Глава первая

Резная дубовая скамья под сэром Горацио Хорнблауэром была исключительно жесткой, а проповедь, которую читал сейчас настоятель Вестминстерского аббатства, – исключительно скучной. Хорнблауэр ерзал, как ребенок, и, как ребенок, глазел по сторонам в попытке хоть немного отвлечься. Над головой уходил ввысь веерный свод бесспорно красивейшего здания в мире: была какая-то математическая правильность в том, как сходились и расходились нервюры готических розеток, некая вдохновенная логика. Безымянные каменотесы, создавшие этот узор, были воистину гении, опередившие свое время.

Проповедь все тянулась, и Хорнблауэр подозревал, что после нее снова начнется пение, снова его будут терзать пронзительные голоса мальчиков-хористов в белых стихарях. Вот цена, которую приходится платить за ленту со звездой, за принадлежность к ордену Бани; поскольку все знали, что он в Англии по болезни – и совершенно выздоровел, – ему никак невозможно было пропустить эту главную церемонию ордена. Разумеется, капелла выглядела довольно впечатляюще: тусклый дневной свет из окон вспыхивал и дробился на пурпурных рыцарских мантиях и сверкающих орденах. Да, надо признать, помпезная церемония по-своему красива, даже если не думать о ее истории. Может быть, в прежние годы та же скамья доставляла такие же мучения Хоуку или Ансону; может быть, Мальборо, в малиновом и белом, как сейчас Хорнблауэр, так же изводился и ерзал во время похожей проповеди[29].

Вон тот важный господин в золоченой короне и бархатном плаще, расшитом королевскими гербами, – всего-навсего герольд ордена, чей-то родственник, получающий приличный доход за то, что раз в год высиживает скучную проповедь. Рядом – принц-регент, суверен ордена, его багровое лицо неприятно дисгармонирует с пурпурной мантией. Есть здесь и военные, незнакомые Хорнблауэру полковники и генералы. Но остальные в капелле – люди, с которыми он горд состоять в одном ордене. Лорд Сент-Винсент, грузный и мрачный человек, который с пятнадцатью линейными кораблями атаковал почти тридцать испанских. Дункан, уничтоживший голландский флот в битве при Кампердауне, и еще десяток адмиралов и капитанов, некоторые даже младше его в списке: Лидьярд, захвативший «Помону» у побережья Кубы; Самюэль Худ, командовавший «Рьяным» у Абукирка; Йео, штурмовавший испанскую крепость Эль-Муро. Хорнблауэр с легким стыдом осознавал, что ему лестно быть их собратом по ордену. И еще трижды столько героев сейчас в море (здесь присутствовали лишь те, кто в увольнении либо служит на суше) – ведут последний отчаянный бой с империей Бонапарта.

Флотский лейтенант вошел в капеллу и на мгновение застыл, отыскивая глазами лорда Сент-Винсента, затем приблизился к нему и подал большой пакет (печати были уже сломаны). Никто больше не слушал проповеди: первые люди королевского флота тянули шеи, глядя, как Сент-Винсент читает депешу, доставленную, надо полагать, из Адмиралтейства в другом конце Уайтхолла. Настоятель сбился, потом взял себя в руки и бодро продолжил вещать в глухие уши, которым еще долго предстояло оставаться глухими, поскольку Сент-Винсент прочел депешу, ни разу не изменившись в лице, и тут же начал читать ее по второму разу. Человек, который так дерзко поставил на карту судьбу отечества в битве при Сан-Висенти, принесшей ему нынешний титул, не желал действовать сгоряча, когда есть время подумать.

Он прочел депешу второй раз, сложил ее и обвел глазами капеллу. Два десятка рыцарей ордена Бани от волнения перестали дышать, и каждый надеялся, что Сент-Винсент посмотрит на него. Адмирал встал и подобрал полы пурпурной мантии, что-то сказал ожидавшему лейтенанту и, взяв шляпу с плюмажем, вышел. Лейтенант под взглядами всех присутствующих флотских офицеров двинулся поперек главного нефа. Хорнблауэр смущенно заерзал, сердце у него забилось сильнее: лейтенант шел прямо к нему.

– Его милость шлет вам свои приветствия, сэр, – сказал лейтенант, – и желал бы немедля с вами переговорить.

Теперь наступил черед Хорнблауэра подбирать мантию и оборачиваться за шляпой, которую он чуть не забыл. Надо было любой ценой сохранить невозмутимость, чтобы другие рыцари не посмеялись над его волнением, держаться так, словно разговор с первым лордом Адмиралтейства для него – самое привычное дело. Хорнблауэр небрежно встал со скамьи, зацепился ногой за шпагу и только по милости Провидения не грохнулся на пол. Звеня шпорами и ножнами, он кое-как удержал равновесие и с величавым достоинством двинулся к выходу. Все смотрели на него: армейские офицеры – с праздным любопытством, но вот флотские – Лидьярд и другие – наверняка гадали, какой неожиданный оборот приняла война на море, и каждый в душе завидовал его будущим подвигам и наградам. В дальнем конце капеллы, там, где были скамьи для привилегированной публики, пробиралась между сидящими Барбара. Заговорить под столькими взглядами Хорнблауэр не решался из опасения не совладать с голосом, поэтому только улыбнулся и подал ей руку. В следующий миг он почувствовал ее твердое касание и услышал ясный, уверенный голос: Барбару ничуть не страшило, что все на них смотрят.

– Новости неприятные, дорогой? – спросила она.

– Думаю, да, – промямлил Хорнблауэр.

За дверью ждал Сент-Винсент, легкий ветерок колыхал белые страусиные перья на шляпе и раздувал полы шелковой мантии. Первый лорд Адмиралтейства расхаживал взад-вперед на огромных раздутых ногах: белые шелковые о-де-шосс[30] и чулки еще больше подчеркивали их отечность, белые шелковые сапожки бугрились от подагрических шишек, однако даже нелепый костюм не мог отнять у этого человека его мрачного величия. Барбара выпустила локоть мужа и приотстала, чтобы мужчины могли поговорить с глазу на глаз.

– Сэр? – спросил Хорнблауэр и тут же – он еще не привык обращаться к пэрам – поправился: – Милорд?

– Вы готовы к действительной службе, Хорнблауэр?

– Да, милорд.

– Вам надо будет выйти в море сегодня вечером.

– Есть, сэр… милорд.

– Как только эти болваны подадут карету, я отвезу вас в Адмиралтейство и вручу вам приказы. – Сент-Винсент возвысил голос до рева, каким окликал впередсмотрящего на мачте в вест-индские ураганы. – Черт подери, Джонсон, готовы лошади или нет?

Тут он заметил леди Барбару.

– Ваш слуга, мэм. – Адмирал снял шляпу и, прижимая ее к груди, отвесил поклон. Годы, подагра и целая жизнь службы на флоте не отучили его от придворной учтивости, однако государственные дела по-прежнему были на первом месте, так что он тут же вновь повернулся к Хорнблауэру.

– Что вы мне поручаете, милорд? – спросил тот.

– Подавить мятеж, – мрачно ответил Сент-Винсент. – Треклятые черти снова взбунтовались. Это может стать повторением девяносто четвертого[31]. Вы, случаем, не знали такого Чодвика? Лейтенанта Огастина Чодвика?

– Мы с ним вместе были мичманами у Пэлью, милорд.

– Так вот, он… Наконец мой экипаж, черт его дери. Как насчет леди Барбары?

– Я поеду на Бонд-стрит в своей карете, – сказала Барбара, – а потом пришлю ее за Горацио к Адмиралтейству. Вот, кстати, и она.

Карета с кучером и Брауном на козлах как раз остановилась сразу за экипажем Сент-Винсента. Браун спрыгнул на мостовую:

– Очень хорошо. Идемте, Хорнблауэр. Еще раз ваш слуга, мэм.

Сент-Винсент с усилием взобрался в экипаж, Хорнблауэр влез следом, и кони зацокали по мостовой, увлекая тяжелый экипаж. Адмирал, сгорбившись, сидел на кожаном сиденье; бледный свет из окна падал на его изборожденное глубокими морщинами лицо. Уличные оборванцы, заметив ярко одетых господ в карете, заорали «ура» и замахали драными шляпами.

– Чодвик командовал восемнадцатипушечным бригом «Молния» в заливе Сены, – начал Сент-Винсент. – Команда взбунтовалась. Его и остальных офицеров держат в заложниках. Подштурмана и четырех матросов, не примкнувших к мятежу, отпустили на гичке с ультиматумом Адмиралтейству. Гичка добралась до Бембриджа вчера вечером, бумаги мне принесли только что – вот они.

Сент-Винсент потряс депешей, которую все это время не выпускал из рук.

– Чего они требуют, милорд?

– Полного прощения. И повесить Чодвика. В противном случае обещают сдать бриг французам.

– Безумцы! – воскликнул Хорнблауэр.

Он помнил Чодвика по службе на «Неустанном»: тогда, двадцать лет назад, он был староват для мичмана. Теперь ему за пятьдесят, а он всего лишь лейтенант. То, что его так долго не повышали в чине, наверняка еще сильнее испортило и без того дурной характер. При желании он мог превратить бриг, на котором, скорее всего, был единственным офицером, в сущий ад. Вероятно, это и привело к мятежу. После страшных уроков Спитхеда и Нора, после убийства Пигота на «Гермионе»[32] некоторые худшие несправедливости флотской жизни были устранены. Жизнь эта оставалась суровой, но не настолько, чтобы поднять матросов на самоубийственный мятеж, если их не подталкивают какие-то особые обстоятельства. Жестокий и несправедливый капитан, умный и решительный вожак в команде – это сочетание может породить бунт. Однако, каковы бы ни были причины мятежа, подавлять его надо быстро и безжалостно. Чума и оспа не так заразны и губительны, как волнения на флоте. Позволь одному бунтовщику уйти от наказания, и все обиженные последуют его примеру.

А борьба с французской деспотией сейчас на переломе. Пятьсот военных кораблей – из них двести линейных – поддерживают британское господство на море. Сто тысяч солдат под командованием Веллингтона пробиваются через Европу в Северную Францию. А в Восточной Европе Бонапарта теснят русские и пруссаки, австрийцы и шведы, хорваты, венгры и голландцы – всех их кормит, одевает и вооружает Англия. Ее силы на пределе. Бонапарт бьется за свою жизнь, он хитер и решителен, как никогда. Еще несколько месяцев самоотреченного упорства – и тирания рухнет, обезумевшее человечество обретет мир; мгновенная слабость, тень сомнения – и Европа погрузится во мрак деспотии на десятилетия, на века.

Экипаж въехал во двор Адмиралтейства, и два одноногих флотских инвалида, стуча по мостовой деревяшками, подошли открыть дверцу. Сент-Винсент и Хорнблауэр, в мантиях малинового и белого шелка, направились в кабинет первого лорда.

– Вот их ультиматум, – сказал Сент-Винсент, бросая бумагу на стол.

Первым делом Хорнблауэр отметил корявый почерк – это явно писал не разорившийся торговец и не помощник стряпчего, нечаянно угодивший под вербовку.

На борту корабля его величества «Молния» близ Гавра

7 октября 1813 г.

Мы все здесь верные и честные моряки, но лейтенант Огастин Чодвик морил нас голодом, и порол кошками, и целый месяц дважды за каждую вахту приказывал свистать всех наверх. Вчера он сказал, что сегодня выпорет каждого третьего, а как только они смогут встать, то и всех остальных. Так что мы заперли его в каюте, а на ноке фок-рея закрепили трос, чтобы его вздернуть по справедливости за то, что он убил юнгу Джеймса Джонса, а в рапорте, мы думаем, написал, что тот умер от лихорадки. Пусть лорды Адмиралтейства нам пообещают, что отправят его под суд, назначат нам других офицеров и никого наказывать не станут. Мы хотим сражаться за Англию, потому что мы все верные и честные моряки, но Франция у нас под ветром, и мы все сообща решили, что не позволим повесить нас как бунтовщиков, а если вы попытаетесь захватить корабль, мы повесим лейтенанта Чодвика на рее и уйдем к французам. Мы все под этим подписываемся.

Ваши смиренные и покорные слуги

По всем полям письма шли подписи – семь настоящих и около сотни крестиков с приписками: «Генри Уилсон руку приложил», «Уильям Оуэн руку приложил» и так далее, – отражающие обычную пропорцию грамотных и неграмотных в корабельной команде. Хорнблауэр закончил читать письмо и поднял взгляд на адмирала.

– Собаки! – сказал тот. – Треклятые бунтовщики!

Может, и так, подумал Хорнблауэр, но их можно понять. Он легко мог вообразить, что им пришлось вынести: изощренную бессмысленную жестокость вдобавок к обычным тяготам блокадной службы. Безысходные страдания, от которых избавит только смерть или мятеж.

Матросов пообещали выпороть, и они восстали – Хорнблауэр не мог их винить. Он видел много спин, изодранных в клочья девятихвостой кошкой, и знал, что сам бы пошел на все, буквально на все, чтобы такого избежать. От одной мысли, что бы он испытал, если бы его пообещали выпороть через неделю, по коже побежали мурашки. Моральное право – на стороне бунтовщиков; то, что их необходимо наказать, – вопрос не справедливости, а целесообразности. Ради будущего страны мятежников необходимо схватить, вожаков повесить, остальных выпороть – прижечь язву до того, как она распространится. Их надо повесить, даже если они правы, точно так же как надо убивать французов – быть может, заботливых мужей и отцов. Однако нельзя показывать Сент-Винсенту свои чувства – первый лорд Адмиралтейства яро ненавидит бунтовщиков и не желает вникать в то, что ими двигало.

– Какие приказы вы даете мне, милорд? – спросил Хорнблауэр.

– Я даю вам карт-бланш, – ответил Сент-Винсент. – Полную свободу действий. Приведите «Молнию» назад в целости и сохранности, с бунтовщиками на борту, а уж как это сделать – решайте сами.

– Вы даете мне все полномочия – например, вести переговоры, милорд?

– Черт побери, я такого не говорил, – ответил Сент-Винсент. – Я имел в виду, что вы получите все, что потребуется. Хотите – дам вам три линейных корабля. Пару фрегатов. Бомбардирские кечи. Даже ракетный катер, если придумаете, что с ним делать, – Конгрив[33] был бы счастлив еще разок увидеть свои ракеты в бою.

