Разумеется, чаевые дворецкому и лакеям заплачу я, – сказал Хорнблауэр, все еще силясь понять, зачем ей такая ошеломляющая сумма.

– Конечно, дорогой, но мне нужны деньги на некоторые другие цели.

– Но это очень много.

– Думаю, мы можем себе столько позволить. Пожалуйста, дорогой…

– Конечно-конечно, – торопливо ответил Хорнблауэр.

Он не мог допустить, чтобы Барбара его умоляла. Все, что у него есть, – ее. Ему всегда нравилось угадывать ее желания, предупреждать любые просьбы, чтобы их не пришлось произносить вслух. Чудовищно, что Барбара, утонченная Барбара вынуждена унижать себя и просить о чем-то его, недостойного.

– Я напишу поручение Саммерсу. Он корреспондент Куттса в Кингстоне.

– Спасибо, дорогой, – сказала Барбара.

И все же, вручая ей чек, Хорнблауэр не удержался и добавил: «Ты ведь будешь осторожна, дорогая? Двести фунтов, ассигнациями или золотом…» – но тут же сбился на невнятное бормотание. Он не хотел ничего выпытывать. Не хотел распространять на Барбару ту отеческую власть, какую дают мужу закон и обычай. И тут ему пришло в голову возможное объяснение. Леди Хупер – опытная картежница. Возможно, Барбара много ей проиграла. Что ж, в таком случае тревожиться не о чем. Барбара хладнокровна и прекрасно играет. Она все вернет. В любом случае она не из тех, для кого карты – болезненная страсть. По пути домой надо будет немного потренировать ее в пикет. У Барбары всего один недостаток: если ее рука вторая, она сносит не очень внимательно. Можно будет ненавязчиво дать ей несколько советов. И как приятно было сознавать, что Барбара не смогла сознаться в проигрыше мужу, известному блистательной игрой. Мысль, что она все-таки не лишена человеческих слабостей, придавала дополнительный вкус глубочайшему уважению, которое он к ней питал, как горчица придает дополнительный вкус ростбифу. Хорнблауэр знал, что не бывает любви без уважения, но и легкая доля иронии почти так же необходима.

– Ты лучший человек в мире, – сказала Барбара, и Хорнблауэр осознал, что последние несколько секунд она не отрываясь смотрела ему в лицо.

– И самый счастливый, когда слышу от тебя такие слова, – ответил он с искренностью, в которой никто бы не усомнился. И тут они разом вспомнили, что находятся в чужом доме. Это немного отрезвило обоих.

– Но мы будем самыми осуждаемыми людьми на Ямайке, если заставим их превосходительства дожидаться обеда.

Они всего лишь гости, докучные нахлебники у тех, кто по-прежнему живет официальной жизнью, думал Хорнблауэр за обеденным столом, где почетное место занимал новый главнокомандующий. Он вспомнил византийского полководца, слепого и опозоренного, просящего милостыню на рыночной площади, и чуть было не сказал: «Подайте обол Велизарию», когда губернатор повернулся, чтобы включить его в разговор.

– Вашего морского пехотинца так и не поймали.

– Он уже не мой, сэр, – рассмеялся Хорнблауэр. – Теперь это морской пехотинец адмирала Рэнсома.

– Насколько я понимаю, сомнений, что он будет пойман, нет, – сказал Рэнсом.

– За время моего пребывания на посту еще ни один дезертир не скрылся, – объявил Хупер.

– Весьма обнадеживающе, – был ответ Рэнсома.

Хорнблауэр покосился на Барбару. Она продолжала есть с видом полной невозмутимости, хотя напоминание ее наверняка огорчило, ведь она приняла участь Хаднатта так близко к сердцу. В том, что ей важно, женщина склонна считать, что неизбежное не должно быть неизбежным. Хорнблауэр в который раз восхитился ее самообладанием.

Леди Хупер сменила тему, разговор сделался общим и оживленным. Беспечное чувство, что он ни за что не отвечает, положительно нравилось Хорнблауэру все больше и больше. У него нет никаких забот; скоро – как только пакетбот будет готов к отплытию – он отправится в Англию. Его ждет мирная жизнь в Смолбридже, а этим людям предстоит биться над неблагодарными задачами в тропической духоте. Он совершенно свободен и, если Барбара счастлива, может вообще ни о чем не думать. А Барбара выглядела вполне счастливой и весело болтала с соседями по правую и по левую руку.

Приятно было и то, что пили умеренно, поскольку вскоре должен был начаться прием в честь главнокомандующего для тех членов ямайского общества, которых не удостоили приглашением на обед. Хорнблауэр глядел на жизнь новыми глазами и находил в ней неожиданные прелести.

После обеда, когда мужчины и дамы вновь сошлись в гостиной и дворецкий начал объявлять новых гостей, он успел обменяться с Барбарой несколькими словами и убедиться, что она не слишком устала. Она радостно улыбалась, ее глаза сияли. Ему пришлось отойти, чтобы пожать руку мистеру Хафу, только что вошедшему вместе с женой. Гости вливались в комнату; блеснувшие в общем потоке сине-бело-золотые мундиры возвестили о прибытии Коулмена, капитана «Тритона», и двух его лейтенантов. Рэнсом лично представил его Барбаре, и Хорнблауэр невольно слышал весь разговор.

– Капитан Коулмен – мой старинный друг, – сказала Барбара. – Вы ведь звались в те времена Перфекто Коулмен, не так ли, капитан?

– А вы были леди Барбара Лейтон, мэм, – ответил Коулмен.

Вполне невинные слова, но хрупкое счастье Хорнблауэра разлетелось вдребезги. Ярко освещенная гостиная потемнела, гул салонной беседы слился в ураганный рев, и в нем пронзительным свистом боцманской дудки прозвучало:

– Капитан Коулмен был флаг-лейтенантом моего первого мужа.

У нее был первый муж; она звалась леди Барбара Лейтон. Хорнблауэр почти сумел это забыть. Контр-адмирал сэр Перси Лейтон отдал жизнь за отечество – умер от ран, полученных в заливе Росас, больше тринадцати лет тому назад. Однако Барбара была женою Лейтона – вдовою Лейтона, – до того как стала женою Хорнблауэра. Он почти не думал об этом, но всякий раз, как думал, его по-прежнему душила ревность, безумие которой он сам сознавал. Любое напоминание о тех временах не просто пробуждало ее, но и с мучительной ясностью воскрешало отчаяние, зависть, черное презрение к себе – все, что он испытывал в те дни. Тогда он был бесконечно несчастлив, и это чувство полностью вернулось сейчас. Прославленный адмирал, завершающий блистательный срок на посту главнокомандующего, превратился в отвергнутого любовника, презираемого даже самим собой. Он вновь вкусил горечь безграничного и неутолимого желания, помноженного на ревность.

Хаф ждал ответа на какое-то свое замечание. Хорнблауэр выдавил общую фразу, быть может уместную, быть может – нет. Хаф отошел, и Хорнблауэр поймал себя на том, что по-прежнему смотрит на Барбару. Она улыбнулась, и он вынужден был ответить тем же, зная, что улыбка кривая, горькая, пугающая, словно оскал мертвеца. На ее лице мелькнула тревога, и мысль, что она мгновенно угадывает его настроения, еще усугубила муку. Она – бессердечная женщина, упомянувшая своего первого мужа. Ей невдомек, что он ревнует, она ничего не знает о его бешенстве. Хорнблауэр чувствовал, что вступил в трясину неопределенности, которая затягивает его с головой.

Вошел капитан Найветт, седой, краснолицый, в синем суконном костюме с простыми медными пуговицами. Хорнблауэр насилу вспомнил, что это капитан вест-индского пакетбота.

– Мы отплываем через неделю, милорд, – сказал Найветт. – Объявление касательно почты будет сделано завтра.

– Превосходно, – ответил Хорнблауэр.

– А я вижу, – Найветт кивнул в сторону адмирала Рэнсома, – что мне предстоит удовольствие видеть вас и ее милость на борту.

– Да-да, конечно, – ответил Хорнблауэр.

– Вы будете моими единственными пассажирами.

– Превосходно, – повторил Хорнблауэр.

– Хочется верить, что ваша милость найдет «Красотку Джейн» удобной и хорошо оснащенной.

– Будем надеяться.

– Ее милость, разумеется, знает жилую рубку, в которой вам предстоит разместиться. Я спрошу ее милость, не желает ли она сделать какие-нибудь улучшения для вашего удобства, милорд.

– Очень хорошо.

Найветт, встретив такой холодный прием, отошел в сторону, и только тут Хорнблауэр сообразил, как это выглядело в его глазах: заносчивый пэр сквозь зубы отвечает простому шкиперу. Он постарался взять себя в руки. Барбара весело болтала с молодым Боннером, сомнительным негоциантом и владельцем рыбачьих суденышек, от которого он советовал ей держаться подальше. Это еще усилило бы его мучения, будь такое возможно.

И вновь Хорнблауэр постарался овладеть собой. Зная, что лицо у него застывшее, неживое, он, как мог, изобразил любезное выражение и двинулся через толпу.

– Удастся ли нам залучить вас к себе, лорд Хорнблауэр? – спросила пожилая дама, стоящая у ломберного стола в нише.

Он знал ее как отличного игрока в вист и вынудил себя ответить:

– Конечно, с превеликим удовольствием.