– Я не думаю, что тут нужны крупные силы. Линейные корабли, на мой взгляд, будут излишни.

– Знаю, черт побери! – На массивном лице Сент-Винсента явственно отразилась внутренняя борьба. – Мерзавцы при первых признаках опасности улизнут в устье Сены, и поминай как звали. Тут нужны мозги. Поэтому-то, Хорнблауэр, я и послал за вами.

Лестный комплимент. Хорнблауэр даже приосанился; на удивление приятно было сознавать, что он говорит почти на равных с величайшим адмиралом в истории Англии. Чувства, кипящие в груди Сент-Винсента, выплеснулись еще одним неожиданным признанием:

– И вас любят. Черт побери, я не знаю такого, кто бы вас не любил. За вами идут, вас слушают. Вы из тех офицеров, о которых матросы говорят между собой. На вас надеются, от вас ждут подвигов – и я тоже жду, сами видите.

– Но чтобы говорить с матросами, я должен вступить с ними в переговоры, милорд.

– Никаких переговоров с бунтовщиками! – взревел Сент-Винсент и грохнул по столу кулаком, огромным, как баранья ляжка. – Допереговаривались уже в девяносто четвертом!

– Тогда карт-бланш, который вы мне даете, – не более чем обычные приказы флотскому офицеру, милорд, – сказал Хорнблауэр.

Вопрос был очень важен: ему поручают крайне трудное задание и за провал придется отвечать по всей строгости. Он и вообразить не мог, что станет препираться с первым лордом Адмиралтейства, однако необходимость вынудила. Хорнблауэр с неожиданной ясностью осознал, что борется не за себя, не себе выторговывает условия, а спорит совершенно безлично. Офицер, которого отправляют вернуть «Молнию» и чье будущее зависит от широты полномочий, – не Хорнблауэр в белом и малиновом шелке, сидящий в резном кресле, а неведомый бедолага, чьи интересы надо отстаивать, потому что они совпадают с интересами страны. Тут оба персонажа слились, и это вновь стал он, муж Барбары, человек, обедавший вчера у лорда Ливерпуля[34] и оттого страдающий сегодня легкой головной болью, офицер, которому поручено это неприятное дело, не сулящее ни славы, ни отличий, но способное превратить его в посмешище для флота и всей страны.

Хорнблауэр вновь пристально глянул на адмирала: Сент-Винсент не дурак, за этим изрезанным лбом работает мощный мозг. Он борется со своими предрассудками, готовится отбросить их ради долга.

– Ладно, Хорнблауэр, – сказал наконец первый лорд. – Даю вам все полномочия. Они будут изложены в приказах. Разумеется, за вами сохранится звание коммодора.

– Спасибо, милорд, – ответил Хорнблауэр.

– Вот судовая роль, – продолжал Сент-Винсент. – Ни о ком ничего порочащего не известно. Натаниэль Свит, боцманмат, – вот его подпись – был первым помощником на ньюкаслском углевозном бриге. Списан за пьянство. Может, вожак – он. Но может быть, и любой другой.

– Известие о бунте уже распространилось?

– Нет. И дай-то бог, чтобы не распространилось до открытия трибунала. Холдену в Бембридже хватило ума придержать язык. Он посадил подштурмана и матросов под замок. На следующей неделе «Дротик» уходит в Калькутту – я отправлю их на нем. В ближайшие месяцы никто ничего не узнает.

Мятеж – зараза, передаваемая словами. Очаг инфекции необходимо изолировать, потом уничтожить.

Сент-Винсент придвинул к себе лист бумаги и взял перо – роскошное индюшачье, с новомодным золотым кончиком.

– Так какой корабль вы хотите взять?

– Что-нибудь маленькое и маневренное, – ответил Хорнблауэр.

Он и отдаленно не представлял, как захватит мятежный бриг в двух милях от французского берега, однако гордость вынуждала держаться уверенно. Интересно, подумалось ему, другие люди такие же: напускают на себя храбрый вид, когда в душе чувствуют себя слабыми и беспомощными? Он вспомнил рассказ Светония о Нероне, считавшем, что другие столь же развратны, но ловко скрывают свои пороки.

– У нас есть «Porta Coeli»[35], – сказал Сент-Винсент, поднимая седые брови. – Восемнадцатипушечный бриг – в точности такой же, как «Молния». Сейчас в Спитхеде, готов к отплытию. Капитан – Фримен, командовал тендером «Моллюск» в вашей балтийской эскадре. Он же и доставил вас в Англию, если не ошибаюсь?

– Да, милорд.

– Годится вам этот бриг?

– Думаю, да, милорд.

– Пэлью сейчас командует Средне-Ла-Маншской эскадрой. Я отправлю ему приказ, чтобы он оказал вам любую помощь, какую попросите.

– Спасибо, милорд.

Вот он соглашается на трудное – быть может, невыполнимое – задание, не оставляя никаких путей к отступлению, не пытаясь посеять семена оправданий на случай будущего провала. Крайне легкомысленно с его стороны, однако дурацкая гордость мешала поступить иначе. Он не мог говорить Сент-Винсенту «если» и «но». Да и никому другому, коли на то пошло. Интересно – почему? Потому что комплимент первого лорда Адмиралтейства вскружил ему голову? Или потому, что адмирал разрешил ему «требовать» помощи у Пэлью, главнокомандующего, человека, у которого он двадцать лет назад служил мичманом? Не по той и не по другой причине, решил Хорнблауэр. Просто из нелепой гордости.

– Ветер норд-вест, устойчивый, – продолжал Сент-Винсент, глядя на картушку со стрелкой, управляемой флюгером, на крыше Адмиралтейства. – Впрочем, барометр падает. Чем скорее вы тронетесь в путь, тем лучше. Я пришлю вам приказы на квартиру – воспользуйтесь случаем попрощаться с женой. Где ваши вещи?

– В Смолбридже, милорд. Почти по дороге в Портсмут.

– Отлично. Сейчас полдень. Тронетесь в три. С одним сундуком вы можете поехать почтовой коляской. Дороги еще не развезло, так что до Портсмута доберетесь часов за семь-восемь. В полночь сможете выйти в море. Приказы для Фримена я отправлю курьерской почтой прямо сейчас. Удачи вам, Хорнблауэр.

– Спасибо, милорд.

Хорнблауэр подобрал мантию и, придерживая шпагу, встал. В дверях он чуть не столкнулся с секретарем, которого первый лорд вызвал колокольчиком. Снаружи дул тот самый норд-вест, о котором говорил адмирал, и Хорнблауэру в шелковой рыцарской мантии стало зябко и неуютно. Впрочем, как и обещала Барбара, карета уже ждала у дверей.

Глава вторая

Барбара встретила его, спокойная внешне, как пристало дочери и сестре воинов, однако заговорила она напряженно и позволила себе только одно слово:

– Приказы?

– Да. – Хорнблауэра обуревали смешанные чувства, и он, не в силах полностью с ними совладать, добавил: – Да, дорогая.

– Когда?

– Отплытие сегодня ночью из Спитхеда. Сейчас пишут приказы; как только они прибудут, я должен буду тронуться.

– Глядя на Сент-Винсента, я так и подумала, поэтому отправила Брауна в Смолбридж упаковать твои вещи. К нашему приезду твой сундук будет уже готов.

Предусмотрительная умница Барбара, не теряющая головы даже в такие минуты! И все же он сумел выговорить лишь: «Спасибо, дорогая». Даже и теперь, на третьем году брака, случалось, что его переполняли чувства, которые он (может быть, именно из-за силы этих чувств) не мог выразить словами.

– Можно мне спросить, куда тебя отправляют, дорогой?

– Даже если ты спросишь, я не вправе буду ответить. – Хорнблауэр выдавил улыбку. – Извини, дорогая.

Барбара никому ничего не скажет и тенью намека не выдаст, куда и зачем отправился ее муж, но все равно он должен молчать. Тогда, если слухи о мятеже просочатся, Барбара останется вне подозрений. Однако истинная причина в другом. Долг требует хранить молчание, и долг не знает исключений. Барбара улыбнулась в ответ так безмятежно, как требовал долг, и аккуратно расправила складки шелковой мантии у него на плечах.

– Как жаль, – сказала она, – что в наше время мужчины редко одеваются красиво. Пурпурное и белое замечательно подчеркивает твою привлекательность. Ты очень хорош собой – ты это знаешь?

И тут хрупкий барьер между ними исчез, как лопнувший мыльный пузырь. Натура Хорнблауэра требовала любви, знаков привязанности, однако привычка к самодисциплине в жестоком мире не позволяла эту потребность обнаруживать. Он подсознательно боялся нарваться на упрек и потому всегда был настороже: по отношению к себе, по отношению к миру. И Барбара – она знала эти стороны его характера, хоть они и ранили ее гордость. Стоическое английское воспитание приучило ее не доверять чувствам, осуждать любое их проявление. Она досадовала, что ее счастье зависит от него, как он досадовал, что нуждается в ее любви. Эти два гордых человека по той или иной причине сделали эгоцентричную самодостаточность своим идеалом совершенства; отказаться от этого идеала значило переступить через себя, принести жертву, на которую они были, как правило, не готовы.

Но сейчас, когда над ними нависла тень разлуки, гордость и досада исчезли, рухнули укрепления, возведенные каждым вокруг себя за долгие годы. Барбара припала к мужу, ее руки ощущали сквозь шелк камзола его тепло. Он так же страстно стиснул ее в объятиях. Веяния времени избавили женщин от корсетов, так что в лиф платья были вшиты лишь несколько узких пластин китового уса, и Хорнблауэр чувствовал, как слабеет под ласками тело, упругое и мускулистое от долгих пеших прогулок и верховой езды, – тело, которое он научился любить таким, хотя раньше считал, что женщины должны быть мягкими и податливыми.

– Милый! Радость моя! – воскликнула она, а когда их губы соприкоснулись, прошептала самые нежные слова, какие может сказать бездетная женщина: – Мой маленький! Дитя мое!

Самые дорогие для него слова. Когда он сбрасывал защитную броню, он хотел быть не только ее мужем, но и ребенком, подсознательно желал уверенности, что, по-детски нагой и беспомощный, он будет как с любящей матерью, которая его не обидит. Последние преграды рухнули, они отдались друг другу с той страстью, какую так редко себе позволяли. Ничто не могло испортить им эти минуты. Сильными пальцами Хорнблауэр дернул шелковые завязки плаща, расстегнул непривычные застежки камзола и расслабил нелепую шнуровку о-де-шосс – он почти не замечал, как это делает. Мгновение спустя Барбара целовала его руки – длинные красивые пальцы, память о которых преследовала ее ночами, когда он уходил в море, – и это было проявлением чистейшей страсти без всякого символизма. Они были свободны друг для друга, все запреты сняла любовь. Они были едины, даже когда все закончилось, удовлетворены, но не пресыщены. Они были едины, даже когда он встал с постели и, глянув в зеркало, увидел, что его редеющие волосы дико всклокочены.

Мундир висел на двери гардеробной: пока он был у Сент-Винсента, Барбара обо всем позаботилась. Хорнблауэр вымылся, окуная губку в умывальный таз и водя ею по разгоряченному телу, – и у него не было мысли, что он смывает с себя нечистоту. Постучал дворецкий; Хорнблауэр набросил халат поверх рубахи и штанов и вышел. Оказалось, что доставили приказы. Он расписался в получении, сломал печати и внимательно прочел все, убеждаясь, что не осталось неопределенностей, которые надо прояснить до отъезда из Лондона. Старинные обороты: «Сим предписывается и указывается… вам надлежит всемерно», – так же были написаны приказы, по которым Нельсон вступил в бой у Трафальгара, а Блейк – у Тенерифе[36]. Суть приказов была ясна, передача полномочий изложена предельно четко. Если зачитать это корабельной команде – или трибуналу, – каждое слово будет понятно. Придется ли ему читать их вслух? Только если он вступит в переговоры с бунтовщиками. Такое право приказы ему давали, но воспользоваться им значило проявить слабость: другие флотские офицеры брезгливо поморщатся, на массивное лицо Сент-Винсента ляжет тень разочарования. Каким-то образом он должен обманом заманить в ловушку сто британских моряков, дабы наказать за то, что сам бы сделал на их месте. Таков долг. Иногда долг требует убивать французов, иногда – делать что-то другое. И если уж кого-нибудь убивать, Хорнблауэр предпочел бы, чтоб это были французы. И как, ради всего святого, подступиться к нынешней задаче?

Из спальни вышла сияющая Барбара. Они встретились глазами. Ни мысль о разлуке, ни раздумья Хорнблауэра о предстоящем тягостном долге не могли разрушить их душевного единения. Они были ближе друг к другу, чем когда-либо прежде, и счастливы вместе. Хорнблауэр встал.

– Я буду готов через десять минут, – сказал он. – Доедешь со мной до Смолбриджа?

– Я надеялась, что ты меня позовешь, – ответила Барбара.

Глава третья

Ночь была темная, хоть глаз выколи, умеренный норд-вест сменился крепким вестом и продолжал усиливаться. Штаны хлопали Хорнблауэра по коленям, бушлат надувался, как парус, а вокруг и над ним выл и стонал такелаж, словно жалуясь на безумцев, подставляющих хрупкое творение человеческих рук буйству стихий. Даже здесь, за островом Уайт, маленький бриг сильно качало на волнах. С наветренной стороны кто-то – наверное унтер-офицер – честил матроса за какую-то провинность, и грязная брань долетала до Хорнблауэра отдельными залпами вместе с порывами ветра.

Ему думалось, что такие внезапные перемены ведомы сумасшедшим, только сейчас они происходят не в мозгу умалишенного, а в мире вокруг. Сегодня утром, чуть больше двенадцати часов назад, он сидел в Вестминстерском аббатстве среди рыцарей ордена Бани, облаченных в белый и малиновый шелк; вчера обедал с премьер-министром. Он лежал в объятиях Барбары, жил в роскоши особняка на Бонд-стрит, и любой его каприз исполнялся, стоило позвонить в колокольчик. Довольство и праздность; два десятка слуг свято блюли мерный распорядок сэра Горацио. Барбара все лето заботилась о нем, пока он оправлялся от последних следов русского тифа, из-за которого его отослали в Англию. Хорнблауэр гулял по смолбриджским садам за руку с маленьким Ричардом, а садовники почтительно уступали им дорогу и снимали шляпу. Теплыми вечерами они с Ричардом лежали на животе у пруда и пытались руками ловить золотых карпов, домой возвращались в сиянии заката, мокрые, грязные, – отец и сын, близкие душой, как были они близки с Барбарой нынче утром. Счастливая жизнь, слишком счастливая.

Сегодня в Смолбридже, пока Браун и форейтор несли его сундук в почтовую коляску, он простился с Ричардом – рукопожатием, как мужчина с мужчиной.

– Ты опять уходишь воевать, папа? – спросил Ричард.

Простился Хорнблауэр и с Барбарой, – это было непросто. Он знал, что может вернуться через неделю, но сказать ей такое значило бы обронить чересчур явный намек на порученное ему дело. Умолчание помогло разорвать близость; Хорнблауэр вновь говорил сдержанно и отстраненно, а повернувшись к Барбаре спиной, испытал странное чувство, будто оставляет ее навсегда. Затем он сел в кибитку, Браун залез следом, и они покатили по осенним холмам в Гилдфорд. В сумерках выехали на Портсмутскую дорогу и понеслись по ней в сгущающейся темноте. Переход от роскоши к тяготам был краток. В полночь он поднялся на борт «Porta Coeli», где уже ждал Фримен – все такой же плечистый, худощавый и смуглый, с длинными цыганскими локонами; Хорнблауэр всякий раз невольно дивился, что в ухе у него нет серьги. Меньше десяти минут потребовалось, чтобы рассказать Фримену (под запретом разглашения), куда и зачем отправляется «Porta Coeli»; согласно приказам, полученным четыре часа назад, тот заранее подготовил бриг к выходу в море, так что к концу этих десяти минут матросы уже выбирали якорь.

– Паршивая будет ночка, сэр, – произнес из темноты Фримен. – Барометр все еще падает.

– Вы правы, мистер Фримен.

Тут Фримен возвысил голос – едва ли не самый громкий голосище, какой Хорнблауэру доводилось слышать за все время службы на флоте, – и начал отдавать приказы:

– Мистер Карлоу! Все наверх паруса убавлять! Убрать грот-брам-стаксели! Еще риф на марселях! Рулевой, курс зюйд-ост-тень-зюйд!

– Есть зюйд-ост-тень-зюйд, сэр!

Палуба под Хорнблауэром задрожала от топота бегущих ног; больше ничто не выдавало, что во тьме матросы исполняют приказы Фримена: визг блоков уносился ветром или тонул в гудении такелажа, а людей, бегущих по вантам, было не различить. Хорнблауэр замерз и к тому же устал после целого дня, который начался – как ни трудно теперь было поверить – с того, что пришел портной, дабы облачить его в церемониальный рыцарский костюм.

– Я спущусь в каюту, мистер Фримен, – сказал Хорнблауэр. – Позовите меня, если потребуется.

Фримен сдвинул люк над сходным трапом («Porta Coeli» была гладкопалубная); средь кромешной тьмы слабый свет, озаряющий ступени, показался ослепительным. Хорнблауэр спустился, сгибаясь почти вдвое под палубными бимсами. Дверь справа открывалась в его каюту: шесть квадратных футов – площадь, четыре фута десять дюймов – высота. Чтобы оглядеть ее в тусклом свете лампы, подвешенной к верхней палубе, ему пришлось сесть на корточки. И это лучшая каюта на корабле, ее теснота – ничто в сравнении с тем, как живут другие офицеры, двадцать раз ничто в сравнении с тем, что приходится терпеть матросам. В носовой части корабля расстояние между палубами такое же – четыре фута десять дюймов, – а матросы спят там на койках, подвешенных в два яруса. Нос человека во втором ярусе задевает о палубу наверху, зад его товарища в первом ярусе ударяется о палубу внизу, а посередине носы упираются в спины. «Porta Coeli» – лучшая боевая машина своего водоизмещения; на ней хватит пушек, чтобы разнести любое судно такого же размера, пороха – чтобы вести бой в течение часов или даже дней, воды и припасов – чтобы провести в море много месяцев без захода в порт, ее прочный корпус выдержит любые шторма. Единственный ее недостаток – ради этого люди на ней живут хуже, чем скотина у мало-мальски заботливого фермера. За господство на море Англия платит жизнью и здоровьем своих сынов.

Удивительно, сколько запахов вмещала одна маленькая каюта. В первый миг входящего обдавало едким чадом горящей лампы, а следом на него обрушивалось и все остальное. Был затхлый душок трюмной воды, которого Хорнблауэр почти не заметил, поскольку вдыхал его почти всю жизнь. Пахло крысами и кислятиной, пахло мокрой одеждой, и ко всему этому примешивались человеческие запахи, главным образом – застарелая вонь немытого тела.

Смешение запахов уравновешивалось какофонией звуков. В каждой доске отдавалось гудение такелажа, и человек в каюте ощущал себя мышью в скрипке, по которой водят смычком. Топот ног на шканцах, удары бросаемых на палубу концов звучали так – если продолжать аналогию, – будто по скрипке еще и стучат молоточками. Деревянный корпус брига скрипел, словно исполинские кулаки молотят по нему снаружи; при любом движении судна ядра в ящиках немного перекатывались, мерно брякая в конце каждого крена.

Неожиданно палуба ушла у Хорнблауэра из-под ног, – видимо, «Porta Coeli» как раз вышла в открытое море и западный ветер, дующий здесь в полную силу, накренил ее набок. Хорнблауэра это застигло врасплох – после долгого пребывания на суше он всегда долго восстанавливал привычку к качке. Его бросило вперед – по счастью, на койку. Он рухнул лицом вниз и остался лежать, слушая, как падают на палубу плохо закрепленные предметы – так всегда бывает в начале плаванья при встрече с первой настоящей волной, – затем попытался сесть, но вновь не учел крена и, с размаху врезавшись головой в палубный бимс, повалился обратно на жесткую подушку. Во влажной духоте каюты его пробил пот – признак начинающейся морской болезни. Хорнблауэр чертыхнулся – тихо, но от всего сердца. В душе вскипала ненависть к этой войне, еще более острая от своего бессилия. Ему трудно было вообразить мирную жизнь – Англия не знала мира с его детства, – но он всем сердцем желал прекращения войны. Он устал от нее, а события последних лет многократно усилили эту усталость. Весть о том, что армия Бонапарта наголову разбита в России, породила надежды на скорый мир, однако Франция не выказывает намерения сдаваться, она собирает новые армии и сдерживает натиск русских войск далеко от жизненных центров Европы. Умники указывали, что Бонапарт снижает возраст призыва, что он обложил страну тяжелейшими налогами и народ вот-вот взбунтуется, что среди генералов тоже зреет недовольство. С этих предсказаний прошло десять месяцев, а они так и не начали сбываться. Когда к врагам Бонапарта присоединились Австрия и Швеция, все были убеждены, что победа близка. Эта надежда всколыхнулась вновь, когда невольные союзники Бонапарта – Дания, Голландия и остальные – расторгли навязанный им союз. Казалось, империя падет со дня на день – и вновь всех постигло разочарование. Думающие люди давно предрекали, что, когда Бонапарт вынужден будет воевать на своей территории и поддерживать армию за счет собственных подданных, а не союзников или врагов, все закончится само собой. Однако Веллингтон во главе стотысячного войска перешел французскую границу три месяца назад, и он по-прежнему в семистах милях от Парижа, а империя сопротивляется все с тем же упорством. Силы Бонапарта неисчерпаемы.

Хорнблауэру в его нынешнем отчаянии казалось, что война будет продолжаться, пока вся Европа не вымрет, пока Англия полностью не истощит себя в борьбе, и что сам он волею одного человека обречен до старости влачить дни и ночи в нынешнем ужасе, вдали от жены и сына, мучимый морской болезнью, холодом и беспросветной тоской. Едва ли не первый раз в жизни он возмечтал о чуде или о невероятном стечении обстоятельств: что Бонапарта убьет шальной пулей, или что он совершит какую-нибудь грандиозную ошибку, которая окажется роковой, или во Франции случится неслыханный недород, или маршалы, спасая себя, составят против императора заговор и сумеют привлечь на свою сторону всю армию. И он знал, что ничего этого не произойдет, что война будет продолжаться, а он до седых волос останется измученным узником в цепях дисциплины.

Он открыл плотно сжатые веки и увидел над собой Брауна.

– Я стучал, сэр, но вы не услышали.

– В чем дело?

– Принести вам что-нибудь, сэр? На камбузе сейчас будут гасить огонь. Чашку кофе, сэр? Чаю? Горячего грога?

Добрая порция хмельного поможет ему уснуть, прогонит мрачные мысли, даст короткую передышку от навалившейся черной тоски. Искушение было так велико, что Хорнблауэр искренне ужаснулся. Он, с юности не искавший забытья в бутылке, ненавидевший опьянение в себе даже больше, чем в других, всерьез о таком помыслил… Этого порока за ним прежде не водилось. А то, что он чуть не поддался слабости в секретной миссии, для которой нужны ясный ум и готовность быстро принимать решения, удесятеряет его вину.

– Нет, – сказал Хорнблауэр. – Я вернусь на палубу.

Он спустил ноги с койки. «Porta Coeli» бешено качалась с боку на бок и с носа на корму; ветер, дующий с раковины, накренил ее так сильно, что Хорнблауэр, встав, отлетел бы к противоположной переборке, если бы не Браун. Хорнблауэр всегда завидовал его физической силе. Браун никогда не теряет привычку к качке, Брауну неведома морская болезнь. Вот и сейчас он стоял на расставленных ногах, неколебимый как скала, тогда как Хорнблауэра шатало из стороны в сторону, – он едва не врезался головой в качающуюся лампу, но Браун вовремя удержал его за плечо.

– Паршивая ночка, сэр, и будет еще много хуже, прежде чем ветер уляжется.

Вот так же утешали Иова его друзья. Хорнблауэр метнул в Брауна раздраженный взгляд и разозлился еще хуже, увидев, что Браун принял это с философским спокойствием. Невыносимо, когда на тебя смотрят как на расходившегося ребенка.

– Вам стоит надеть шарф, который подарила вам ее милость, сэр, – невозмутимо продолжал Браун. – К утру будет собачий холод.

Одним движением он выдвинул ящик и достал шарф. Квадрат бесценного шелка, легкий и теплый, – быть может, самая дорогая вещь, какой Хорнблауэр когда-либо владел, включая наградную шпагу за сто гиней. Барбара вышила его собственными руками, несмотря на свою ненависть к рукоделию, – трогательнейший знак ее любви. Хорнблауэр укутал горло под воротником бушлата, радуясь теплу, мягкости и воспоминаниям о Барбаре, встал покрепче, приноравливаясь к качке, и решительно шагнул к двери. Пять ступеней трапа – и он на шканцах.

Ночь была беспросветно темна; Хорнблауэр, выйдя из тусклого света каюты, почувствовал себя ослепшим. Вокруг яростно ревел ветер – Хорнблауэру пришлось нагнуться навстречу его порывам. «Porta Coeli» шла, сильно накренясь, хотя ветер дул не с траверза, а с раковины. Она качалась с боку на бок и с носа на корму. Дождь и брызги били в лицо, пока Хорнблауэр на ощупь добирался до наветренного фальшборта. Глаза постепенно привыкли к темноте, но все равно он не сразу различил узкий прямоугольник зарифленного марселя. Суденышко дико плясало на высоких волнах, и даже в реве ветра отчетливо слышался скрип рулевых тросов; это рулевой налегал на штурвал, не давая бригу скатиться в подошву волны.

Хорнблауэр чувствовал рядом присутствие Фримена, но не заговаривал с ним. Сказать было нечего, да и в любом случае трудно перекрикивать ветер. Он для равновесия уперся локтем в коечную сетку и стал смотреть во тьму. Сразу за бортом на миг возникал белый гребень волны, и в следующее мгновение «Porta Coeli» взмывала на эту волну. На баке матросы откачивали воду; до Хорнблауэра временами долетал глухой перестук помп. Ничего удивительного: при таких волнах швы наверняка размыкаются и смыкаются, словно рты. Где-то в этой тьме терпят крушение корабли, выброшенные ветром на прибрежные скалы, моряки гибнут в прибое под безжалостный рев ветра. Якоря не держат, тросы рвутся. И тот же ветер свистит сейчас над бивуаками воюющей Европы. Сотни тысяч голодных солдат, вчерашних крестьян, сгрудились у костров и клянут ветер и дождь в ожидании завтрашнего сражения. Странно было думать, что от этих безвестных людей в значительной мере зависит его избавление. Тут морская болезнь накатила в полную силу, и Хорнблауэр согнулся над шпигатом в приступе рвоты.

Фримен что-то говорил, но Хорнблауэр не разбирал ни слова. Фримен заорал во все горло:

– Сдается, надо будет лечь в дрейф, сэр!

Первый раз он заговорил негромко, словно извиняясь. Положение у него щекотливое. Согласно закону и морскому обычаю Фримен – капитан брига, а Хорнблауэр, хоть и много выше по званию, – всего лишь пассажир. Только адмирал может без долгой и сложной процедуры отстранить офицера от командования вверенным ему кораблем, капитан, пусть даже в ранге коммодора, не может. По действующему уложению, Хорнблауэр может лишь направлять действия брига; за то, как будут исполняться его приказы, полностью отвечает Фримен. Он один вправе решать, ложиться ли в дрейф. И все же лейтенант, командующий восемнадцатипушечным бригом, не станет действовать вразрез с желаниями коммодора, особенно если этот коммодор – Хорнблауэр, известный свой нелюбовью к промедлениям, – по крайней мере, лейтенант, озабоченный своим будущим. Хорнблауэр, невзирая на тошноту, мысленно улыбнулся.

– Можете лечь в дрейф, мистер Фримен, если считаете нужным, – крикнул он, и в тот же миг Фримен поднес к губам рупор:

– Лечь в дрейф! Убрать фор-марсель! Поставить грот-стаксель! Руль на ветер!

– Есть руль на ветер, сэр!

Убрав фор-марсель, он уменьшил скорость «Porta Coeli», а поставив грот-стаксель, выровнял ее, а затем дал ей привестись. До сих пор она противилась ветру, теперь уступила ему, словно женщина – настойчивому возлюбленному. Судно встало на ровный киль и развернулось правой скулой к волнам: теперь оно качалось в одном с ними ритме, а не взмывало и не падало вниз. За грот-вантами правого борта ветер ощущался не так сильно, и казалось даже, что он немного ослаб.