Теперь ему было чем занять мысли; поначалу он не мог сосредоточиться, тем более что к гулу разговоров добавилось пиликанье оркестра, но вскоре привычка вместе с необходимостью держать в голове тридцать две карты взяла верх. Усилием воли Хорнблауэр превратил себя в думающую машину; он играл холодно и правильно, а потом, когда роббер был уже почти проигран, внезапно увлекся. В следующей партии возник случай проявить гениальность, внести в механическую игру человеческое качество, гибкость ума, непредсказуемое уменье, которое и составляет разницу между заурядным и первоклассным игроком. К четвертому ходу он примерно знал расклад. Один конкретный заход позволял ему взять все взятки и выиграть роббер; традиционный путь давал двенадцать взяток, и окончательный исход роббера решился бы только в следующей партии. Стоило попробовать – сейчас или никогда. Без колебаний он пошел червовой дамой под туза партнерши, взял следующую взятку и полностью перехватил ситуацию: собрал козыри и верные взятки, с удовлетворением отметив, что противники снесли сперва валета, а затем и короля червей, после чего, к их отчаянию, выложил три последние червы.

– Большой шлем, – изумленно выговорила пожилая дама, его партнерша. – Я не понимаю… я не понимаю, как… мы все-таки выиграли роббер!

Красивая партия; мысль о ней согревала. Ее можно будет вспоминать в будущем, отходя ко сну. Когда гости начали расходиться, он сумел встретить взгляд Барбары более естественным выражением, и та с облегченным вздохом подумала, что приступ дурного настроения, беспричинно накативший на ее мужа, позади.

И хорошо, что так, поскольку следующие дни выдались трудными. Хорнблауэру решительно нечего было делать, пока «Красотка Джейн» готовилась к выходу в море; он мог лишь наблюдать со стороны, как Рэнсом приступает к его бывшим обязанностям. Франция вторглась в Испанию, чтобы восстановить на престоле короля Фердинанда VII, и это означало обострение испанского вопроса. Оставался также мексиканский вопрос, не говоря уже о венесуэльском. Хорнблауэра тревожило, что́ Рэнсом, не наделает ли он глупостей? С другой стороны, немного утешало, что Хаднатта до сих пор не поймали; Хорнблауэр опасался, что, если юношу арестуют и осудят до отплытия «Красотки Джейн», Барбара станет просить за него Рэнсома или даже губернатора. Впрочем, она, по-видимому, забыла про музыканта, чего Хорнблауэр не мог сказать о себе. История сидела в голове как заноза, и он бесился от своего бессилия что-либо изменить. Трудно было отнестись к делу философски и сказать себе, что ни один человек, даже Хорнблауэр, не может остановить бездушную машину флотского правосудия. А Хаднатт проявил способности, которых Хорнблауэр в нем поначалу не заподозрил: он успешно скрывался уже неделю, если только уже не погиб, что было бы для него лучшим исходом.

Капитан Найветт лично явился сообщить, что «Красотка Джейн» почти готова к выходу в море.

– Мы заканчиваем погрузку, милорд, – сказал он. – Кампешевое дерево уже в трюме, койра на пристани. Если ваша милость и ее милость прибудут на борт сегодня вечером, мы сможем отплыть завтра с береговым бризом.

– Спасибо, капитан, премного вам обязан. – Хорнблауэр сдержался, чтобы не рассыпаться в любезностях, пытаясь компенсировать холодность на приеме.

«Красотка Джейн» была гладкопалубной, и только в центральной части располагалась маленькая, но основательная рубка для пассажиров. Здесь Барбара провела пять недель плавания из Англии. Сейчас они вошли сюда вместе под гул последних приготовлений к отплытию.

– Я смотрела на эту вторую койку, дорогой, – сказала Барбара, – и говорила себе, что скоро в ней будет спать мой муж. Однако поверить в такое счастье не могла.

Их отвлек шум снаружи.

– Этот ящик куда, мэм? – спросил губернаторский слуга, который под присмотром Джерарда доставил на борт их багаж.

– Этот? Я спросила капитана. Его надо поставить на нижней палубе юта.

– Хорошо, мэм.

– Деликатесы в жестяных коробках, – объяснила Барбара Хорнблауэру. – Я привезла их из Англии тебе на обратный путь.

– Ты сокровище! – ответил Хорнблауэр.

Ящик такого размера занимал бы в рубке чересчур много места, а на нижней палубе до него несложно будет добраться.

– Что такое койра? – спросила Барбара, глядя, как в люк спускают последние тюки.

– Волокно кокоса, – объяснил Хорнблауэр.

– И чего ради его везут в Англию? – изумилась Барбара.

– Там из него ткут на особых станках и делают кокосовые маты.

– А кампешевое дерево?

– Из него получают алую краску.

– Ты просто неиссякаемый кладезь познаний, дорогой, – сказала Барбара, – как и всего остального в моей жизни.

– Прибыли их превосходительства, милорд, – сообщил Джерард.

Последнее расставание в сгущающихся сумерках. Печальные минуты. Множество рукопожатий, поцелуи между Барбарой и леди Хупер, одни и те же прощальные слова, повторяемые вновь и вновь. Прощайте, друзья и знакомые, прощай, Ямайка и Вест-Индская эскадра. Прощай, старая жизнь; другая, новая, наступит еще не скоро. Хорнблауэр проводил взглядом последнюю фигуру, растаявшую в темноте на пристани, и повернулся к Барбаре – только она во всех этих переменах оставалась верной и неизменной.

Трудно винить его за то, что с первым светом он вышел на палубу, чувствуя странную неловкость от необходимости держаться в сторонке и никому не мешать. Найветт отводил «Красотку Джейн» от пирса, чтобы поймать пока еще слабый береговой бриз. По счастью, он был достаточно толстокож и ничуть не смущался, что должен вести судно на глазах у прославленного адмирала. Ветер наполнил паруса; «Красотка Джейн» заскользила вперед. Они приспустили флаг перед фортом Августа, затем положили руль на борт, чтобы оставить риф Пьяницы и Южный риф по левому борту, прежде чем начать долгий путь на восток. А Хорнблауэр успокоился и стал думать о том, как приятно будет завтракать на борту вместе с женой.

Он сам удивлялся, как легко и быстро вошел в роль пассажира. Поначалу он так боялся показаться назойливым, что не смел даже бросить взгляд на нактоуз и узнать курс. Они с Барбарой сидели в шезлонгах в тени рубки – шезлонги крепились стропами на случай сильного крена, – и Хорнблауэр рассеянно смотрел, как бороздят воду летучие рыбы, как волны проносят островок желтых саргассов, золотых на фоне синевы, или как проплывает черепаха, отважно забравшаяся так далеко от суши. Когда Найветт и его помощник в полдень брали высоту солнца, Хорнблауэр уверял себя, что ему совершенно не интересен результат, – да его и впрямь больше занимала регулярность обеденных часов. Он говорил Барбаре, что «Красотка Джейн» столько раз совершала этот рейс, что найдет дорогу и без подсказки людей; обленившемуся уму шутка казалась вполне смешной.

То был его первый отдых за три года неусыпных трудов. Теперь он погрузился в праздность, словно в теплую ванну, с той разницей, что не ждал такого блаженства от безделья и (главное) безответственности. Его ничуть не волновало, продержится ли ветер и смогут ли они обогнуть Пунта-де-Майси, а когда не смогли, он вовсе не огорчился и философски вытерпел долгое возвращение к Гаити. Хорнблауэр снисходительно улыбался общему ликованию, когда на другом галсе они наконец прошли Наветренный пролив и, можно считать, оставили позади Карибское море. Изменившееся направление пассата не давало пройти проливом Кайкос, так что пришлось взять курс на пролив Сильвер-Банк. Кайкос или Сильвер-Банк… да хоть Терк или Мушуар. Какая разница, доберутся они до Англии в августе или в сентябре.

Однако его инстинкты только дремали. В тот вечер, когда они наконец вышли в Атлантику, он впервые с начала плавания ощутил сосущее беспокойство. Воздух как будто давил, и было что-то необычное в волнах, на которых качалась «Красотка Джейн». Еще до утра будет шторм, подумал Хорнблауэр. Необычно для этого времени года в этих широтах, но ничего страшного. Он не стал пугать Барбару своими догадками, но за ночь несколько раз просыпался от сильной качки. Когда меняли вахты, он слышал, как всю команду погнали наверх убавлять паруса. Ему захотелось выйти на палубу и глянуть, что происходит. Стук снаружи разбудил Барбару.

– Что там? – сонно спросила она.

– Всего лишь штормовые ставни.

Кто-то закрепил на окнах штормовые крышки, – очевидно, Найветт ждет, что ветер усилится. Барбара уснула, Хорнблауэр тоже задремал, но через полчаса проснулся снова. Ветер дул по-прежнему, корабль сильно качало на волнах, корпус стонал и скрипел. Хорнблауэр лежал в темноте, не только слыша, но и чувствуя гудение стоячего такелажа, передающееся койке через палубу. Ему хотелось выйти и посмотреть, что там с погодой, но он боялся разбудить Барбару.

– Не спишь, дорогой? – раздался тихий голос с другой стороны рубки.

– Нет, – ответил он.

– Вроде бы на море волнение.

– Ничего страшного. Засыпай.

Теперь он точно не мог выйти, поскольку Барбара не спала, поэтому заставил себя лежать очень тихо. С закрытыми окнами в рубке стало не только совсем темно, но и удушающе жарко. «Красотка Джейн» переваливалась на волнах и кренилась так, что он боялся, как бы Барбара не упала с койки. Затем движения судна изменились, как и характер скрипов. Найветт положил «Красотку Джейн» в дрейф. Бортовая качка сменилась килевой; волны, видимо, были очень сильны. Больше всего на свете Хорнблауэр хотел выйти и увидеть все своими глазами. Он не знал, который час, – в темноте нельзя было взглянуть на часы. При мысли, что, возможно, уже рассвело, сил терпеть не осталось.

– Не спишь, дорогая? – спросил он.

– Нет, – ответила Барбара.

Она не добавила: «Кто бы уснул в таком грохоте?» – поскольку строго держалась принципа: благовоспитанный человек не жалуется на то, чего не может или не хочет изменить.