Глава четвертая

Так, разумеется, было гораздо спокойнее: исчезла опасность, что штормовой ветер сломает мачту или порвет парус или что швы разойдутся сильнее. Однако теперь бриг не приближался к «Молнии», напротив, его сносило под ветер. Под ветер! Хорнблауэр, как всякий моряк, постоянно помнил про необходимость держаться на ветре от цели. Он оплакивал каждый ярд, на который снесло «Porta Coeli», горше, чем скряга оплакивает свое золото. Поздней осенью в Ла-Манше при преобладающих западных ветрах за дрейф к востоку придется платить с бешеными процентами. Каждый час предстоит наверстывать двумя-тремя часами лавировки, если только не задует ост, чего в это время года ждать не приходится.

А каждый час на счету: неизвестно, что предпримут бунтовщики. В любой миг они могут сдать судно французам. Или главари бросят «Молнию» и сбегут во Францию, и тогда их уже не схватить и не повесить. В любой миг флот может узнать, что команда британского корабля успешно сбросила цепи дисциплины, что простые матросы ведут переговоры с Адмиралтейством, словно одна держава с другой. Хорнблауэр легко мог вообразить последствия. Чем скорее бунтовщики будут примерно наказаны, тем лучше, а он по-прежнему не знал, как этого достичь. «Молнии» нынешний шторм не страшен: она укрыта от западных ветров побережьем Нормандии. К северу от бунтовщиков – Гавр, к югу – устье реки Кан, а малая осадка брига обеспечивает полную свободу маневра.

«Молнию» защищают батареи Котантенского побережья, ей готовы прийти на выручку шасс-маре и канонерки Сены. И в Шербуре, и в Гавре есть фрегаты и линейные корабли – они недоукомплектованы командой и не готовы к выходу в море, но в случае опасности для «Молнии» смогут отойти на несколько миль от берега и взять ее под защиту. А при появлении больших английских кораблей мятежники тут же устремятся к Франции; возможно, они примут бой с судном своего класса, таким как «Porta Coeli», но Хорнблауэр не хотел бы схватиться на равных с британскими моряками, бьющимися за свою жизнь. Победа достанется недешево – с какой радостью бонапартистская пресса будет смаковать бой между двумя британскими судами! Неизбежны большие потери – как флот воспримет известие, что британские моряки убивают друг друга? Что скажут в парламенте? И велика вероятность, что оба брига, покалеченные в бою, станут легкой добычей для канонерок и шасс-маре. Хуже того, есть шанс потерпеть поражение. Одинаковые суда, одинаковая команда – это игра в орлянку. Нет, атаковать «Молнию» – последнее средство. Но что же, черт побери, делать?

Хорнблауэр усилием воли заставил себя выйти из тупика безнадежных мыслей и вернулся к яви. Вокруг по-прежнему ревел ветер, но тьма немного поблекла. Узкий прямоугольник зарифленного грот-марселя отчетливо выделялся на фоне неба. В бледном сером свете видны были волны, на которых беспокойно качался бриг. Наступало утро. Они дрейфуют посреди Ла-Манша, вдали от берегов. И все еще меньше суток прошло с тех пор, как он восседал среди рыцарей ордена Бани в Вестминстерском аббатстве, меньше суток с тех пор, как Барбара… эти мысли он тоже постарался быстрее отогнать. Снова полил дождь, холодные капли били в лицо. Хорнблауэр промерз до костей; шелковый шарф насквозь вымок от стекавшей за шиворот воды. Рядом стоял Фримен; однодневная щетина на его щеках еще больше увеличивала сходство с цыганом.

– Барометр по-прежнему стоит низко, сэр, – сказал он. – Никаких признаков, что ветер скоро уляжется.

– Я их тоже не вижу, – ответил Хорнблауэр.

Скудная почва для разговора, даже если бы он хотел вести разговоры с подчиненным. Серое небо и серые волны, вой ветра, зябкая сырость, безнадежность, омрачившая его мысли, – все помогало Хорнблауэру сохранять ту немногословность, которую он так долго в себе воспитывал.

– Позовите меня, если погода начнет меняться, мистер Фримен, – сказал он и повернулся к люку.

Требовалось огромное усилие, чтобы переставлять ноги; еще труднее было согнуть спину, чтобы взяться за комингс люка. Пригибаясь под опасными палубными бимсами на входе в каюту, Хорнблауэр чувствовал, как болит каждый сустав. Он совершенно отупел от холода, усталости и морской болезни и сознавал только одно: нельзя просто броситься на койку в одежде, как ему хотелось, – не из страха заработать ревматизм, а потому что неизвестно, когда еще удастся просушить постель. И тут сбоку материализовался Браун, – видимо, он ждал в кают-компанейской кладовой.

– Позвольте мне снять с вас бушлат, сэр, – сказал Браун. – Вы замерзли, сэр. Давайте я развяжу шарф. И расстегну пуговицы. Сядьте, я сниму с вас башмаки, сэр.

Браун снял с него мокрую одежду, как с маленького, потом, словно по волшебству, извлек откуда-то полотенце и растер Хорнблауэру ребра. От прикосновения грубой ткани застывшая кровь вновь побежала по жилам. Браун надел ему через голову фланелевую сорочку и, встав на колени, растер ноги. В руках у Брауна спорится любое дело: он одинаково ловко вяжет узлы, накладывает сплесни и правит лошадьми, он мастерил для Ричарда игрушечные кораблики и притом был мальчику разом учителем и нянькой, он умеет бросать лот, брать рифы и прислуживать за столом, держать штурвал, разрезать жареного гуся и раздевать усталого человека. Что не менее важно, он знает, когда умолкнуть, накрыть хозяина одеялом и выйти без раздражающих пожеланий доброго сна. Перед тем как провалиться в забытье, Хорнблауэр успел подумать, что Браун – куда более полезный член общества, нежели его коммодор. Будь он грамотный, попади он на корабль мичманом, а не завербованным матросом, был бы сейчас капитаном. Что примечательно, эти мысли не отравляла и тень зависти: годы научили Хорнблауэра восхищаться без злости. Какой-то женщине повезет: Браун будет отличным мужем – до тех пор, пока рядом нет других женщин. Хорнблауэр улыбнулся и продолжал улыбаться во сне, несмотря на морскую болезнь и волны, швырявшие маленький бриг из стороны в сторону.

Он проснулся окрепший и голодный, немного полежал, с удовольствием прислушиваясь к корабельным шумам, затем высунул голову из-под одеяла и крикнул, чтобы позвали Брауна. Часовой у двери повторил приказ, и Браун появился почти мгновенно.

– Который час?

– Две склянки, сэр.

– Какой вахты?

– Полуденной, сэр.

Можно было не спрашивать: разумеется, он проспал четыре часа. Девять лет капитаном не вытравили привычку, приобретенную за то время, что он нес вахты. «Porta Coeli» резко задрала нос, взбираясь на особо крутую волну, потом ухнула вниз.

– Ветер все не слабеет?

– Все еще штормовой, сэр. Вест-зюйд-вест. Мы в дрейфе под грот-стень-стакселем и грот-марселем в три рифа. Земли не видать, других кораблей тоже, сэр.

Это сторона войны, к которой давно следовало привыкнуть: вечное промедление, когда опасность сразу за горизонтом. После четырех часов сна Хорнблауэр чувствовал себя совершенно ожившим. Тоска и желание, чтобы война закончилась, отступили – они не исчезли совсем, но их вытеснил вернувшийся фатализм ветерана. Он с удовольствием потянулся на качающейся койке. Желудок по-прежнему глухо возмущался, но не бунтовал в открытую, хотя и мог взбунтоваться, если встать и начать ходить. Однако в этом не было никакой надобности. Решительно незачем вставать и одеваться: ему не надо нести вахту, по закону он всего лишь пассажир и, пока ветер не уляжется или не возникнет какая-нибудь непредвиденная опасность, может ничем себя не обременять. Можно выспаться за все прошедшие дни, а заодно и впрок – наверняка впереди еще много бессонных ночей.

– Очень хорошо, Браун. – Ему удалось произнести это с той безучастностью, к какой он всегда стремился. – Позови меня, если ветер уляжется.

– Завтрак, сэр? – Браун явно не ждал такого от своего нетерпеливого коммодора; изумление в его голосе прозвучало для Хорнблауэра райской музыкой. – Немного холодной говядины и вина, сэр?

– Нет, – ответил Хорнблауэр. Его желудок в любом случае не удержал бы еды.

– Ничего, сэр?

Хорнблауэр не удостоил его ответом. Он показал себя непредсказуемым, а это большая победа. Браун слишком много на себя берет, слишком уверен, что видит коммодора насквозь, – маленький урок поставит его на место. Нельзя быть героем для своего слуги; что ж, он будет, по крайней мере, эксцентричным хозяином. Пока озадаченный Браун не удалился, Хорнблауэр равнодушно смотрел в палубные бимсы прямо над головой, затем, перебарывая тошноту, вновь нырнул под одеяло. Просто лежать, задремывая по временам, было почти блаженством. Там, откуда дует ветер, его ждет целый бриг мятежников. Пусть сейчас он удаляется от них со скоростью миля-две в час, он все равно приближается к ним так быстро, как только может. А с Барбарой было так хорошо…

Хорнблауэр спал неглубоко и к концу вахты проснулся от свиста боцманских дудок – звука, к которому должен был привыкнуть давно. Он кликнул Брауна, встал и торопливо оделся, чтобы выйти на палубу, пока еще светло. Наверху ему предстала ожидаемая тоскливая картина: затянутое тучами серое небо и серое море с белыми барашками крутых ла-маншских валов. По-прежнему дул штормовой ветер, вахтенные офицеры, низко надвинув зюйдвестки, укрывались за наветренным фальшбортом бака.

Глядя вокруг, Хорнблауэр чувствовал, что на него смотрят. Команда «Porta Coeli» впервые могла поглядеть на коммодора при свете дня. Подштурман ткнул локтем вахтенного мичмана, и тот бегом припустил по трапу – видимо, сказать Фримену, что коммодор на палубе. Сгрудившиеся на баке матросы – темная масса брезентовых курток – тоже толкали друг друга в бок, белые пятна лиц поворачивались к шканцам. Его обсуждают: для них он человек, который потопил «Нативидад» в Тихом океане, дал бой французскому флоту в заливе Росас, оборонял Ригу от армии Бонапарта в прошлом году.

Сегодняшний Хорнблауэр мог почти спокойно думать о том, что его обсуждают. На его счету есть безусловные достижения, победы, за которые он справедливо увенчан лаврами. Угрюмость, раздражительность, морская болезнь – простительные слабости великого человека, не повод для ехидной насмешки. Для этих людей он окружен ореолом славы. Они не знают о его сомнениях и колебаниях, даже о настоящих ошибках: не знают, что отзови он бомбовые кечи на пять минут раньше – как следовало поступить – и молодой Маунд был бы сейчас жив и успешно продвигался по службе. В парламенте действия Хорнблауэра назвали «лучшим за последние годы образцом использования флота против сухопутных войск»; Хорнблауэр знал свои упущения, но, очевидно, другие предпочли их не заметить. Он может смело глядеть в глаза собратьям-офицерам, и не только им, но и всем, кому равен по положению. Он женат на красавице-аристократке, которой можно гордиться, а не думать мрачно, что над ней смеются за глаза, как было с бедной Марией, спящей теперь под одиноким могильным камнем в Саутси.

Фримен поднялся по трапу, на ходу застегивая дождевик. Он коснулся шляпы, приветствуя коммодора, Хорнблауэр ответил тем же.

– Барометр поднимается, сэр! – крикнул Фримен, складывая руки рупором. – Шторм скоро уляжется.

Хорнблауэр кивнул; хотя в этот самый миг налетевший шквал хлестнул его дождевиком по ногам, сама порывистость ветра говорила, что шторм скоро пойдет на убыль. Серое небо быстро темнело, – возможно, после заката ветер начнет слабеть.

– Обойдете вместе со мной корабль? – крикнул Хорнблауэр; на сей раз был черед Фримена ответить кивком.

Они прошли на бак, с трудом удерживая равновесие на мокрой кренящейся палубе. Хорнблауэр пристально смотрел по сторонам. Две длинные пушки на баке – шестифунтовки, остальные – двадцатифунтовые каронады. Орудийные брюки и тали в полной исправности. Наверху – такелаж, стоячий и бегучий, все надежно закреплено. Впрочем, лучшее доказательство образцового порядка на корабле – что за сутки шторма ничто не оторвалось. Фримен – хороший капитан, Хорнблауэр знал это и прежде. Однако для нынешней задачи важны не пушки и даже не способность брига противостоять непогоде. Главное – двуногие орудия; осматривая корабль, Хорнблауэр исподволь разглядывал матросов, как они выглядят, как держатся. Не угрюмые, слава богу. По виду спокойные и бодрые, от работы не отлынивают. Хорнблауэр спустился по баковому трапу в невыносимую вонь твиндека. Некоторые матросы спали, как умеет спать их брат – английский моряк: громко храпели прямо на голых досках, несмотря на адский грохот наверху. Другие, сидя кружком, резались в карты. При появлении Хорнблауэра они принялись дергать друг друга за рукав, показывать пальцами и перемигиваться. Хорнблауэр, трезво оценивая общую атмосферу, чувствовал в ней скорее энтузиазм, чем обреченность или недовольство.

Удивительно, но факт: эти люди рады служить под его началом – под началом человека, каким они его воображают, не того Хорнблауэра из плоти и крови, что был сейчас в его штанах и бушлате. Они ждут славы, успеха, подвигов. Бедные глупцы! Они не задумываются, что под его командованием гибнут люди. От голода (Хорнблауэр не помнил, когда последний раз ел) и морской болезни в голове наступила странная ясность, и он отчетливо осознавал сразу несколько противоречивых чувств: радость от того, что за ним так охотно идут, и жалость к безмозглым жертвам, трепет предвкушения и неуверенность, что ему и на сей раз удастся вырвать успех из когтей случая, удовольствие от того, что он снова в море и командует кораблем, и горькое сожаление о только что оставленной жизни, о любви Барбары и доверчивом обожании Ричарда. Хорнблауэр мысленно обозвал себя сентиментальным глупцом и тут заметил, что один матрос отдает ему честь, кивая и ухмыляясь во весь рот.

– Я тебя знаю, – сказал Хорнблауэр, лихорадочно роясь в памяти. – Дай-ка вспомнить. Должно быть, это было на старине «Неустанном».

– Верно, сэр. Мы там вместе служили, сэр. А вы тогда были совсем мальчонка, сэр, уж не серчайте за такие слова, сэр. Марсовый мичман – вот кто вы тогда были, сэр.

Матрос вытер пятерню об одежду и с жаром пожал руку, которую Хорнблауэр ему протянул.

– Тебя зовут Гардинг, – судорожно вспомнил Хорнблауэр. – Ты учил меня накладывать длинные сплесни близ Уэссана.

– Точно, сэр. Верно говорите, сэр. Это было в девяносто втором? Или девяносто третьем?

– В девяносто третьем. Рад, что мы снова на одном корабле, Гардинг.

– Премного благодарен, сэр. Премного благодарен, сэр.

Почему весь корабль радостно загудел, когда он узнал матроса, с которым вместе служил двадцать лет назад? Что для них это меняет? И все же Хорнблауэр видел и чувствовал, что для команды это необычайно важно. Трудно сказать, чего было больше в его душе: жалости или симпатии к этим бедным глупцам. Возможно, сейчас Бонапарт точно так же завоевывает солдатские сердца, пожимая руку старому однополчанину где-нибудь на бивуаке в Германии.

Они дошли до юта, и Хорнблауэр повернулся к Фримену:

– Сейчас я пообедаю, мистер Фримен. Потом, быть может, нам удастся поставить какие-нибудь паруса. Я в любом случае выйду на палубу посмотреть.

– Есть, сэр.

Обед. Хорнблауэр ел, сидя на сундучке у переборки. Холодная солонина, очень неплохой кусок, – он поймал себя на том, что за одиннадцать месяцев стосковался по ее вкусу. «Превосходные морские галеты Рексама» из запаянной жестянки, которую отыскала и положила к его вещам Барбара, – лучший корабельный хлеб на его памяти, раз в двадцать дороже тех источенных жучками сухарей, какими ему частенько приходилось довольствоваться. Кусочек красного сыра, пикантного и выдержанного, как раз под второй стакан кларета. Невероятно, что он рад вернуться к прежней жизни, но именно это Хорнблауэр сейчас испытывал. Безусловно, неоспоримо.

Он утер рот салфеткой, влез в дождевик и поднялся на палубу.

– Мне сдается, мистер Фримен, что ветер немного утих.

– Мне тоже, сэр.

«Porta Coeli» покачивалась на темных волнах почти плавно – они определенно стали менее крутыми. По лицу стекали не брызги, а капли дождя, и по дождю тоже чувствовалось, что шторм выдыхается.

– Под зарифленными кливером и косым гротом мы сможем идти в бейдевинд, сэр, – задумчиво проговорил Фримен.

– Очень хорошо, мистер Фримен. Приступайте.

Управлять бригом – особое искусство, а уж на встречных курсах – тем более. Под кливером, стакселями и косым гротом им можно править как судном с косым парусным вооружением; Хорнблауэр знал все это теоретически, но знал и другое: на практике он бы справился с такой задачей довольно плохо, тем более в темноте и при сильном ветре. У Фримена опыта куда больше – пусть действует на свое усмотрение. Фримен выкрикнул приказы; под громкий скрип блоков зарифленный косой грот поднялся на мачту, матросы на рее тем временем убрали грот-марсель. Под действием кливера бриг начал уваливаться.

– Пошел грот-марса-шкоты! – гаркнул Фримен. – Так держать!

Руль встретил напор воды, не давая бригу увалиться дальше, косой грот повлек его вперед. В один миг «Porta Coeli» из вялой и безропотной преобразилась в яростную и неукротимую. Она больше не покорствовала ветру и волнам, а встречала их грудью; тигрица, перебегавшая от укрытия к укрытию, в исступлении бросилась на загонщиков. Ветер накренил ее, над бушпритом встала пелена брызг. Плавные подъемы и спуски сменились бешеными скачками; бриг содрогался всем корпусом, преодолевая сопротивление волн. Человек, слабый смертный, бросил вызов первобытным силам этого мира, правившим землей и водой от их сотворения. Природа обрушила на Ла-Манш крепкий западный ветер; «Porta Coeli» заставила его нести себя к западу. Да, она продвигалась медленно и мучительно, но – продвигалась! Хорнблауэр, стоя подле штурвала, внезапно ощутил, как в душе закипает ликование. Он – Прометей, похитивший огонь у богов; он взбунтовался против законов природы и может гордиться званием простого смертного.

Глава пятая

Фримен склонился над куском сала, вложенным в нижнее углубление лота; матрос светил ему фонарем. Подштурман и вахтенный мичман завершали группу – виньетку из черных фигур вокруг светлого пятна. Фримен не торопился вынести вердикт. Он посмотрел на грунт, поднятый со дна моря, – сперва под одним углом, затем под другим. Понюхал образец, затем тронул его и лизнул палец.

– Песок и черные ракушки, – задумчиво пробормотал он.

Хорнблауэр держался в сторонке; в этом Фримен разбирается лучше его, хотя сказать такое прилюдно было бы почти кощунством, ведь он – капитан в ранге коммодора, а Фримен – простой лейтенант.

– Возможно, мы у мыса Антифер, – сказал наконец Фримен, глядя в темноту, туда, где стоял Хорнблауэр.

– Смените галс, мистер Фримен. И продолжайте бросать лот.

Ползти в темноте вдоль коварного побережья Нормандии – нервное занятие, хотя за последние сутки штормовой ветер улегся до крепкого бриза. Однако Фримен хорошо знает свое дело: десять лет управления маленькими судами на мелководье у европейских берегов дали ему опыт и чутье, каких не приобретешь иначе. Хорнблауэру приходилось целиком полагаться на Фримена; сам он с компасом, картой и лотом худо-бедно управился бы, но считать себя ла-маншским лоцманом лучше Фримена было бы просто глупо. «Возможно», – сказал Фримен, однако Хорнблауэр видел: он вполне уверен в своих словах. «Porta Coeli» – у мыса Антифер, близковато к подветренному берегу, к рассвету хорошо бы отойти чуть дальше. Хорнблауэр по-прежнему не знал, как быть с «Молнией». Чисто геометрически не существовало способа отрезать бунтовщиков от укрытия: с одной стороны от них – Гавр, с другой – Кан, не считая множества бухточек, каждая из которых надежно защищена батареями. При малейшей угрозе со стороны «Porta Coeli» мятежники вздернут Чодвика на рее – это будет худший и самый опасный прецедент со времени убийства Пигота. Однако с бунтовщиками надо для начала хотя бы поговорить – и лучше, если при этом «Porta Coeli» будет в наиболее выгодной позиции. Вдруг случится чудо? Нужно сделать все, чтобы оказаться на пути блуждающих чудес. Как там сказала Барбара? «Удачлив тот, кто знает, что предоставить воле случая». Барбара чересчур высоко его ценит, даже после нескольких лет брака, но в этих ее словах определенно что-то есть.

«Porta Coeli» послушно повернула оверштаг и устремилась на северо-запад в крутой бейдевинд при юго-западном ветре.

– Скоро начнется отлив, сэр Горацио, – заметил Фримен.

– Спасибо.

Еще одно условие в завтрашней задачке, которая до сих пор еще не вполне ясна. Война – полная противоположность сферической тригонометрии, подумал про себя Хорнблауэр и тут же улыбнулся этой неуместной мысли. Часто к военной задаче приступаешь, не зная точно, к чему хочешь прийти и даже какими средствами. Здесь все приблизительно, на глазок, угадаешь – не угадаешь. Даже если забыть о других мрачных ее сторонах, война – плохое занятие для человека, привыкшего полагаться на логику. А может, он просто чересчур высокого о себе мнения, и другой офицер – Кокрейн, скажем, или Лидьярд – сейчас уже точно знал бы, как поступит с бунтовщиками, и действовал бы по безотказному плану.

Резко пробили четыре склянки; бриг шел этим галсом уже полчаса.

– Будьте любезны сменить галс, мистер Фримен. Я не хочу слишком далеко уходить от берега.

– Есть, сэр.

Если бы не война, ни один вменяемый капитан не стал бы приближаться в темноте к мелководью, особенно когда он не вполне уверен в своей позиции. Их оценка выстроена на череде догадок: как далеко бриг снесло ветром за время дрейфа, как действовали на него приливы и отливы, как замеры глубины соотносятся с отметками на картах.

– Как по-вашему, сэр, что сделают бунтовщики, когда нас увидят? – спросил Фримен.

Хорнблауэр сам дал повод для такой бесцеремонности, когда объяснил, зачем хочет сменить галс. Вопрос раздосадовал его – главным образом потому, что он сам не знал ответа.

– Бесполезно задавать вопросы, на которые время ответит само, мистер Фримен, – резко произнес он.

– Однако так приятно поразмышлять, сэр Горацио, – заметил Фримен настолько невозмутимо, что Хорнблауэр в темноте вытаращил на него глаза. Буш, одерни его Хорнблауэр в таком тоне, обиженно замкнулся бы в скорлупе.

– Можете предаваться размышлениям, мистер Фримен, коли вам так угодно. У меня такого намерения нет.

– Спасибо, сэр Горацио.

Уж не скользнула ли во внешне почтительном ответе легкая нотка иронии? Неужто Фримен тайком посмеивается над старшим по званию? Если так, он играет с огнем. Малейший намек на недовольство в рапорте, который Хорнблауэр представит адмиралтейству, – и Фримен останется на суше до конца дней. Однако Хорнблауэр прекрасно знал, что не сделает такой подлости – не загубит будущность толкового офицера из-за того, что тот недостаточно раболепен.

– Быстро мелеет, сэр, – внезапно произнес Фримен (и он, и Хорнблауэр подсознательно прислушивались к выкрикам лотового). – Я хотел бы сменить галс.

– Да, разумеется, мистер Фримен, – сухо ответил Хорнблауэр.

Они огибали мыс Эв, северную оконечность эстуария Сены, сразу за которой лежит Гавр. Был крошечный шанс, что на рассвете они окажутся под ветром от «Молнии», между нею и Францией, что «Porta Coeli» отрежет мятежникам путь к бегству. А ночь близилась к концу; небо уже заметно посветлело.

– У вас надежный впередсмотрящий на мачте, мистер Фримен?

– Да, сэр Горацио.

Надо сказать матросам, что им предстоит, даже если в итоге известие о мятеже станет всеобщим достоянием. В обычных обстоятельствах разумный офицер не произнесет при своих людях слово «бунт», как укротитель не станет напоминать львам, что они сильнее человека. И обычно нет надобности вводить команду в курс дела: за двадцать лет войны британские моряки навидались всякого, они будут стрелять во французов, американцев или голландцев, не особо задумываясь о том, на чьей стороне правда. Однако, если им без предупреждения прикажут обстрелять британское судно, в точности такой же бриг, возможно все еще под вымпелом Белой эскадры, матросы растеряются и замешкаются.

Уже почти рассвело.

– Будьте добры, мистер Фримен, прикажите свистать всех наверх. Я обращусь к команде.

Заиграли дудки; сонные подвахтенные высыпали из люков. Бедолаги недобрали час сна из-за того, что солнце встает не точно по расписанию вахт. Хорнблауэр огляделся, ища место повыше: на гладкопалубной «Porta Coeli» не было высоких шканцев, чтобы обратиться с них к собравшимся матросам. Придерживаясь рукой за бакштаг, он вспрыгнул на наветренный фальшборт.

– Матросы! Хотите ли вы знать, зачем вас сюда отправили?

Если они и хотели, это никак не отразилось на сонных лицах незавтракавших людей.

– Хотите ли вы знать, зачем с вами отправили меня?

О да! Наверняка они ломали голову и строили догадки, чего ради коммодора – и не просто коммодора, а легендарного Хорнблауэра – отправили в море на восемнадцатипушечном бриге. Лестно было видеть, как они оживились, как вскинули головы, – хотя Хорнблауэр и проклинал судьбу, вынуждающую его прибегать к риторическим уловкам, а уж тем более – апеллировать к своей славе.

– Совершено ужасное преступление, – продолжал он. – Британские моряки покрыли себя позором. Они взбунтовались перед лицом неприятеля.

Не было никаких сомнений, что Хорнблауэр завладел вниманием слушателей. Он произнес слово «бунт» перед рабами боцманских дудок и кошек. Бунт, лекарство от всех их бед, от тягот матросского быта, опасностей и жестокого обращения, плохой кормежки и запрета на все жизненные удовольствия. Одна команда взбунтовалась – отчего бы не взбунтоваться им? Он должен будет рассказать о «Молнии», напомнить, как близко они от берегов Франции, где Бонапарт радостно осыплет благами любого британского моряка, который добровольно сдаст британское судно. Хорнблауэр продолжил, стараясь вложить в голос побольше презрения:

– Команда «Молнии», точно такого же брига, как наш, совершила это гнусное предательство. Теперь бунтовщики укрылись здесь, в заливе Сены. Против них ополчился весь свет. Французы мятежниками брезгуют, а наша задача – вытащить этих крыс из норы. Они предали Англию, забыли свой долг перед королем и отечеством. Полагаю, в большинстве своем это честные, однако недалекие люди, сбитые с толку несколькими подлыми мерзавцами. Эти мерзавцы должны ответить за свое злодеяние, и наше дело – не дать им уйти от кары. Если они настолько обезумели, что решат драться, мы захватим корабль с боем. Если они сдадутся добровольно, то заслужат смягчения приговора. Я хотел бы избежать кровопролития – вы не хуже меня знаете, что ядро убивает человека, не спрашивая, негодяй он или просто глупец. Однако, если они выберут бой, мы дадим им умыться кровью.

Хорнблауэр закончил речь и взглядом показал Фримену, что можно отпустить матросов. Мало радости ораторствовать перед голодными людьми на серой заре, но Хорнблауэр, глядя на матросов, видел, что за них можно не опасаться. Они, конечно, возбужденно переговаривались, но любая команда будет судачить о мятеже, как деревня будет судачить об убийстве. Все говорило, что это именно праздные пересуды, что матросы не делают опасных выводов из его слов. Он явно показал, что ждет от команды исполнения долга против бунтовщиков, и не выказал страха, что она последует дурному примеру. Такая мысль матросам еще не пришла – но может прийти, если дать им время на раздумья. Надо проследить, чтобы они были постоянно заняты. Впрочем, сейчас думать об этом не было нужды, поскольку всякий корабельный день начинался с работы – еще до завтрака им предстояло отдраить палубы.