– Я бы вышел на палубу, дорогая, если ты не против, что я оставлю тебя одну.

– Пожалуйста, делай, что хочешь, дорогой, – сказала она, но выйти вместе не предложила.

Хорнблауэр нашарил в темноте башмаки и штаны, затем так же ощупью добрался до двери. По опыту он знал, чего ждать, и все равно ревущий шторм ошеломил его, несмотря на то что дверь располагалась в кормовой, подветренной части рубки. Он шагнул через комингс и кое-как закрыл дверь. Ветер был не только невероятно сильный, но и горячий, как из печи. Хорнблауэр балансировал на кренящейся палубе, готовясь выскочить из-за рубки и добежать до штурвала. Несколько шагов – и его с ног до головы обдало брызгами. У штурвала угадывались несколько фигур; одна из них – в белой рубашке – помахала рукой. Это был Найветт. Хорнблауэр глянул на пляшущую стрелку компаса; ему потребовалось усилие, чтобы вернуть прежние навыки и сделать верный вывод. Ветер дул с северо-запада. Бриг лежал в дрейфе под грот-марса-стакселем, от которого можно было разглядеть только нижний угол.

Найветт крикнул в самое ухо:

– Ураган!

– Похоже! – проорал Хорнблауэр в ответ. – И будет много хуже, прежде чем он уляжется.

В это время года тропических циклонов быть не должно, до их сезона больше двух месяцев, однако вчерашние предвестья и сегодняшний знойный норд-вест – все непреложно указывало, что это именно ураган. Оставалось только гадать, задел он их краем или они точно на его пути. «Красотка Джейн» содрогалась всем корпусом; белая, почти фосфоресцирующая вода прокатывала от носа до кормы, заливая Хорнблауэра по пояс. Он знал, что дальше и впрямь будет куда хуже. Неизвестно, выдержит ли «Красотка Джейн» непрерывные удары волн. К тому же их сносит под ветер, а значит – может выбросить на побережье Сан-Доминго, Пуэрто-Рико или какого-нибудь островка и разбить в щепки. Ветер оглушительно завывал, и внезапно палуба встала почти вертикально. Хорнблауэр повис, вцепившись в нактоуз. Волна, прокатив по наклонному борту, накрыла бриг, затем «Красотка Джейн» медленно выровнялась. Ни одно судно не продержится так долго. Грохот, а затем треск наверху заставил Хорнблауэра вскинуть голову. Сорванный ветром грот-марса-стаксель разлетелся на полосы, и они хлопали, как бичи. Лишь последний кусок паруса удерживал бриг правой раковиной к волнам.

Сквозь тяжелые тучи над головой сочился желтоватый свет наступающего дня. На грот-рее образовался пузырь и тут же разлетелся в клочки. Это повторялось по всей длине рея. Ветер запускал стальные пальцы в плотную скатку паруса, надувал его, раздирал на ленты и, сорвав, уносил их прочь. Трудно было поверить, что такое происходит на самом деле.

Трудно было поверить и в то, что волны бывают такими огромными. Один взгляд на них объяснял бешеные скачки судна. Та, что сейчас надвигалась на бриг, была не совсем с гору (Хорнблауэр сам подумал про себя «с гору» и теперь, оценивая высоту на глаз, вынужден был признать это гиперболой), но, по меньшей мере, с церковную колокольню. Исполинская масса воды приближалась не как лошадь, скачущая в галоп, а со скоростью быстро идущего человека. «Красотка Джейн», задрав бушприт, начала взбираться на склон, поначалу пологий, дальше все более крутой. Выше… выше… выше… она стояла уже почти вертикально, когда наконец вылетела на гребень. Ураган, от которого временно закрывала волна, обрушился на суденышко с удвоенным неистовством и положил его на борт в тот самый миг, когда гребень волны прошел под кормой. Вниз… вниз… вниз… почти на боку и почти отвесно, в яму между двумя валами, где ждали волны поменьше. Они прокатывали по палубе, заливая людей по пояс, по грудь, сбивая с ног, так что Хорнблауэр должен был цепляться, напрягая все мышцы, чтобы устоять перед их напором.

Корабельный плотник пытался что-то сообщить Найветту; кричать в этом реве было бессмысленно, но он поднял руку с растопыренной пятерней. Пять футов воды в трюме. И тут плотник повторил жест. Два раза по пять пальцев – десять футов воды в трюме. Невозможно поверить… но по тому, как тяжело переваливался бриг, было ясно, что он перегружен. И тут Хорнблауэр вспомнил, что́ у них в трюме: кампешевое дерево лишь немногим легче воды, а вот койра – самое плавучее, что можно придумать. Кокосовые орехи, упавшие в море (а это случается часто, поскольку пальмы обычно растут на берегу), дрейфуют много недель, чем и объясняется широкое распространение кокосовых пальм. Койра и удерживает «Красотку Джейн» на плаву, хотя та уже давно наполнилась водой. Она не утонет, а развалится на куски.

И все же, возможно, они проживут еще час или два. Возможно. Еще одна зеленая волна, перехлестнув через борт, сурово напомнила, что у них, вероятно, нет и этого часа. И в грохоте катящейся воды, цепляясь за нактоуз, Хорнблауэр услышал череду других звуков, более резких. Палуба содрогалась. Рубка! Ее срывало с креплений. Рано или поздно надстройку смоет, и… (воображение Хорнблауэра лихорадочно рисовало одну картину за другой) – до того, как разойдутся швы между досками, ее успеет залить. Барбара утонет раньше, чем рубку с ее телом унесет в море. Хорнблауэр много раз смотрел в лицо смерти, много раз хладнокровно оценивал шансы и ставил на карту свою жизнь. Однако сейчас на кону была жизнь Барбары. Такой душевной муки, как в эти секунды, он не испытывал никогда.

В рубке она погибнет наверняка; если вытащить ее на заливаемую волнами палубу и привязать к мачте, проживет чуть дольше – быть может, до тех пор, пока «Красотка Джейн» не развалится на куски. Сам он всегда доигрывал безнадежную игру до конца, теперь пришло время сделать то же для Барбары. От имени жены Хорнблауэр принял решение бороться до последней минуты. В одуряющем реве ветра он заставил себя мыслить логически, разработал план и в первое же относительное затишье совершил опасный рывок к основанию грот-мачты. Два куска грот-марса-фала – пришлось сдерживать панику, чтобы смотать их, не запутав. Еще два отчаянных рывка – обратно к штурвалу и оттуда к рубке. Хорнблауэр рванул дверь и шагнул через комингс. В рубке было на два фута воды; Барбара лежала, вжавшись в койку.

– Милая! – позвал он.

В рубке вой ветра слышался не так громко, так что можно было разобрать слова.

– Я здесь, дорогой, – ответила она.

Тут новая волна ударила в «Красотку Джейн»; в разошедшиеся швы хлынула вода, и Хорнблауэр почувствовал, что рубка всплывает. На миг ему подумалось, что все кончено, что сейчас их обоих смоет вместе с надстройкой, однако она выдержала. Бриг наклонился на другой борт, и устремившаяся вниз вода бросила Хорнблауэра на переборку.

– Я должен забрать тебя отсюда, дорогая. – Он старался говорить ровным голосом. – У грот-мачты безопаснее. Тебя нужно будет к ней привязать.

– Конечно, дорогой, как ты скажешь, – спокойно ответила Барбара.

– Сейчас я обвяжу тебя тросами, – предупредил Хорнблауэр.

В его отсутствие Барбара сумела одеться; по крайней мере, какое-то платье на ней было. Она вскинула руки, и – хотя обоих швыряло из стороны в сторону – Хорнблауэр затянул узлы у нее под грудью.

– Слушай внимательно…

В относительной тишине рубки он объяснил, что надо выждать время, добежать до штурвала, а от штурвала – к грот-мачте.

– Я поняла, дорогой, – сказала Барбара. – Поцелуй меня еще раз, мой самый любимый.

Хорнблауэр торопливо чмокнул ее в мокрую щеку. Подсознательно он ощущал, что своей просьбой Барбара увеличивает опасность для них обоих – жертвует десятью тысячами будущих поцелуев ради одного теперешнего. Очень по-женски, но Хорнблауэра не устраивал один шанс против десяти тысяч. Однако Барбара все еще тянула время.

– Милый, я любила тебя всю жизнь. – Она говорила торопливо, но все же не сознавая ценности каждого мига. – Тебя одного. У меня был другой муж, и сказать это раньше было бы нечестно по отношению к нему, но теперь… Я всегда любила только тебя, милый. Никого больше.

– Да, дорогая. – Хорнблауэр услышал слова, но не придал им значения. – Стой здесь. Держись вот тут. Держись!

Волна, накренившая «Красотку Джейн», была относительно небольшой.

– Жди моего сигнала! – проорал Хорнблауэр Барбаре в ухо и рванул к нактоузу. Несколько членов команды привязали себя к штурвалу.

Хорнблауэр махнул рукой. Барбара пробежала по палубе. Он едва успел накинуть на нее виток троса, затянуть и самому ухватиться за нактоуз, как накатила новая волна, накрывшая их с головой. Бриг медленно, тяжело выровнялся. Людей у штурвала вроде бы стало на одного меньше, но Хорнблауэр думал совсем о другом: как добраться до грот-мачты.

Вот наконец и она. Здесь уже были четверо, но Хорнблауэр сумел надежно привязать Барбару, а затем и себя. «Красотка Джейн» накренилась на борт раз-другой; некоторое время спустя особенно высокий вал унес рубку и половину фальшборта. Хорнблауэр проводил их взглядом и отупело отметил этот факт. Он правильно сделал, что вытащил Барбару из рубки.