– Земля! – раздалось с мачты. – Земля справа по курсу!

Утро было туманное, как всегда в Ла-Манше в это время года, но в брезжущем свете Хорнблауэр различил темную полосу между серым морем и серым небом. Фримен изучал землю в подзорную трубу.

– Южный берег залива, – сказал он. – Вон река Кейн.

До Хорнблауэра только начало доходить, что это искаженное на английский манер «Кан», как Фримен огорошил его еще двумя примерами того, что англичанин может сделать с французскими названиями:

– Да, а вот мыс Евы и Харбор-Грейс[37].

В свете наступающего дня стала ясна позиция «Porta Coeli», ближе к южному берегу эстуария Сены.

– Вы весьма похвально вели корабль этой ночью, мистер Фримен.

– Спасибо, сэр Горацио.

Хорнблауэр добавил бы более теплые похвалы, если бы Фримен ответил не так холодно, – что ж, можно простить ему некоторую утреннюю раздражительность. Всякий способный лейтенант убежден, что капитан – тот же лейтенант, только более удачливый: ему повезло однажды и продолжает везти дальше, его доход от призовых денег в три раза больше лейтенантского, он пожинает плоды лейтенантских трудов и спокойно глядит в будущее, зная, что рано или поздно получит адмиральский чин, в то время как повышение лейтенанта по-прежнему зависит от каприза старших по званию. Хорнблауэр отлично помнил, что сам в юности думал точно так же; поведение Фримена естественно, хоть и глупо.

Выкрики лотового на руслене указывали, что глубины вновь уменьшаются: срединная банка осталась далеко позади, а сейчас они пересекали южный фарватер эстуария. Впрочем, осадка «Porta Coeli» позволяла им двигаться свободно: бриг для того и сконструирован, чтобы проникать в устья рек и заливчики, угрожая Бонапарту у его собственных берегов. Власть Бонапарта заканчивается на расстоянии выстрела от береговых батарей, а за этой границей безраздельно властвует Британия.

– Парус на подветренной скуле! – крикнул впередсмотрящий.

Фримен с обезьяньей ловкостью взлетел по грот-вантам и, держась за выбленки, навел подзорную трубу.

– Бриг, сэр! – крикнул он Хорнблауэру несколько секунд спустя. – Это точно «Молния», сэр.

– Руль на ветер, мистер Фримен, будьте любезны, и попробуем к ней подойти.

«Молния» была ровно там, где он рассчитывал ее обнаружить, – в таком месте, где берег защитит ее от почти любого ветра, но достаточно далеко в море, чтобы в случае опасности ускользнуть и от британских, и от французских кораблей. Вскоре Хорнблауэр и сам смог увидеть ее в подзорную трубу: суденышко лежало в дрейфе у самого края мелей. Он не различал – по крайней мере, с такого расстояния – признаков какого-либо беспорядка на борту. Интересно, сколько подзорных труб направлено сейчас оттуда на «Porta Coeli», как взволнованно переговариваются бунтовщики при виде брига – первого ответа лордов Адмиралтейства на ультиматум. Каждый из этих людей понимает, что его голова – в петле.

– Они от нас не убегают, – заметил Фримен.

– Посмотрим, как долго это продлится, – сказал Хорнблауэр.

– Что это вы вздумали языками чесать, других дел нет? – неожиданно взорвался Фримен. Он обращался к нескольким взволнованным матросам у фальшборта бака. – Старшина судовой полиции! Запишите имена этих людей и подайте мне список в конце вахты! Эй, боцманмат! Кольер! Займите их работой! Это военный корабль, а не пансион для барышень!

Тонкий лучик бледного света пробился сквозь облака и озарил «Молнию» в объективе подзорной трубы. Хорнблауэр увидел, как ее реи поворачиваются. Бриг встал по ветру и заскользил в направлении Орнфлера. На марселе «Молнии» была заметна заплата – светлый крест на фоне более темной парусины, словно это корабль крестоносцев.

– Решили нас не ждать, – сказал Фримен.

– Вижу парус! – крикнул впередсмотрящий. – Парус на подветренной раковине!

Подзорные трубы разом повернулись, словно приводимые в движение одной машиной. В дымке за срединной банкой появился корабль под всеми прямыми парусами до бом-брамселей. Он шел к берегу курсом, на котором расстояние между ним и «Porta Coeli» стремительно увеличивалось. Хорнблауэр тут же понял, что́ это, и не нуждался в подсказке Фримена.

– Французский вестиндиец, – сказал Фримен. – Идет прямиком к Харбор-Грейс.

Воспользовавшись тем, что шторм раскидал британские военные корабли, судно французской Вест-Индской компании прорвало континентальную блокаду и спешит к Бонапарту с зерном и сахаром. Груз, доставленный на Сену, в средоточие имперской власти, откуда расходится сеть дорог и каналов, стоит двух в какой-нибудь далекой Бискайской бухте. Маленькие военные суда, такие как «Молния» и «Porta Coeli», для того и строились, чтобы такого не допускать.

– Нам его не догнать, он успеет укрыться в Харбор-Грейс, – пробормотал Фримен.

– Не будем его преследовать, – произнес Хорнблауэр громко. – Наш долг – прежде разобраться с «Молнией». Вот уходят по десять фунтов призовых денег на брата.

Достаточно матросов слышали эти слова – они разнесут их остальной команде. Мысль об утраченных призовых деньгах не добавит симпатий бунтовщикам.

Хорнблауэр вновь повернул подзорную трубу к «Молнии»: она по-прежнему держала курс на Орнфлер. Глупо вынуждать бунтовщиков сдаться французам, остается лишь проглотить горькую пилюлю.

– Пожалуйста, мистер Фримен, положите судно в дрейф. Посмотрим, что они сделают.

«Porta Coeli», повинуясь парусам и рулю, встала против ветра. Хорнблауэр поворачивал подзорную трубу, наблюдая за «Молнией». Как только стало очевидно, что «Porta Coeli» легла в дрейф, «Молния» повторила ее маневр. Теперь она покачивалась на волнах, и Хорнблауэр отчетливо видел в трубу светлый крест заплатки на ее марселе.

– Попробуйте сблизиться еще, мистер Фримен.

«Молния» мгновенно развернулась к Франции.

– Что ж, мистер Фримен, намек понятен. Положите судно в дрейф.

Очевидно, бунтовщики не намеревались подпускать «Porta Coeli» ближе, чем на теперешнее расстояние, много превышающее дальность выстрела. Они скорее сдадутся французам, чем позволят британскому кораблю приблизиться еще.

– Мистер Фримен, сделайте одолжение, прикажите спустить шлюпку. Я отправлюсь к этим мерзавцам.

Вступить с бунтовщиками в переговоры – значит обнаружить свою слабость. Однако бунтовщикам и без того известно, как сильна их позиция и слаба его. Они не узнают ничего, кроме того, что знали и раньше: что держат Хорнблауэра, лордов адмиралтейства и всю Британскую империю на рогатине. Фримен не стал протестовать, что неразумно ценимому капитану подвергаться такому риску. Хорнблауэр спустился в каюту и взял приказы: быть может, надо будет подтвердить свои полномочия. Впрочем, он собирался сделать это лишь в крайнем случае: незачем бунтовщикам знать, что пишут лорды адмиралтейства. Когда он поднялся на палубу, шлюпка уже была на воде, Браун сидел у румпеля. Хорнблауэр перелез через борт и устроился на кормовой банке.

– Отваливай! – крикнул Браун.

Весла коснулись воды, и шлюпка поползла к бригу, приплясывая на невысоких волнах.

Хорнблауэр разглядывал «Молнию»: она лежала в дрейфе, но пушки были выдвинуты, абордажные сетки – натянуты. Бунтовщики явно не собирались допустить захвата. Матросы стояли на боевых постах, с марсов наблюдали дозорные, на баке расположился уорент-офицер с подзорной трубой под мышкой – никаких признаков, что на корабле бунт.

– Эй, на шлюпке! – разнеслось над водой.

Браун поднял четыре пальца – универсальный жест, означающий, что в шлюпке капитан. Четыре пальца соответствовали четырем фалрепным, необходимым для церемонии встречи.

– Кто вы? – крикнул голос.

Браун взглянул на Хорнблауэра и, получив кивок, проорал:

– Коммодор сэр Горацио Хорнблауэр, кавалер ордена Бани!

– Мы впустим коммодора Хорнблауэра, но никого больше. Подойдите к борту и не вздумайте шутить шутки – у нас тут приготовлены ядра, чтобы на вас сбросить.

Хорнблауэр выбрался на грот-руслень, матрос приподнял абордажную сетку, чтобы он мог под нее подлезть.

– Будьте любезны, коммодор, прикажите шлюпке отойти от греха подальше.

К Хорнблауэру обращался седой старик – судя по подзорной трубе под мышкой, вахтенный офицер. Его белые волосы трепетали на ветру, пронзительные голубые глаза, обрамленные сетью морщин, смотрели из-под белых бровей. Необычным было только одно – заткнутый за пояс пистолет. Хорнблауэр повернулся к шлюпке и отдал требуемый приказ.

– Позвольте спросить, что вам тут надобно, коммодор.

– Я хочу поговорить с главарем мятежников.

– Я капитан этого корабля. Можете обращаться ко мне. Натаниэль Свит, сэр.

– Мне не о чем с вами говорить, если только вы не главарь мятежников.

– Коли так, сэр, можете подозвать свою шлюпку и покинуть судно.

Патовая ситуация. Хорнблауэр пристально смотрел в глаза старика. Рядом стояло еще несколько человек, но в их поведении не чувствовалось неуверенности – они были готовы поддержать своего капитана. И все же попробовать стоило.

– Матросы! – начал Хорнблауэр, возвышая голос.

– Отставить! – рявкнул старик. Он вытащил из-за пояса пистолет и направил Хорнблауэру в живот. – Еще одно слово в таком духе – и я выпущу в вас унцию свинца.

Хорнблауэр твердо смотрел на него и на дуло пистолета; удивительным образом он совершенно не испытывал страха, как будто наблюдает за ходами в шахматной игре и не помнит, что сам он одна из пешек и на кону его жизнь.

– Убейте меня, и Англия не остановится, пока вас не вздернут на виселицу.

– Англия отправила вас сюда, чтобы вздернуть меня на виселицу, – мрачно ответил Свит.

– Нет, – возразил Хорнблауэр. – Я здесь, чтобы вернуть вас на службу королю и отечеству.

– Мы получим полное прощение?

– Вас будут судить честным судом. Вас и ваших сообщников.

– Что означает виселицу, как я и сказал. Виселицу для меня, и это лучше того, что ожидает других.

– Честный суд, – повторил Хорнблауэр. – С учетом всех смягчающих обстоятельств.

– Я готов присутствовать лишь на одном суде, – ответил Свит. – Где я буду свидетельствовать против Чодвика. Полное прощение для нас, честный суд для Чодвика. Таковы наши условия, сэр.

– Вы глупцы, – сказал Хорнблауэр. – Вы отбрасываете свой последний шанс на спасение. Сдайтесь сейчас, выпустите Чодвика, передайте мне корабль в исправном состоянии, и суд все это учтет. Иначе вас ждет смерть. Вот и все. Смерть. Что спасет вас от возмездия? Ничто.

– Прошу прощения, капитан, но нас спасет Бони, – сухо возразил старик.

– Вы верите слову Бонапарта? – проговорил Хорнблауэр, в отчаянии парируя этот неожиданный выпад. – Да, он будет счастлив заполучить судно, но что ждет вас? Бонапарт не станет поддерживать мятежников – его собственная власть опирается на армию. Он выдаст вас Англии для острастки своим людям.

Это был выстрел наугад, и он попал в «молоко». Свит убрал пистолет за пояс, вытащил из кармана три письма и помахал ими перед Хорнблауэром:

– Вот письмо от военного губернатора Харбор-Грейса. Здесь всего лишь обещают, что нас примут. А вот от префекта департамента Внутренней Сены. Он обещает нам провиант и воду в случае нужды. А это из Парижа, доставлено курьерской почтой. В нем нам обещают неприкосновенность, французское гражданство и пенсию для каждого после шестидесяти лет. Подписано: «Мария Луиза, императрица, королева и регентша». Бони не откажется от слова, данного его женой.

– Вы вступили в сношения с берегом?! – Хорнблауэр не мог даже изобразить спокойствие.

– Да, – ответил старик. – И вы, капитан, сделали бы так же, если бы вам грозила порка на всех кораблях эскадры[38].

Бесполезно было продолжать этот разговор. Бунтовщики не желали принимать ничьих условий, кроме собственных, и аргументов у Хорнблауэра не осталось. Он не видел признаков раскола на борту. Но может, если дать им время на размышления… если они хотя бы несколько часов подумают о том, что за них взялся сам Хорнблауэр, их решимость пойдет на убыль. Может, среди мятежников есть умеренные и они, спасая свою шею, отобьют корабль у главарей. Или команда доберется до спиртного (Хорнблауэр был совершенно ошарашен тем, что взбунтовавшиеся британские моряки не пьяны в стельку). Или произойдет что-нибудь еще. Однако он должен был удалиться гордо, а не поджав хвост.

– Так вы не только бунтовщики, но и предатели? Мне следовало об этом догадаться. Мне следовало знать, что вы за мразь. Я не желаю осквернять свои легкие, дыша одним с вами воздухом.

Он повернулся к борту и подозвал шлюпку.

– Мы такая мразь, – ответил старик, – что отпустим вас, хотя могли бы запереть в кубрике вместе с Чодвиком. Мы могли бы дать вам испробовать девятихвостую кошку, коммодор сэр Горацио Хорнблауэр. Понравилось бы вам это, сэр? Вспоминайте завтра: если ваша кожа по-прежнему у вас на ребрах, так это потому, что мы вас пощадили. Желаю здравствовать, капитан.

В последних словах было столько яда, что у Хорнблауэра мороз пробежал по коже: ему отчетливо представилось то, о чем говорил Свит. Подлезая под абордажную сетку, он совсем не чувствовал, что отступает с гордо поднятой головой.