Быть может, именно утрата надстройки вновь привлекла его внимание к тому, как ведет себя бриг. «Красотка Джейн» болталась в яме между волнами, а не встречала их носом, видимо, из-за того, что лишилась рубки, работавшей как парус. Соответственно ее сильнее качало и основательнее захлестывало волнами. Ни корпус, ни люди на палубе – в том числе они с Барбарой – долго этого не выдержат. Требовалось как-то развернуть «Красотку Джейн» навстречу волнам. В обычных условиях для этого сгодился бы любой клочок паруса в кормовой части, но прошлый опыт показал, что ни один парус не уцелеет на таком ветру. Сейчас давление ветра на фок-мачту и бушприт с их стоячим такелажем уравновешивало давление на грот-мачту, поэтому бриг и развернуло боком к волнам. Если нельзя поднять парус на корме, надо уменьшить давление на носовую часть – срубить фок-мачту, – и тогда суденышко встанет бушпритом к ветру, а заодно, возможно, ослабеет бортовая качка. Сомнений не оставалось – мачту необходимо срубить как можно скорее.

Найветт был привязан к штурвалу всего в нескольких футах от грот-мачты; решение следовало принимать ему. Когда «Красотка Джейн» ненадолго выровнялась и воды на палубе осталось не больше чем по колено, Хорнблауэр замахал капитану, указывая на фок-мачту. Ему казалось, что он вполне ясно выразил свою мысль жестами, однако Найветт то ли не понял, то ли не хотел действовать, только смотрел пустыми глазами, а потом и вовсе отвел взгляд. Хорнблауэра охватила ярость, а следующая волна, накрывшая его с головой, решила все. Перед лицом такой тупости и апатии можно пренебречь дисциплиной.

Однако матросов, привязанных рядом с ним, тоже расшевелить не удалось. Они нашли временное убежище и не хотели его покидать, а может, не понимали, чего от них требуют. Вой ветра начисто лишал способности соображать, а волны, накатывавшие одна за другой, не давали собраться с мыслями.

Рубить ванты лучше всего топором, но топора не было. У матроса рядом с ним на поясе висел кинжал в ножнах. Хорнблауэр вытащил и проверил клинок – острый. Затем снял ремень с матроса – тот не возражал, лишь тупо смотрел, что происходит, – и надел на себя. И вновь надо было продумывать следующие шаги, мыслить логически в реве ветра, под градом брызг, по пояс в бурлящей воде. Хорнблауэр отрезал от спутавшихся вокруг снастей два куска троса и закрепил оба у себя на поясе, оставив вторые концы свободными. Еще раз глянул на фок-ванты, просчитывая все наперед, поскольку знал, что дальше размышлять будет некогда. Часть фальшборта еще держалась – быть может, благодаря защите наветренных вант. Хорнблауэр прикинул расстояние. Ослабил узлы на тросе, державшем его у мачты. Глянул на Барбару, принуждая себя улыбнуться. Ее мокрые волосы стлались по ветру горизонтально. Он обвязал ее еще одним витком троса, понимая, что больше ничего сделать не может. Это был бедлам, влажный вопящий ад, и в этом аду он должен был действовать рассудочно.

Хорнблауэр выждал момент. В первый раз он ошибся и вынужден был отпрыгнуть назад до того, как его окатило новой волной. Когда она схлынула, он стиснул зубы, вновь выждал момент, сбросил путы, пробежал вверх по круто накренившейся палубе – она вместе с волной впереди защищала его от ветра, который иначе мог бы сбить с ног, – и ухватился за фальшборт. У него еще осталось целых пять секунд на то, чтобы привязать себя к вантам. Затем волна сперва ударила по ногам, затем сорвала руки с фальшборта, так что секунду-две он держался только на линях.

«Красотка Джейн» вновь выровнялась. Несколько бесценных секунд ушло на то, чтобы закрепить темляк кинжала на запястье, но без этого все усилия могли пропасть зря. В следующий миг он уже лихорадочно пилил ванту. Намокший канат казался железным, однако волокна лопались одно за другим. Хорнблауэр поздравил себя с тем, что проверил остроту клинка. Канат был уже наполовину перерезан, когда накатила следующая волна; едва она схлынула, Хорнблауэр вернулся к работе, чувствуя, как натяжение меняется в зависимости от крена. Мелькнула мысль, что лопнувший канат отлетит с опасной силой, но Хорнблауэр рассудил, что, пока вторая ванта держит, этого не случится.

Так и произошло. Ванта просто исчезла из-под рук: ветер унес пятнадцатифутовый канат вверх и теперь, возможно, плескал им, как вымпелом. Хорнблауэр принялся за вторую ванту. Волны накрывали его с головой, и тогда он цеплялся изо всех сил, задыхаясь в зеленой воде, потом судорожно хватал ртом воздух пополам с брызгами и вновь начинал пилить. Нож затупился, но с несколькими вантами уже было покончено, и теперь встала следующая задача: как перебраться к тем, до которых он не мог дотянуться. Однако все решилось само. Новый крен, новая волна – и, еще барахтаясь под водой, он ощутил серию толчков – четыре слабых и один сильный, – передавшихся рукам через корпус судна. Как только вода схлынула, стало ясно, что случилось: четыре оставшиеся ванты лопнули – первая, вторая, третья, четвертая, – а затем переломилась мачта. Оглянувшись, Хорнблауэр увидел ее обломок, торчащий на восемь футов из палубы.

Перемена стала заметна сразу. Следующий бортовой крен перешел в килевой – это ураган, давя на грот-мачту, развернул судно кормой вперед, бушпритом – навстречу ветру, а утрата высокой фок-мачты заметно уменьшила амплитуду качки. Волна, захлестнувшая Хорнблауэра, была несравненно слабее предыдущих. Он мог дышать, мог смотреть вокруг. Он заметил и кое-что еще: фок-мачта теперь тянулась за носом, по-прежнему держась на подветренных вантах. Ураган гнал суденышко кормой вперед, и фок-мачта, словно плавучий якорь, немного сдерживала безумные скачки. А поскольку крепилась она к левому борту, то «Красотка Джейн» развернулась еще немного и теперь встречала волны левой скулой, под самым благоприятным углом: с незначительной боковой качкой и медленной килевой. Даже с полностью затопленным трюмом, она получила теперь шанс уцелеть, и Хорнблауэр не без гордости наблюдал за тем, что сотворил собственными руками.

Он глянул на жалкие кучки людей у грот-мачты, нактоуза и штурвала. Барбару закрывали матросы, и Хорнблауэр запаниковал, что с ней случилась беда. Он начал распутывать лини, чтобы вернуться к ней, и тут, когда мысль о безопасности корабля на мгновение отпустила, с внезапной ясностью пришло воспоминание о сцене в рубке – да так, что Хорнблауэр замер, держась за узел. Барбара поцеловала его и сказала… он точно помнил все, что она сказала. Ее слова хранились в памяти, ожидая хотя бы недолгого затишья. Барбара не просто сказала, что любит его, – она призналась, что не любила никого другого. Хорнблауэр, стоя на палубе тяжело осевшего брига под дикие завывания урагана, внезапно осознал, что старая боль исцелилась и что до конца жизни он уже никогда не будет ревновать к первому мужу Барбары.

Это вернуло его к реальности. Остаток жизни вполне мог измеряться часами. Если он и дотянет до вечера, то умрет к завтрашнему утру. И Барбара тоже. Барбара! Абсурдное чувство, будто все хорошо, возникло на миг и тут же улетучилось, сменившись отчаянием. Пришлось вновь собрать волю в кулак, чтобы вернуть себе власть над измученным телом и мозгом, думать и действовать так, будто нет ни усталости, ни отчаяния. Кинжал по-прежнему болтался на запястье; заметив это, Хорнблауэр ощутил презрение к себе, которое, как обычно, его подхлестнуло. Он убрал кинжал в ножны и приготовился перебежать к грот-мачте.

В первое мгновение казалось, что ветер пронесет его мимо мачты и за борт, но тут корма пошла вверх, и он сумел ухватиться за один из болтающихся тросов. Матросы, привязанные здесь, смотрели апатично; ни один не сделал попытки ему помочь, и только Барбара протянула руку. Ветер все так же раздувал ее волосы. Хорнблауэр втиснулся рядом, затянул узлы, снова взял ее за руку и почувствовал ответное пожатие. Теперь у них осталась одна задача – выжить.

Помимо прочего это означало не думать о жажде. Желтоватый свет померк, сменившись ночной тьмой. Не думать было трудно, и теперь Хорнблауэра терзала мысль, что Барбара испытывает такие же муки. Поделать ничего было нельзя, только стоять и терпеть вместе с ней. Ветер из раскаленного сделался почти прохладным, и Хорнблауэра пробила дрожь. Он повернулся в путах и обнял Барбару, прижал к себе, чтобы согревать своим телом. Всю ночь матрос сбоку заваливался на него, все тяжелее и тяжелее, так что Хорнблауэру приходилось выпускать Барбару из объятий и отталкивать его. На третий или четвертый раз тело безвольно упало от толчка, и стало ясно, что матрос умер. Теперь у мачты сделалось свободнее, и Хорнблауэр помог Барбаре прислониться спиной. Он надеялся, что так ей будет немного легче. У него самого ноги мучительно затекли, все мышцы ныли от усталости, хотелось одного: сдаться, лечь на палубу и умереть, как тот матрос слева. Однако Хорнблауэр держался, не столько ради себя, сколько ради жены, больше из любви, чем из гордости.

Ветер стал не только прохладнее, но и слабее. В те черные ночные часы Хорнблауэр поначалу не допускал надежды, но чем дальше, тем неоспоримее было, что ураган сменился крепким штормом, а чуть позже осталось только признать, что это не более чем брамсельный бриз, при котором хватило бы одного рифа на марселях. Качало по-прежнему сильно: море всегда успокаивается медленнее. «Красотка Джейн» все так же переваливалась с боку на бок и с носа на корму, подпрыгивая вверх и ухая вниз, но волны, которые прокатывали через нее, стали куда ниже. Вода не доходила до пояса, а плескала у колен; Хорнблауэра больше не обдавало брызгами с ног до головы.

И тут он заметил кое-что еще. Ливень! Вода потоками низвергалась с небес. Он поднял лицо и поймал пересохшим ртом несколько драгоценных капель.

– Дождь! – крикнул он Барбаре в ухо и высвободился из ее объятий – довольно грубо, торопясь не потерять ни мгновения.

Затем стянул рубашку, разрывая в клочки, чтобы вытащить из-под тросов, и подставил ее хлещущему во тьме ливню. Рубашка насквозь пропиталась морской водой; Хорнблауэр поочередно то выжимал ее, то вновь расправлял под дождем. Наконец он выдавил немного воды себе в рот: все еще соленая. Через некоторое время попробовал вновь, отчаянно желая, чтобы ливень не ослабевал, а пелена брызг стала чуть менее плотной. Воду, выжатую из рубашки, уже можно было считать пресной. Он прижал мокрую ткань к лицу Барбары и прохрипел ей в ухо: «Пей!»

Она подняла руки, схватила рубашку и принялась высасывать из ткани бесценную влагу. Хорнблауэра трясло от желания поторопить жену, пока ливень не перестал; в темноте она не могла знать, что он ждет своей очереди. Наконец Барбара вернула рубашку, и Хорнблауэр дрожащими руками расправил ткань под дождем. И вот долгожданные мгновения настали. Он пил, запрокинув голову, полубезумный от счастья, выжимал рубашку и жадно вбирал глоток за глотком.

Надежда и силы вернулись вместе – полпинты воды изменили все. Хорнблауэр поднял рубашку над головой, чтобы вновь намочить и вернуть Барбаре, а когда та напилась, повторил то же для себя. Только выжав ткань до конца, он внезапно понял, что дождь перестал, и пожалел, что не сберег ее на будущее. Впрочем, укорять себя не стоило: вода бы все равно вытекла, а та, что осталась, из-за брызг в воздухе через несколько минут сделалась бы негодной для питья.

Теперь он соображал лучше и трезво решил, что ветер быстро стихает. На это указывал и ливень, который часто следует за пронесшимся ураганом. А небо над правой раковиной приобрело легчайший розовый оттенок – то была не зловещая желтизна урагана, а заря нового дня. Хорнблауэр нащупал узлы, державшие его у мачты, постепенно распутал их и сделал шаг. Тут суденышко накренилось, и он с плеском рухнул в воду, по-прежнему заливавшую палубу. Блаженством было сидеть так, просто сидеть, сгибая и разгибая колени, чувствуя, как жизнь возвращается к занемевшим ногам; он был бы на небе, на седьмом небе, если бы мог уронить голову и заснуть.

Однако именно этого делать было нельзя. Сонливость и телесное утомление надо стоически терпеть, покуда остается шанс выжить. Хорнблауэр встал и на ватных ногах подошел к мачте. Он освободил Барбару, чтобы та смогла наконец сесть, помог ей прислониться спиной к мачте и вновь затянул линь. Так она сможет спать. Барбара настолько устала, что не заметила трупа в ярде от себя. Хорнблауэр перерезал линь, держащий мертвеца, и, когда палуба накренилась, оттащил того в сторону, прежде чем вернуться к трем живым. Они уже распутывали узлы; и когда Хорнблауэр подошел, чтобы помочь, сперва один, затем второй хрипло попросили пить.

Они разевали рот беспомощно, как птенцы. Хорнблауэр понял, что ни один из них не догадался в ливень намочить рубашку; наверняка они ловили капли открытым ртом, но так не напьешься. Он глянул на горизонт и увидел один или два дождевых шквала, однако никто не мог предсказать, пройдут ли они над «Красоткой Джейн».

– Придется вам подождать, ребята.

Он прошел на корму к штурвалу и нактоузу. Найветт висел на стропах, мертвый. Хорнблауэр отметил этот факт; кратким реквиемом капитану стала мысль, что если тот вчера вечером был при смерти, это отчасти извиняет его бездействие. Еще один труп лежал на палубе под ногами у шестерых живых. Из команды в шестнадцать человек уцелели девять. Четверо исчезли без следа: надо думать, их смыло за борт. Хорнблауэр узнал среди выживших второго помощника и стюарда – все они, даже помощник, так же хрипло и жалобно просили пить. Он дал им тот же суровый ответ и добавил:

– Выбросьте мертвецов в море.

Теперь надо было разобраться, в каком положении все выжившие. Хорнблауэр прошел на корму и глянул вниз. Насколько можно было судить при таких волнах, надводного борта у брига оставалось фута три. При каждом крене под ногами ощущались глухие толчки – это означало, что вода переливается из одного конца судна в другой и всплывший груз ударяет в доски. Ветер дул с северо-востока – пассат вновь вступил в свои права, – однако Хорнблауэр нутром чуял, что барометр быстро растет. Где-то под ветром – может быть, в пятидесяти милях, может быть, в ста, может быть, в двухстах – лежали Антильские острова. Никто не мог сказать, в каком направлении и как далеко ураган забросил «Красотку Джейн». Хорнблауэр заключил, что шанс спастись у них есть – или появится, если решить проблему питьевой воды.

Он повернулся к своей пошатывающейся команде:

– Откройте люки. Мистер помощник, где бочки с водой?

– В средней части трюма. – При мысли о воде помощник облизал пересохшие губы. – За грота-люком.

– Давайте проверим, – сказал Хорнблауэр.

Бочка, способная удержать в себе пресную воду, теоретически не должна пропускать внутрь морскую, но в действительности все они немного текут, и даже малое количество соленой воды, попавшее в пресную, делает ее непригодной для питья. А за две ночи и день такой качки все бочонки в трюме наверняка лопнули.

– Надежда невелика, – предупредил он, чтобы не возбуждать чрезмерных ожиданий, затем вновь глянул на небо – не приближается ли дождевой шквал.

Сразу под люком обнаружились мешки с койрой, которые немного смещались при каждом движении корабля. Когда в трюм залилась вода, груз всплыл, – собственно, благодаря его давлению на палубу «Красотка Джейн» и не затонула. Чудо, что она не переломилась пополам. О том, чтобы сунуться вниз, не могло быть и речи – это была верная смерть. Матросы у люка обреченно застонали.

Однако Хорнблауэру уже пришла в голову новая мысль. Он повернулся к стюарду:

– В кают-компании подавали зеленые кокосы. Они еще остались?

– Да, сэр. Четыре или пять дюжин. – От жажды, от усталости, от волнения стюард едва ворочал языком.

– В лазарете?

– Да, сэр.

– В мешке?

– Да.

– Пошли, – сказал Хорнблауэр.

Кокосы плавают не хуже койры, и они прочнее любой бочки.

Они открыли ахтерлюк и заглянули в плещущую внизу воду. Здесь мешков не было; переборки выстояли. Расстояние до воды соответствовало трехфутовому надводному борту «Красотки Джейн». На поверхности плавали мелкие обломки, среди них – деревянный ковшик. И тут показалось что-то круглое – кокос! Очевидно, мешок был не завязан. Досадно. Хорнблауэр нагнулся и выудил орех. Десяток рук сразу потянулись к нему, из глоток разом вырвался хриплый крик, и Хорнблауэр понял, что надо сохранять порядок.

– Ни с места!

Матросы продолжали наступать, и он вытащил кинжал:

– Ни с места! Я убью первого, кто ко мне приблизится! – Он знал, что скалится, словно дикий зверь, и что один против девяти не выстоит. – Послушайте. Нам надо их растянуть. Будем делить честно. Ну-ка, сколько еще вы сможете найти?

Трудно сказать, что подействовало больше – сила его личности или остатки здравого смысла, – но матросы отступили. Вскоре трое уже стояли на коленях у люка, остальные, нагнувшись, смотрели им через плечо.

– Вот еще один! – прохрипел кто-то.

– Давайте сюда, – приказал Хорнблауэр.

Ему подчинились без звука. На воде уже показался второй орех, затем третий. Кучка у ног Хорнблауэра росла – десять, пятнадцать, двадцать, двадцать три… Больше пока не было.

– Если повезет, выловим еще. – Хорнблауэр глянул на матросов, на Барбару у основания грот-мачты. – Нас одиннадцать. Сегодня по половинке каждому. Завтра столько же. А я сегодня обойдусь без своей доли.

Никто не оспорил его решения, возможно, просто оттого, что все торопились утолить жажду. С первого кокоса срезали верхушку – бережно, чтобы не потерять ни единой капли, – и первый счастливец припал к нему губами. О том, чтобы выпить больше половины, не могло быть и речи: тот, чья очередь была вторая, после каждого глотка выхватывал орех и проверял уровень жидкости, да и все остальные следили внимательно. Их трясло от нетерпения, однако Хорнблауэр не дал им разделить остальные орехи самим, опасаясь драки. Когда матросы закончили пить, он отнес половину кокоса Барбаре и ласково тронул ее за плечо. Она очнулась от тяжелой дремоты и заморгала.

– Пей, милая.

Барбара жадно выпила несколько глотков и отняла орех от губ:

– Ты уже пил?

– Да, милая, – уверенно соврал Хорнблауэр.

Когда он вернулся к матросам, те выскребали из орехов кокосовую мякоть.

– Не повредите скорлупки. Они понадобятся, когда налетит дождевой шквал. А запас кокосов мы поручим ее милости. Ей можно доверять.

И вновь они подчинились беспрекословно.

– Пока вас не было, сэр, мы выловили еще два, – сообщил один из матросов.

Хорнблауэр заглянул в люк на усеянную мусором воду. Ему пришла в голову еще одна мысль, и он вновь повернулся к стюарду:

– Ее милость взяла на борт ящик с едой в жестяных коробках. Его поставили где-то на корме. Вы знаете где?