Шлюпка запрыгала на волнах, за ее кормой мерно покачивалась «Молния». Хорнблауэр переводил взгляд с одного брига на другой: два судна-близнеца, единственное отличие – белый крест заплатки на фор-марселе «Молнии». Какая ирония, что даже его опытный глаз не видит разницы между бригом, чья команда хранит верность королю, и кораблем мятежников. От этой мысли ему сделалось еще горше: переговоры с бунтовщиками закончились полным и сокрушительным провалом. Никакой надежды, что они смягчат условия. Ему предстоит выбор: пообещать им безоговорочную амнистию или загнать их в руки Бонапарту. В обоих случаях он покажет себя никчемным офицером: так с заданием справился бы последний желторотый мичман. Время пока не торопило, поскольку известие о мятеже еще не достигло флота, но, если среди бунтовщиков не возникнет раскол – а Хорнблауэр не думал, что раскол возможен, – промедление ничего не даст.

Шлюпка была сейчас ровно на половине пути между двумя бригами; с двумя этими судами у побережья Нормандии он столько бы мог сделать! Весь эстуарий Сены оказался бы в его власти! Горечь захлестнула с головой, и тут он решительно взял себя в руки. Ему пришла мысль, а с ней – и привычные симптомы: сухость во рту, покалывание в ногах, участившееся сердцебиение. Хорнблауэр смотрел то на один бриг, то на другой, а расчеты ветра, прилива, времени захода и восхода происходили в голове сами собой, без всякого сознательного усилия.

– Поднажмите, ребята, – сказал он гребцам, и они поднажали, но для его теперешнего нетерпения скорость все равно была слишком мала.

Браун глядел на своего капитана искоса, силясь вообразить, что тот придумал; сам Браун, знавший ровно столько же, сколько Хорнблауэр, не видел никакого выхода. Ему было известно только одно: капитан то и дело оглядывается через плечо на мятежный бриг.

– Весла! – рявкнул Браун, и по сигналу вахтенного офицера шлюпка подошла к борту.

Загребной уцепился багром за руслень, Хорнблауэр с неловкой торопливостью, которой не мог сдержать, перелез через борт. На шканцах ждал Фримен. Хорнблауэр отсалютовал ему и, еще держа пальцы у треуголки, отдал первый приказ:

– Мистер Фримен, будьте добры позвать парусного мастера. И всех его помощников, и всех матросов, кто умеет держать иголку и гардаман.

– Есть, сэр.

Приказ есть приказ, даже такой дикий: шить паруса во время переговоров с бунтовщиками. Хорнблауэр глядел на «Молнию», которая по-прежнему лежала в дрейфе вне досягаемости для пушек. Фронтальная атака ничего не даст, фланги бунтовщиков надежно защищены, единственная надежда – ударить по их тылам, и, кажется, он придумал, как это сделать. Обстоятельства сошлись невероятно удачно, его дело – не упустить подарок судьбы. Придется пойти на очень большой риск, но он сделает все, чтобы уменьшить шансы провала. Удачлив тот, кто знает, что предоставить случаю.

Перед ним стоял ссутуленный моряк, рядом с моряком – Фримен.

– Свенсон, помощник парусного мастера, сэр.

– Спасибо, мистер Фримен. Видите вон тот залатанный фор-марсель? Свенсон, посмотри на него хорошенько в подзорную трубу.

Старик-швед морщинистой рукой взял трубу и поднес к глазу.

– Мистер Фримен, мне нужен точно такой же фор-марсель для «Porta Coeli». Чтобы их никто не отличил. Это возможно?

Фримен глянул на Свенсона.

– Так точно, сэр. Справлюсь, – ответил Свенсон, переводя взгляд с Фримена на Хорнблауэра и обратно. – У меня есть рулон новой парусины и старые марсели. Справлюсь, сэр.

– Мне нужен готовый парус к четырем склянкам полуденной вахты. Приступайте немедленно.

Тем временем успели выяснить, кто из матросов искусен в шитье парусов. Избранные кандидаты обступили Свенсона; многие ухмылялись во весь рот. Хорнблауэр чувствовал, как предвкушение чего-то необычного расходится по кораблю, словно круги от брошенного в пруд камня. Никто до конца не понимал, что задумал коммодор, но все видели: он готовит какую-то хитрость. Это поддерживало дисциплину и боевой дух лучше, чем будничный распорядок.

– Итак, мистер Фримен, я предлагаю следующее, – начал Хорнблауэр, подходя к борту. – «Молния» и «Porta Coeli» похожи как две капли воды, а когда мы поднимем новый фор-марсель, станут и вовсе неотличимы. Бунтовщики вошли в сношение с берегом, они сами мне рассказали. Более того, мистер Фримен, они вели переговоры с военным губернатором Гавра. Харбор-Грейс, мистер Фримен. Бони и военный губернатор пообещали им деньги и неприкосновенность, если они войдут в порт. Вместо них войдем мы. А там сейчас тот вестиндиец, которого мы видели утром.

– Мы его захватим, сэр!

– Возможно. Бог весть что там в гавани, но мы будем готовы ко всему. Выберите двадцать самых надежных матросов и офицера. Объясните каждому, что он должен делать, если мы сможем захватить приз. Кливера, марсели, штурвал, перерезать якорный канат – вы все это знаете не хуже меня. Мы войдем в гавань с началом сумерек, если ветер не переменится, – а я думаю, он не переменится. Странно будет, если мы не найдем, чем досадить лягушатникам.

– Клянусь Богом, сэр, они решат, что это бунтовщики! Подумают, что весь мятеж был только уловкой! И тогда…

– Надеюсь, что так и будет, мистер Фримен.

Глава шестая

Уже близился вечер, когда «Porta Coeli», очевидно, так и не приняв никакого решения, двинулась прочь от «Молнии» и вполветра пересекла широкий эстуарий. День был по-прежнему туманный, так что ни с «Молнии», ни из Гавра не могли разглядеть, как команда убрала фор-марсель и подняла другой, на который Свенсон и его рьяные помощники наложили крестообразную заплату. Немного времени ушло и на то, чтобы закрасить одно название и написать другое. Хорнблауэр и Фримен были в бушлатах поверх мундиров, чтобы не выдать свой чин. Фримен внимательно оглядывал гавань в подзорную трубу.

– Вот индиец, сэр. На якоре. Рядом с ним лихтер. Ну конечно, они не станут разгружаться у пирса. Погрузят все на лихтеры и баржи и отправят вверх по реке, в Руан и Париж. Как я заранее не сообразил?

Хорнблауэр сообразил заранее. Сейчас он осматривал в подзорную трубу оборонительные сооружения: форты Сент-Адресс и Турнвиль на крутых обрывах над городом, два маяка на мысе Эв, где уже больше десяти лет не зажигали огня, батареи на старом пирсе. Этих последних следовало опасаться больше всего – он надеялся, что артиллеристы фортов не успеют узнать, что происходит внизу, и открыть огонь.

– Дальше вглубь гавани еще много кораблей, сэр, – продолжал Фримен. – Вроде бы даже линейные. Реи не подвешены. Я еще никогда не видел их так близко.

Хорнблауэр повернулся и глянул на запад. Быстро темнело, плотные облака на горизонте и не думали расходиться. Ему надо было войти в гавань со светом, пока видно, куда править, и выскользнуть из нее под защитой темноты.

– Приближается боцманский люгер, сэр, – сказал Фримен. – Нас и впрямь приняли за «Молнию».

– Очень хорошо, мистер Фримен. Отправьте матросов к борту – пусть кричат «ура». Свяжите лоцмана, как только он к нам поднимется. Я поведу корабль.

– Есть, сэр.

Приказ как нельзя лучше соответствовал темпераменту британского моряка. Матросы, войдя во вкус, принялись горланить и размахивать шляпами, приплясывая на месте – вылитая орда бунтовщиков. «Porta Coeli» обстенила грот-марсель, люгер подошел к борту, и лоцман взобрался на грот-руслень.

– Пошел брасы! – крикнул Хорнблауэр.

Грот-марсель вновь наполнился ветром, руль повернулся, и «Porta Coeli» вошла в гавань. Тем временем Фримен плечом сдвинул лоцмана в люк, где два матроса быстро его скрутили.

– Лоцман связан, сэр, – доложил Фримен.

Его тоже захватило общее волнение, так заразителен был стоящий на корабле гвалт. От ироничного спокойствия не осталось и следа.

– Право руля! – скомандовал Хорнблауэр. – Одерживай! Так держать!

– Есть, сэр.

Они приближались к индийцу; большой корабль поворачивался на единственном якоре под обстененными парусами. К нему был пришвартован лихтер, но разгрузка явно еще не началась. В наступающих сумерках Хорнблауэр с трудом различал десяток матросов: все они стояли у борта и глазели на «Porta Coeli». Он вновь приказал обстенить грот-марсель, и к борту подошел тендер с несколькими официальными лицами. Судя по мундирам, среди них были флотские, армейские и таможенные офицеры. Они вылезли на палубу и, с любопытством поглядывая по сторонам, двинулись к Хорнблауэру. Он тем временем вновь приказал развернуть грот-марсель по ветру и, едва «Porta Coeli» набрала ход и оставила тендер позади, направил ее к индийцу. В темноте рядом с новоприбывшими блеснули абордажные сабли.

– Один звук – и вы мертвы, – предупредил Фримен.

Кто-то громко возмутился. Матрос ударил его по голове рукоятью пистолета; протесты сразу оборвались, недовольный рухнул на палубу. Остальные от растерянности утратили дар речи; их быстро загнали в люк.

– Очень хорошо, мистер Фримен. – Хорнблауэр нарочито цедил слова, дабы показать, что здесь, во вражеской гавани, он чувствует себя как дома. – Можете спускать шлюпки. Обстенить грот-марсель!

Портовые чиновники наблюдают за бригом в сгущающейся темноте. Если «Porta Coeli» сделает что-нибудь непредвиденное, они неспешно начнут гадать, какие неожиданные обстоятельства на борту заставили представителей власти (которые теперь лежали в твиндеке, связанные, с кляпами во рту) отклониться от первоначального плана. «Porta Coeli» замерла на волнах; под скрип блоков шлюпки коснулись воды, в них спустились заранее отобранные матросы. Хорнблауэр перегнулся через борт:

– Помните, ребята, ни одного выстрела!

Весла легли на воду, и шлюпки двинулись к индийцу. Уже практически стемнело; до индийца было всего футов пятьдесят, но Хорнблауэр не видел, как абордажная команда взбирается на борт. До него доносились удивленные восклицания, затем кто-то громко закричал. Люди на берегу должны были удивиться, но едва ли они насторожились. А вот и шлюпки возвращаются, в каждой всего по два гребца. Прицепили тали, шлюпки подняли на борт. Сквозь скрип блоков с палубы индийца донеслись звуки ударов: матрос, которому было поручено перерубить якорный канат, не забыл прихватить из шлюпки топор и успешно выполнил свою задачу. Как же приятно, когда все делается хорошо. Не зря он накануне подробно проинструктировал абордажную команду, объяснил каждому, что тому предстоит делать, и повторял до тех пор, пока все всё не усвоили, – теперь дело идет как по маслу.

На фоне серого неба марсели индийца изменили форму: те матросы, которым это было поручено, выбрали шкоты. Благодарение Богу, что несколько отборных моряков, захвативших в темноте нужный корабль, не запутались и отыскали нужные концы. Реи индийца повернулись, от его борта отделилось темное пятно – лихтер. Матросы на борту перерубили швартовые тросы.

– Можете сняться с дрейфа, мистер Фримен, – сказал Хорнблауэр. – Индиец за нами последует.

«Porta Coeli» двинулась к юго-восточному выходу из гавани, индиец шел в ее кильватере. Несколько долгих секунд никто не обращал внимания на происходящее. Затем раздался окрик – видимо, с тендера, доставившего официальных лиц. Хорнблауэр давно не говорил по-французски и сейчас ничего не разобрал.

– Comment?[39] – крикнул он в рупор.

Раздраженный голос вновь спросил, чего это, бога ради, он делает.

– Якорь… мммм… течение… мммм… отлив! – проорал Хорнблауэр в ответ.

На сей раз француз помянул не Бога, а черта:

– Кто вы, черт побери, такой?

– Мммм… мммм… мммм! – прогудел Хорнблауэр и тихо приказал рулевому: – Приводи к ветру. Помалу.

Одновременно говорить по-французски и вести корабль сложным фарватером, как бы хорошо Хорнблауэр ни изучил его на карте, было свыше человеческих сил.

– Ложитесь в дрейф! – прогремел голос.

– Извините, капитан! – крикнул Хорнблауэр. – Мммм… якорный канат… мммм… не можем.

Новый громкий окрик с тендера, на сей раз в угрожающем тоне.

– Так держать! – приказал Хорнблауэр рулевому. – Мистер Фримен, будьте любезны, поставьте на руслень лотового.

Он знал, что больше драгоценных секунд не выгадать: к тому времени как лотовый начал выкрикивать глубины и стало ясно, что бриг пытается выскользнуть из залива, официальные лица на берегу уже наверняка и без того поняли, что дело нечисто. Редкую дымку разорвала вспышка света, и над водой прогремел ружейный выстрел: капитан тендера воспользовался самым простым способом привлечь внимание береговых батарей.

– К повороту! – рявкнул Хорнблауэр. Приближался самый сложный этап выхода из гавани.

Паруса захлопали, корабль пересек носом линию ветра. Из темноты вырвался длинный язык пламени, громыхнул выстрел: на тендере наконец-то выдвинули и зарядили погонную шестифунтовку. Хорнблауэр не слышал, как пролетело ядро. Он смотрел на индийца, смутно различимого на фоне белой кильватерной струи брига. Большой корабль уверенно повернул оверштаг. Подштурман Калвери, которого Фримен порекомендовал старшим в абордажный отряд, – толковый офицер; его надо будет отметить в рапорте.

И тут пирс озарился вспышками и огласился ревом: установленные там тридцатидвухфунтовые орудия наконец открыли огонь. Вслед за грохотом последнего выстрела неожиданно послышался свист летящего ядра; непонятным образом Хорнблауэр успел подумать, как же он ненавидит этот звук. Им предстояло обогнуть пирс – значит они будут под огнем несколько минут. Пока Хорнблауэр не видел повреждений ни у брига, ни у захваченного индийца. Отвечать на огонь не имело смысла: шестифунтовки «Porta Coeli» для батареи не угроза, а вот целить на вспышки канонирам было бы легче. Впрочем, второй залп раздался не скоро. Бонапарт наверняка забрал всех опытных артиллеристов в Германию, оголив береговые батареи. Необученные рекруты, которых в темноте по тревоге отправили к пушкам, естественно, справляются с делом из рук вон плохо. Наконец снова блеснуло пламя и раздался грохот, но как летит ядро – Хорнблауэр не услышал. Видимо, канониры утратили всякое представление о цели – неудивительно в такой тьме. А ему вспышки помогали уточнить свою позицию.