– Под штуртросами, сэр.

– Хм.

Тут бриг сильно качнуло, так что из ахтерлюка выплеснулся фонтан брызг. И все же Хорнблауэр понимал, что добраться до припасов можно. Сильный человек, способный долго находиться под водой, сумеет отыскать и вскрыть ящик, хотя дело это и опасное.

– Если мы достанем коробки, у нас будет кое-что получше кокосовой мякоти.

– Давайте я спущусь, сэр, – вызвался молодой матрос, и Хорнблауэр почувствовал огромное облечение. Лезть в залитый водой трюм ему хотелось меньше всего.

– Молодец. Обвяжись линем, прежде чем спускаться, тогда, если что, мы тебя вытащим.

Матросы приступили к приготовлениям, когда Хорнблауэр их остановил:

– Погодите!

К ним приближался дождевой шквал. Он был примерно в миле на ветре – огромный, четко очерченный водяной столп; туча над ним была ниже, а море, где на него падал дождь, отличалось немного другим серым оттенком. Шквал шел прямо на них… нет, не совсем. Матросы разразились градом проклятий.

– Он заденет нас краем, клянусь Богом! – воскликнул помощник.

– Когда он подойдет, не зевайте, – сказал Хорнблауэр.

Три долгие минуты они ждали. В кабельтове от брига шквал как будто остановился, хотя все чувствовали, что ветер сделался свежее. Хорнблауэр подбежал к Барбаре.

– Дождь, – сказал он.

Барбара повернулась лицом к мачте, наклонилась и через несколько мгновений вытащила из-под платья нижнюю юбку, затем, как могла, отжала ткань, мокрую от морской воды. Вот упали первые капли дождя, и тут же хлынуло потоком. Десять рубах и одну юбку подставляли под ливень, выкручивали, подставляли и снова выкручивали, покуда льющаяся из них вода не стала пресной на вкус. Все пили как безумные. Минуты через две Хорнблауэр крикнул, что надо наполнить кокосы, и нескольким матросам даже хватило ответственности выжать рубахи в скорлупу, прежде чем вернуться к вакханалии питья. Однако дождь слабел, и скоро шквал был уже за раковиной, столь же недостижимый для них, как если бы умчал в пустыню Сахара. Впрочем, матросы помоложе уже смеялись и шутили, отбросив тревоги и апатию. Никто на борту, за исключением Хорнблауэра, не подумал, что это может быть последний дождевой шквал. Надо было действовать немедленно, хотя мышцы ныли, а в голове мутилось от усталости.

Хорнблауэр оборвал глупый смех матросов и повернулся к пареньку, который вызвался спуститься за ящиком:

– Пусть держат концы линя двое, и лучше, если одним из них будет стюард. Мистер помощник, идемте со мною на бак. Надо как можно скорей поднять паруса.

Так началось плаванье, которому предстояло войти в легенду. Пережитый ими ураган в отличие от множества безымянных остался в истории как ураган Хорнблауэра; его запомнили не столько из-за происшествия с «Красоткой Джейн», сколько из-за огромного ущерба, причиненного в других местах. Хорнблауэр не считал, что само плавание было чем-то особенно примечательно, хотя они и проделали этот путь на полузатопленном остове, удерживаемом мешками с койрой. Вся задача состояла в том, чтобы держать бриг по ветру. Запасной утлегарь (только он из всех запасных реев и уцелел в бурю) закрепили на обломке фок-мачты; мешки из-под койры пошли на паруса. Растянутые на временной фок-мачте, они позволили «Красотке Джейн» ползти на фордевинд со скоростью миля в час, а чуть позже матросы под руководством Хорнблауэра сумели поднять импровизированные паруса на грот-мачте, и бриг побежал чуть резвее.

Навигационных инструментов не осталось – даже компас сорвало с подвеса, – и в первые два дня Хорнблауэр знал только, что они движутся под ветер в сторону Антильских островов. Третий день выдался ясным; только начало светать, как дозорный на грот-мачте заметил впереди бледную синеватую полоску. То была земля: высокие горы Сан-Доминго далеко впереди или холмы Пуэрто-Рико гораздо ближе – никто не мог сказать точно; и даже когда встало солнце, определенности не прибавилось. Все мучились жаждой, консервированную говядину из спасенных запасов, которую Хорнблауэр строго делил на всех, ели без аппетита.

В ту ночь они спали на подстилке из койры на палубе, которую и теперь по временам захлестывали волны. К утру берег стал ближе, и в его очертаниях вроде бы угадывался Пуэрто-Рико. В полдень увидели рыбачье суденышко. Оно сразу взяло курс на странный остов, идущий к острову. Рыбаки-мулаты в изумлении таращились на машущих им изможденных людей. Хорнблауэр, превозмогая отупение, вызванное усталостью, голодом и жаждой, выудил из памяти испанские слова. На рыбачьем суденышке отыскался бочонок воды и кувшин вареного гороха; довершила пиршество жестянка консервированной говядины. Барбара, хоть и не знала испанского, уловила во взволнованном разговоре знакомое слово.

– Пуэрто-Рико? – спросила она.

– Да, дорогая, – ответил Хорнблауэр. – Ничего удивительного. И для нас это куда более удачно, чем Сан-Доминго. Вспомнить бы, как зовут здешнего генерал-губернатора – мне довелось с ним встречаться по поводу «Эстрельи дель Сур». Маркиз де… де… Милая, может быть, ты ляжешь и закроешь глаза? Ты без сил.

Его вновь ужаснули ее бледность и запавшие щеки.

– Спасибо, дорогой, я чувствую себя вполне неплохо, – промолвила она, хотя усилие в голосе и опровергало сказанное.

Хорнблауэр в который раз восхитился твердостью ее духа.

В обсуждении, как быть дальше, второй помощник впервые выказал некое подобие мужества. Можно было бросить полузатопленный остов и добраться до Пуэрто-Рико на рыбачьем суденышке, однако помощник отказался. Он знал законы о потерпевших крушение судах, а жалкие останки «Красотки Джейн» и уж тем более ее груз по-прежнему стоили денег. Помощник сказал, что сам приведет «Красотку Джейн» в порт, а до тех пор останется на судне.

Перед Хорнблауэром встал выбор, какого он не знал за все годы службы. Оставить судно представлялось почти дезертирством; с другой стороны, надо было подумать о Барбаре. В первое мгновение он подумал, что не бросит своих людей, но тут же напомнил себе, что они вовсе не его люди.

– Вы всего лишь пассажир, милорд, – сказал помощник; теперь, когда они почти вернулись к цивилизации, само собой вернулось и обращение «милорд».

– Верно, – согласился Хорнблауэр. Он просто не мог обречь Барбару на еще одну такую ночь.

Так они вошли на рыбачьем суденышке в Сан-Хуан-де-Пуэрто-Рико – через два года после того, как Хорнблауэр посетил этот порт при совершенно иных обстоятельствах. Естественно, что их прибытие наделало много шума. Гонцы поскакали в Форталеса, и всего через несколько минут на пристани появился человек, которого Хорнблауэр, несмотря на резь в глазах, узнал: худой, высокий, с тонкими усиками.

– Мендес-Кастильо, – сказал он, избавляя Хорнблауэра от необходимости вспоминать имя. – Мне весьма прискорбно видеть ваши превосходительства в столь бедственном состоянии, но возможность приветствовать вас в Пуэрто-Рико наполняет меня радостью.

Даже нынешние обстоятельства не позволяли обойтись без такого рода формальностей.

– Барбара, дорогая, позволь представить тебе сеньора… майора Мендеса-Кастильо, адъютанта его превосходительства генерал-губернатора. – Хорнблауэр перешел на испанский. – Моя супруга, la baronesa Хорнблауэр.

Мендес-Кастильо низко поклонился, пытаясь на глаз определить, насколько утомлены гости, затем принял очень важное решение.

– Если ваши превосходительства согласны, я бы посоветовал отложить официальную встречу с его превосходительством до тех пор, когда ваши превосходительства будут более к ней готовы.

– Мы согласны, – ответил Хорнблауэр. Он уже собрался с горячностью выпалить, что Барбара нуждается в заботе и отдыхе, но Мендес-Кастильо, уладив вопросы этикета, сделался чрезвычайно предупредителен.

– Тогда, если ваши превосходительства возьмут на себя труд сесть в мою шлюпку, я буду иметь удовольствие препроводить вас во дворец Санта-Каталина. Его превосходительство примет вас неофициально, и ваши превосходительства смогут отдохнуть от тех ужасных бедствий, которые, как я понимаю, выпали на вашу долю. Прошу сюда, ваши превосходительства.

– Одну минуточку, если позволите, сеньор. Люди на бриге. Им нужна вода и провиант. Возможно, помощь.

– Я отдам распоряжение отправить им все нужное.

– Спасибо.

Они сели в шлюпку и совершили небольшое путешествие через бухту. Несмотря на смертельную усталость, Хорнблауэр приметил, что каждое рыбачье и каботажное суденышко торопливо выходит в море, очевидно надеясь чем-нибудь поживиться на «Красотке Джейн»; второй помощник поступил разумно, когда не стал ее бросать. Впрочем, Хорнблауэру было уже все равно. Он обнял приникшую к нему Барбару. Шлюпка по узкому каналу подошла ко дворцу, где ждали заботливые слуги. Генерал-губернатор с женой, красивой темноволосой женщиной, которая немедля взяла Барбару под свою опеку. Большие прохладные комнаты, еще и еще слуги, мгновенно исполняющие любой приказ генерал-губернатора. Лакеи, горничные, камердинеры.

– Это Мануэль, мой старший лакей. Любой приказ, отданный ему вашим превосходительством, будет исполнен как мой собственный. За моим врачом уже послали, и он скоро прибудет. Сейчас мы с супругой удалимся, пожелав вам скорейшего выздоровления, и дадим вашим превосходительствам отдохнуть.

Толпа быстро поредела. Еще несколько минут Хорнблауэру пришлось напрягать ум, поскольку вбежал врач, принялся щупать им пульс и смотреть язык. Он достал ящичек с ланцетами и приготовился пустить Барбаре кровь. Хорнблауэр с большим трудом его остановил и с неменьшим трудом убедил, что пиявок ей ставить тоже не надо. Он не верил, что кровопускание излечит ее бесчисленные ушибы и ссадины. Наконец врача удалось выпроводить; Хорнблауэр про себя решил, что они с Барбарой не станут принимать ни одно из тех лекарств, которые врач пообещал прислать. Горничные ждали, чтобы помочь Барбаре снять изодранное и грязное платье.

– Сможешь ли ты уснуть, дорогая? Попросить ли для тебя что-нибудь еще?

– Да, я усну, дорогой. – Улыбка на усталом лице Барбары сменилась озорной, совсем не аристократической ухмылкой. – А поскольку здесь никто, кроме нас, не знает английского, я скажу, что я люблю тебя, милый. Я люблю тебя, люблю сильнее, чем могу выразить словами.

Он поцеловал ее, не обращая внимания на слуг, и вышел в соседнюю комнату, где ждали камердинеры. Его тело было исполосовано багровыми рубцами от тросов, которыми он привязал себя к мачте. Они саднили от прикосновения губки с теплой водой, и Хорнблауэр знал, что нежное тело Барбары покрыто такими же кровавыми рубцами. Однако Барбара жива. Она скоро оправится. И она сказала, что любит его. И… и не только это. Ее слова в рубке исцелили душевную рану, куда более глубокую и мучительную, чем эти кровоточащие следы. Счастливым человеком он облачился в шелковую ночную рубаху со сложной геральдической вышивкой, которую подал ему лакей, и улегся в роскошную постель. Поначалу он спал глубоким сном без сновидений, но еще до зари проснулся от угрызений совести и с первым светом вышел на балкон посмотреть, как «Красотка Джейн» в окружении десятка мелких суденышек медленно вползает в гавань. Его злило, что он не на борту. Потом Хорнблауэр вспомнил про жену, спящую в соседней комнате, и успокоился.

Часом позже он, в халате, сидел в кресле-качалке напротив Барбары на том же самом балконе, большом и тенистом, с видом на море. Они ели сладкие булочки и пили шоколад.

– Хорошо чувствовать себя живым, – сказал Хорнблауэр, и это был не просто избитый оборот.

– Хорошо быть с тобой, – ответила Барбара.

– «Красотка Джейн» утром благополучно вошла в порт.

– Я смотрела на нее в окно.

Слуга объявил о приходе Мендеса-Кастильо. Вероятно, тому сообщили, что гости его превосходительства пробудились и завтракают. Он осведомился о самочувствии их превосходительств и, выслушав заверения, что они быстро идут на поправку, сообщил, что депеши о последних событиях будут немедленно отосланы на Ямайку.

– Весьма любезно со стороны его превосходительства. А теперь насчет команды «Красотки Джейн». О ней позаботились?

– Людей отправили в военный госпиталь. Судно охраняют.

– Прекрасно, – сказал Хорнблауэр, а про себя подумал, что и эта тревога осталась позади.

Теперь можно было просто лениться. Правда, пришлось вынести еще один визит врача, который снова сосчитал им пульс, велел показать язык и, выслушав горячие благодарности за непопробованные лекарства, удалился. В два часа с большими церемониями подали роскошный обед, к которому оба едва притронулись. Затем сиеста и ужин, которые они съели уже с аппетитом, и мирный ночной сон.

На следующий день дел было больше – пришлось заняться одеждой. Супруга губернатора прислала Барбаре своих швей, и Хорнблауэр получил всю необходимую разминку для ума, переводя разговор о предметах, названия которых не знал. Портной его превосходительства крайне огорчился, узнав, что не надо шить полный парадный мундир британского главнокомандующего; офицеру на половинном жалованье, не ждущему нового назначения, такая роскошь ни к чему.

Как только ушли портные, явилась депутация с «Красотки Джейн»: второй помощник и два матроса.

– Мы пришли спросить про здоровье вашей милости и ее милости, – сказал помощник.

– Как вы видите, и я, и ее милость совершенно оправились. А вы? О вас хорошо заботятся?

– Очень хорошо, спасибо.

– Вы теперь шкипер «Красотки Джейн», – заметил Хорнблауэр.

– Да, милорд.

Мало кому в качестве первого судна доставался полузатопленный остов.

– Что вы будете с нею делать?

– Сегодня попробуем ее вытащить, милорд. Может, удастся залатать. Да только, боюсь, с нее содрало всю медную обшивку.

– Да, вероятно.

– Думаю продать здесь – за сколько дадут – остов и груз, – сообщил помощник с горечью, естественной в устах человека, который только что получил свое первое судно и должен с ним сразу расстаться.

– Желаю удачи.

– Спасибо, милорд. – Помощник немного замялся. – И я должен поблагодарить вашу милость за все, что вы сделали.

– Все то немногое я сделал ради себя и ее милости, – ответил Хорнблауэр.

Ему удалось произнести это с улыбкой; в здешней блаженной праздности воспоминания о реве ветра и волнах, заливающих палубу, утратили болезненную остроту. Двое матросов ухмыльнулись в ответ. Посреди вице-королевского дворца трудно было вспомнить, как он с кинжалом в руках, по-звериному скаля зубы, защищал от них один-единственный кокос. Разговор закончился улыбками и добрыми пожеланиями, и они с Барбарой вновь погрузились в упоительную лень.

Портные и швеи, видимо, работали не покладая рук, потому что первые наряды принесли уже на следующее утро.

– Мой испанский гранд! – воскликнула Барбара, глядя на своего мужа, одетого по пуэрто-риканской моде.

– Моя очаровательная сеньора, – с поклоном ответил Хорнблауэр. На Барбаре была мантилья и гребень.

– По счастью, пуэрто-риканские дамы не затягиваются в корсеты, – сказала Барбара. – Я бы сейчас такого не выдержала.

Редчайший случай, когда она позволила себе намекнуть на свои ушибы и ссадины. Барбара была воспитана в спартанском духе, не дозволявшем признавать телесные слабости. Даже сейчас, делая шутливый реверанс, она не выдала мучений, которые причинило это движение; Хорнблауэр мог о них только догадываться.

– Что ответить Мендесу-Кастильо, когда он сегодня вновь осведомится о нашем здоровье? – спросил он.

– Полагаю, дорогой, мы уже в силах выдержать прием у их превосходительств, – ответила Барбара.

В маленьком Пуэрто-Рико сохранялась вся помпезная пышность испанского двора. Генерал-губернатор представлял на острове монарха, в чьих жилах текла кровь Бурбонов и Габсбургов, Изабеллы и Фердинанда, а потому был окружен теми же ритуалами, дабы никто не поставил под сомнение сакральную власть его господина. Хорнблауэр и не подозревал (пока это не стало ясно из нового разговора с Мендесом-Кастильо), какое снисхождение оказали их превосходительства двум жертвам кораблекрушения, посетив их частным образом. Теперь, перед официальным приемом, следовало сделать вид, будто этого эпизода вообще не было.

Забавно было слышать, как Мендес-Кастильо извиняется и нервничает, пытаясь объяснить, что Хорнблауэру не следует рассчитывать на те почести, которыми сопровождался его первый визит. Тогда он был главнокомандующий и прибыл на остров как представитель своей страны, теперь – офицер на половинном жалованье, гость почетный (поспешил добавить Мендес-Кастильо), но неофициальный. Постепенно до Хорнблауэра дошло, что адъютант ждет вспышки негодования при известии, что на сей раз его встретят соло на трубе, а не полным оркестром и что почетного караула не будет, а просто часовые отдадут ему честь. Он совершенно искренне ответил, что это безразлично, чем невольно укрепил свою репутацию умного и тактичного дипломата, – пылкость его слов сочли мастерским приемом, скрывающим истинные чувства.

Итак, Хорнблауэра и Барбару тихонько вывели из дворца через потерну, усадили в шлюпку и тем же каналом доставили к пристани. Отсюда они торжественно, под руку вошли через главные ворота. Часовые по обе стороны взяли на караул, Хорнблауэр в ответ снял шляпу. Во дворе их приветствовали обещанной фанфарой, и даже немузыкальное ухо Хорнблауэра уловило, что исполнение безупречно. Невозможно было поверить, что трубачу хватает дыхания на такой долгий звук; чередование пронзительных и протяжных звуков выдавало виртуоза. Еще двое часовых у основания лестницы отдали честь. Трубач стоял выше, сбоку от входа. Он поднял инструмент к губам и начал следующую фанфару; Хорнблауэр вновь обнажил голову и повел Барбару по ступеням. Музыка гремела; она была настолько поразительна, что он невольно покосился на трубача. Покосился – и тут же глянул снова. Пудреный парик с косичкой, сверкающая ливрея – что в этой фигуре задержало его взгляд? Барбара напряглась всем телом – Хорнблауэр почувствовал это по ее руке на своем локте – и споткнулась. Музыкант отнял трубу от губ. Это был Хаднатт. Хорнблауэр от изумления чуть не выронил шляпу.

Однако к этому времени они уже переступили через порог и должны были продолжать путь степенно, чтобы не нарушить торжественности церемониала. Мажордом объявил их имена. За аллеей из алебард стояли два кресла, обрамленные полукругом мундиров и придворных платьев. В прошлый визит генерал-губернатор сделал ему навстречу семь шагов, но сегодня Хорнблауэр и Барбара присутствовали здесь как частные лица, поэтому на сей раз их превосходительства сидели. В точном соответствии с указаниями Мендеса-Кастильо Хорнблауэр поклонился генерал-губернатору (которому был представлен ранее). Затем генерал-губернаторской чете представили Барбару, и та сделала два реверанса, после чего Хорнблауэра представили ее превосходительству, и он отвесил еще поклон.

– Большая радость – вновь приветствовать лорда Хорнблауэра, – сказал его превосходительство.

– И неменьшая радость – свести знакомство с леди Хорнблауэр, – добавила ее превосходительство.

Хорнблауэр сделал вид, будто советуется с женой, и ответил от имени их обоих:

– Моя супруга и я глубоко ценим оказанную нам честь.

– Нам чрезвычайно приятно видеть вас у себя в гостях, – сказал его превосходительство тоном, означавшим, что разговор окончен. Хорнблауэр вновь поклонился дважды, Барбара сделала еще два реверанса, и оба двинулись наискосок, чтобы не поворачиваться к их превосходительствам спиной. Мендес-Кастильо тут же подскочил, чтобы представить их остальным гостям, однако Хорнблауэр должен был прежде излить Барбаре свое изумление.

– Ты видела трубача, дорогая? – спросил он.

– Да, – ответила Барбара без всякого выражения. – Это Хаднатт.

– Поразительно, – продолжал Хорнблауэр. – Невероятно. Я бы никогда не подумал, что он на такое способен. Разобрать крышу тюрьмы, перелезть через частокол, добраться от Ямайки до Пуэрто-Рико… удивительно.

– Да, – сказала Барбара.

Хорнблауэр повернулся к Мендесу-Кастильо:

– Ваш… ваш тромпетеро… – Он не был уверен, что правильно вспомнил слово, поэтому поднес руку ко рту, изображая, что играет на трубе.

– Вам понравилось его исполнение? – спросил Мендес-Кастильо.

– Чрезвычайно. Кто он?

– Лучший трубач в оркестре его превосходительства.

Хорнблауэр пристально взглянул на испанца, но тот хранил дипломатическую невозмутимость.

– Ваш соотечественник, сударь? – настаивал Хорнблауэр.

Мендес-Кастильо развел руками и поднял плечи:

– Зачем мне занимать им свои мысли? Да и в любом случае музыка не знает границ.

– Да, наверное, – ответил Хорнблауэр. – Границы в наше время зыбки. Например, сеньор, я не припомню, существует ли между нашими государствами соглашение о выдаче дезертиров?

– Удивительное совпадение! – воскликнул Мендес-Кастильо. – Всего несколько дней назад я изучил этот самый вопрос – из праздного любопытства, уверяю вас, милорд. И я обнаружил, что такого соглашения нет. Было много случаев, когда дезертиров возвращали в качестве жеста доброй воли. Но увы, милорд, его превосходительство изменил свой взгляд на данный вопрос после того, как некое судно – «Эстрелья дель Сур», которое вы, возможно, помните, – было захвачено на выходе из этой самой гавани при обстоятельствах, которые его превосходительство нашел крайне досадными.

Это было произнесено без тени злорадства, словно замечание о погоде.

– Теперь я еще больше ценю доброту и гостеприимство его превосходительства, – сказал Хорнблауэр, стараясь не выдать чувств человека, который только что подорвался на собственной петарде.

– Я передам ваши слова его превосходительству, – ответил Мендес-Кастильо. – А сейчас многие гости желали бы познакомиться с милордом и ее милостью.

Ближе к концу вечера тот же Мендес-Кастильо подошел с сообщением от ее превосходительства: маркиза просит сказать, что понимает, насколько Барбара устала (учитывая, что она не до конца оправилась от пережитого в море), а посему, если милорд и ее милость решат удалиться неофициально, их превосходительства их поймут. Хорнблауэр и Барбара поблагодарили, и Мендес-Кастильо провел их через незаметную дверь в дальнем конце зала на лестницу, ведущую в гостевые покои. Тут ждала приставленная к Барбаре служанка.

– Попроси горничную выйти, – сказала Барбара. – Я обойдусь без нее.

Это было произнесено без всякого выражения, и Хорнблауэр испугался, что утомление сегодняшнего вечера оказалось для нее чрезмерным. Однако просьбу выполнил.

– Я могу помочь тебе, дорогая? – спросил он, когда горничная вышла.

– Ты можешь остаться и поговорить со мной, если хочешь.

– Конечно, с радостью, – ответил Хорнблауэр. Все было немного странно, и он попытался найти тему для разговора, чтобы немного разрядить напряжение. – Я до сих пор не могу поверить насчет Хаднатта.

– Насчет Хаднатта я и собиралась поговорить. – Голос Барбары звучал почти резко. Она стояла даже прямее обычного и смотрела на Хорнблауэра взглядом солдата, застывшего по стойке смирно в ожидании смертного приговора.

– В чем дело, дорогая?

– Ты меня возненавидишь.

– Нет! Никогда!

– Ты еще не знаешь, что я тебе скажу.

– Что бы ты ни сказала…

– Не говори так! Прежде выслушай. Хаднатта освободила я. Я устроила ему побег.

Ее слова были как внезапная раздвоенная молния. Или как если бы в полный штиль грот-марса-рей внезапно сорвался с мачты.

– Дорогая, – сказал Хорнблауэр, не веря своим ушам. – Ты устала. Может, тебе лучше…

– Ты думаешь, я сошла с ума? – Она по-прежнему говорила таким голосом, какого Хорнблауэр прежде от нее не слышал; вместе с последними словами вырвался горький смешок. – Могла бы сойти за сумасшедшую, потому что это конец моего счастья.

– Милая… – начал Хорнблауэр.

– Ой! – выдохнула Барбара. Этот единственный звук был переполнен нежностью. Она на миг опустила плечи, но тут же выпрямилась снова и отдернула руки, которые уже протянула было к нему. – Пожалуйста, выслушай. Я же тебе сказала. Это я освободила Хаднатта!

Она явно говорила с полной уверенностью в своих словах, и перед Хорнблауэром, который стоял как в столбняке, постепенно забрезжило: все так и есть. Осознание просачивалось в щели его неверия, и каждая новая догадка была как следующая метка уровня воды в прилив.

– Та последняя ночь в Адмиралтейском доме!

– Да.

– Ты вывела его через калитку в сад!

– Да.

– Значит, тебе помогал Эванс. У него есть ключ.

– Да.

– А этот контрабандист… Боннер… тебе помог.

– Ты сказал, что он сомнительная личность. По крайней мере, он согласился на авантюру.

– Но… ищейки же бежали по следу!

– Рубашку Хаднатта протащили до реки на веревке.

– И… и все равно… – Не дожидаясь ответа, он угадал сам. – Те двести фунтов!

– Деньги, которые я у тебя попросила, – ответила Барбара без всякой пощады к себе. Вознаграждение в десять фунтов бесполезно, если кто-то готов потратить на его побег двести.

До Хорнблауэра наконец дошло. Его жена посмеялась над законом. Унизила флот. Она… и тут прилив достиг новой отметки.

– Тебя могли осудить! Отправить на вечное поселение в Австралию!

– Что с того? – выговорила Барбара. – В Австралию! Какая мне разница, если теперь ты знаешь? Если я утратила твою любовь.

– Милая! – Ничего другого он сказать не мог – так чудовищно несправедливы были ее последние слова. Мозг продолжал лихорадочно просчитывать, чем грозит Барбаре эта история. – Боннер… он может тебя шантажировать.

– Он виновен не меньше меня. – Ее голос звучал еще резче прежнего. И тут она невольно улыбнулась, как всегда, когда дивилась непредсказуемости своего мужа. – Ты думаешь только обо мне!

Это было сказано с бесконечной нежностью.

– Конечно, – удивленно ответил Хорнблауэр.

– Но ты должен думать о себе. Я тебя обманула. Предала. Злоупотребила твоей добротой, твоей щедростью…

Улыбка исчезла, из глаз хлынули слезы. Страшно было видеть, как скривились ее черты. Барбара стояла навытяжку, не смея закрыть лицо руками, не давая себе даже такой поблажки. Хорнблауэр обнял бы ее, если бы мог тронуться с места, но от изумления его сковал паралич, который еще усилила новая череда мыслей. Если история выйдет на свет, последствия будут сокрушительны. Половина мира решит, что Хорнблауэр – легендарный Хорнблауэр! – стал соучастником в побеге мелкого преступника. В истину никто не поверит, а если поверит, половина мира посмеется над Хорнблауэром, которого обвела вокруг пальца собственная жена. Перед ним разверзалась зияющая пропасть. Но другая пропасть была страшнее и ближе – горе на лице Барбары.

– Я сказала бы тебе в Англии, – говорила она, ничего не видя за слезами. – Об этом я думала перед ураганом. И тогда, в рубке, я собиралась сказать… после другого. И не успела. Я хотела прежде сказать, что всегда любила только тебя. А надо было начать с этого.

Она не оправдывалась, не молила, она была готова полностью ответить за свою вину. А тогда в рубке она сказала, что всегда любила только его. Изумление, растерянность, опасения – все ушло разом, а с ними и паралич. Осталась одна мысль: во всем мире важна только Барбара. Два шага – и Хорнблауэр привлек ее к себе.

– Милая! Любимая! – проговорил он, поскольку она, не верящая, ослепшая, не отозвалась на его объятия.

И тогда она поняла; и во всем мире не было такого счастья, такой безграничной гармонии. Хорнблауэр поймал себя на том, что улыбается. Он бы рассмеялся – у него была дурная привычка хихикать в критические минуты. Он бы смеялся и смеялся, однако рассудок подсказывал, что сейчас это будет неверно понято. Впрочем, улыбку он сдержать не мог и улыбался, целуя ее мокрые от слез губы.