С носа раздался крик впередсмотрящего, и Хорнблауэр, повернувшись в ту сторону, с трудом различил темный квадрат – грот лоцманского люгера прямо по курсу, совсем близко. Люгер пытался преградить им путь.

– Так держать! – крикнул Хорнблауэр.

Пусть уступает дорогу тот, кто слабее. С оглушительным треском люгер и бриг столкнулись правыми раковинами. Бриг содрогнулся, люгер проскрежетал по его борту. Что-то зацепилось и тут же оторвалось, суда разошлись. С люгера донесся истошный крик; видимо, от удара его нос раскололся, как яичная скорлупа, и в пробоину хлынула вода. Хорнблауэр отчетливо слышал, как оборвался крик, словно пловца захлестнули волны. Индиец по-прежнему шел в кильватере брига.

– Восемь саженей! – крикнул лотовый.

Хорнблауэр приказал сменить галс; в тот же самый миг батарея дала еще один бесполезный залп. Ясно было, что к тому времени, как орудия перезарядят, оба корабля будут уже вне опасности.

– Операция проведена образцово, мистер Фримен, – громко сказал Хорнблауэр. – Вся команда превосходно выполнила свой долг.

Кто-то в темноте закричал «ура», остальные подхватили. Матросы орали как безумные.

– Хорни! Старый чертяка! Да здравствует Хорни! – выкрикнул кто-то, и ор сделался еще громче.

Из-за кормы тоже неслось «ура» – немногочисленная призовая команда присоединилась к общему ликованию. У Хорнблауэра защипало в глазах, и тут же ему сделалось стыдно за свои теплые чувства к этим простодушным дурачкам.

– Мистер Фримен, – резко приказал он. – Велите матросам замолчать.

Авантюра была чудовищно опасной – не только для его жизни, но и для репутации. Если бы «Porta Coeli» оказалась сильно повреждена или попала в плен, никто бы не задумался о его настоящих мотивах – убедить французские власти, что бунт на «Молнии» не более чем уловка с целью проникнуть в гавань. Нет, все бы решили, что Хорнблауэр воспользовался случаем пополнить свой кошель: бросил бунтовщиков и погнался за призом. Вот что все бы сказали – и внешние обстоятельства дела подкрепляли бы это мнение. Хорнблауэра ждал бы вечный позор. Он рисковал не только жизнью и свободой, но и честью. Он легкомысленно ввязался в игру с огромными ставками ради незначительного результата – ввязался по всегдашней своей глупости.

И тут черная волна реакции схлынула. Он просчитал риск, и его расчеты оправдались. Бунтовщикам не скоро удастся вернуть доверие французских властей – если вообще удастся. Хорнблауэр представил, как верховые гонцы скачут сейчас к батареям Орнфлера и Кана – предупредить артиллеристов о коварстве неприятеля. Он отрезал бунтовщикам путь к отступлению, лишил их тыла. Он щелкнул Бонапарта по носу под жерлами береговых орудий на главной реке Франции. И захватил приз. Его доля составит по меньшей мере тысячу фунтов, а тысяча фунтов – это всегда приятно. Барбара найдет, на что их потратить.

Внезапно он понял, как непомерно устал – всплеск чувств забрал последние силы, – и уже собирался сказать Фримену, что идет вниз, но одернул себя. В этом нет никакой надобности: если коммодор не на палубе, значит у себя в каюте, и Фримен прекрасно сам это сообразит. Хорнблауэр устало спустился по трапу и рухнул на койку.

Глава седьмая

– Мистер Фримен свидетельствует вам свое почтение, сэр, – сказал Браун, – и просит сообщить, что светает, погода ясная, сэр. Ветер зюйд-тень-вест, сэр, умеренный. Мы в дрейфе, и приз тоже, прилив заканчивается, сэр.

– Очень хорошо.

Хорнблауэр встал с койки. Он еще не до конца проснулся; в каюте было холодно и в то же время душно даже при открытом кормовом окне.

– Я вымоюсь, – неожиданно объявил Хорнблауэр. – Поди скажи, чтобы вооружили помпу.

Он чувствовал, что не сможет прожить грязным еще день, ноябрь или не ноябрь. Матросы у помпы встретили его появление удивленными возгласами и шутками. Не обращая на них внимания, Хорнблауэр сбросил халат; один матрос боязливо направил на него струю из парусинового шланга, второй качал помпу. Ледяная вода обожгла кожу, Хорнблауэр нелепо запрыгал и завертелся, ловя ртом воздух. Он показал жестом «хватит», но матросы не поняли, а когда он попытался сбежать, направили струю ему вслед.

– Отставить! – завопил Хорнблауэр, окоченевший и почти захлебнувшийся. Безжалостная струя наконец иссякла.

Браун закутал его в большое полотенце и растер пошедшую мурашками кожу. Хорнблауэр тем временем приплясывал и дрожал.

– Я бы в неделю не согрелся, если бы попробовал такое, сэр, – заметил Фримен, с любопытством наблюдавший за представлением.

– Да, – ответил Хорнблауэр, пресекая разговор.

Он оделся в каюте при закрытом окне, чувствуя, как по телу растекается блаженное тепло, затем жадно выпил принесенный Брауном обжигающий кофе. Его переполняла приятная, неожиданная бодрость. Он легко взбежал по трапу обратно на палубу. Уже почти рассвело; можно было различить захваченный индиец, который лежал в дрейфе под ветром от брига на расстоянии в половину пушечного выстрела.

– Приказы, сэр Горацио? – спросил Фримен, козыряя.

Хорнблауэр огляделся, выгадывая время. Он преступно позабыл о делах; он не вспоминал о долге с самого пробуждения, а вернее – с тех пор, как вчера повалился на койку. Надо сейчас же отправить приз в Англию, но в таком случае с ним надо отослать письменный рапорт… При одной мысли о рапорте ему сделалось тошно.

– Пленные, сэр, – напомнил Фримен.

Черт, он позабыл о пленных! Их нужно допросить, записать, что они скажут. Хорнблауэр одновременно чувствовал бодрость и глубочайшую лень – необычное сочетание.

– Им наверняка есть что рассказать, – неумолимо продолжал Фримен. – Лоцман немного понимает по-английски, и мы вчера пригласили его в кают-компанию. Он говорит, Бони получил очередную взбучку. Под городом, который называется Лейпциг, или что-то в таком роде. Лоцман говорит, русские через неделю перейдут Рейн. Бони уже в Париже. Может быть, это конец войны.

Они переглянулись; уже целый год мир ждал окончания войны, и много надежд расцвело и увяло за это время. Но русские на Рейне! Английское вторжение с юга не сокрушило империю – что ж, может быть, ее сокрушит этот новый натиск. Впрочем, многие – и Хорнблауэр в том числе – предрекали, что первое же крупное поражение Бонапарта на суше положит конец и его славе непобедимого полководца, и его правлению. Не исключено, что нынешние пророчества так же ошибочны.

– Вижу парус! – крикнул дозорный с мачты – и тут же: – Это «Молния», сэр!

Бриг бунтовщиков был там же, где вчера; разошедшийся туман на миг явил его взглядам и тут же сомкнулся вновь. Затем налетел порыв ветра и унес туман окончательно. Хорнблауэр принял решение, которое так долго откладывал.

– Корабль к бою, мистер Фримен, будьте любезны. Мы их вытащим из норы.

Разумеется, другого пути не оставалось. В первый же час после захвата вестиндийца из Гавра во все окрестные французские порты поскакали гонцы – сообщить, что британский бриг с белым крестом на марселе ведет двойную игру. До этой стороны эстуария новость добралась примерно к полуночи: гонец мог переправиться через реку на пароме в Кильбефе. Все ждут, что бриг совершит еще одно нападение, и левый берег реки – самое подходящее место для атаки. Промедлить – значит дать бунтовщикам шанс устранить недоразумение; если на берегу узнают, что в заливе Сены два английских брига-близнеца, мятежники будут спасены. Нельзя терять ни часа.

Все очень ясно и логично, и тем не менее Хорнблауэр, стоя на шканцах, нервно сглотнул. Бой предстоит беспощадный – и очень скоро. На палубу «Porta Coeli» обрушится град картечи. Быть может, час спустя он будет лежать убитым или кричать под ножом корабельного врача. Вчера ночью ему угрожало поражение, сегодня угрожает смерть. Приятное тепло от купания улетучилось, по телу пробегал озноб. Хорнблауэр яростно оскалился от жгучего презрения к себе и принялся расхаживать по крохотным шканцам нарочито легкой походкой. Все дело в воспоминаниях, сказал он мысленно, это они лишают его мужества: память о том, как Ричард семенит рядом, крепко сжимая ручонкой отцовский палец, память о Барбаре… даже о Смолбридже и Бонд-стрит. Он не хочет расставаться с «цветущим пределом радостно-светлого дня»[40]. Он хочет жить, а ему, возможно, скоро предстоит умереть.

На «Молнии» поставили еще паруса: косой грот и кливера. В крутой бейдевинд она успела бы достичь Орнфлера раньше, чем «Porta Coeli» приблизится на расстояние выстрела. Страхи Хорнблауэра отступили на задний план, настолько занимательна была нынешняя тактическая задача.

– Пожалуйста, мистер Фримен, проследите, чтобы матросы позавтракали, – сказал он. – И пушки пока выдвигать не стоит.

– Есть, сэр.

Впереди долгий тяжелый бой; лучше, если матросы позавтракают. А выдвинуть пушки – значит показать бунтовщикам, что «Porta Coeli» рассчитывает на сражение; они сообразят, что помощи от французов ждать почему-то не стоит. Чем полнее будет неожиданность, тем больше шансов на легкую победу. Хорнблауэр с ненавистью разглядывал «Молнию» в подзорную трубу, чувствуя холодную, тупую злобу на бунтовщиков, из-за которых должен рисковать жизнью. Сочувствие, которое он испытывал, сидя в покойном адмиралтейском кабинете, совершенно ушло. Мерзавцы заслужили виселицу – от этой мысли в его настроении произошла разительная перемена. Он даже сумел улыбнуться Фримену, когда тот доложил, что бриг готов к бою.

– Очень хорошо, мистер Фримен.

В груди бурлило волнение; Хорнблауэр вновь навел трубу на «Молнию», когда с мачты раздался крик:

– Эй, на палубе! От берега отходит целая флотилия маленьких судов, сэр. Сдается, они движутся к «Молнии», сэр.

Бунтовщики выполняли тот же маневр, что и вчера: шли к французскому берегу, не подпуская «Porta Coeli» на расстояние выстрела. Они решат, что это приветственная депутация. На «Молнии» обезветрили грот, все движения брига замедлились. Хорнблауэр предполагал, что на шканцах кипит жаркий спор: одни мятежники настаивают, что от «Porta Coeli» надо держаться подальше, другие не хотят окончательно сдаваться французам. Быть может, есть и те, кто требует вступить в бой, и даже такие, кто предлагает капитулировать и отдаться на милость судей. В любом случае решение будет принято не единогласно. Наконец парус вновь наполнился ветром; «Молния» шла прямым курсом к Орнфлеру и канонеркам. От «Porta Coeli» ее по-прежнему отделяли мили две.

– Канонерки приближаются к ней, сэр, – произнес Фримен, глядя в подзорную трубу. – А тот люгер шасс-маре полон людьми. Боже! Вот и пушка.

С «Молнии» дали предупредительный выстрел – возможно, чтобы канонерки не приближались, пока команда не примет окончательное решение. В следующий миг она повернула – бунтовщики наконец осознали, что французы их атакуют, – и тут же мелкие суденышки устремились к ней, словно гончие, берущие в кольцо оленя. Прозвучал пяток выстрелов – слишком нестройных, чтобы их можно было назвать бортовым залпом. Канонерки двигались прямо на бриг, длинные весла – по шесть с каждой стороны – придавали им дополнительную скорость и маневренность. Их носы окутались дымом, и над водой прокатился грохот двадцатичетырехфунтовых орудий, куда более низкий, чем тот звук, с которым били каронады «Молнии». Люгер сошелся с нею борт к борту; в подзорную трубу Хорнблауэр видел, как абордажная команда прыгает на палубу брига.

– Пожалуйста, выдвиньте пушки, мистер Фримен, – сказал он.

События развивались с ошеломляющей быстротой – ничего подобного Хорнблауэр не предвидел. Впереди по-прежнему шел отчаянный бой, но, по крайней мере, с французами, не с англичанами. Над палубой «Молнии» клубился пистолетный дым – команда сопротивлялась захватчикам.

Он прошел несколько ярдов в сторону бака и обратился к канонирам:

– Слушайте меня, ребята. Канонерки надо потопить, как только мы с ними сблизимся. Хватит по бортовому залпу на каждую, если будете целить метко. Цельте как следует, в основание мачт. Не стреляйте, пока не будете уверены, что попадете.

– Есть, сэр! – ответили несколько голосов.

Рядом возник Браун:

– Ваши пистолеты, сэр. Я перезарядил их и вставил новые капсюли.

– Спасибо, – ответил Хорнблауэр. Он сунул пистолеты за пояс, по одному с каждой стороны, там, где до них легко будет дотянуться обеими руками. Это немного походило на детскую игру в пиратов, но через пять минут пистолеты могли спасти ему жизнь. Он наполовину вынул шпагу из ножен, убеждаясь, что она вынимается свободно, и двинулся к своему месту подле штурвала, на ходу засовывая ее обратно.

– Чуть круче к ветру, – скомандовал он. – Так держать!

«Молния» привелась к ветру и лежала под обстененными парусами, – видимо, сейчас у штурвала никого не осталось. Люгер по-прежнему был у ее борта, четыре канонерки, убрав паруса, застыли между двумя бригами. Хорнблауэр видел, как канониры на них склонились над двадцатичетырехфунтовыми погонными орудиями.

– Поставьте матросов к шкотам, мистер Фримен, будьте добры. Мы пройдем между канонерками. Канониры, готовьсь! Руль круто под ветер!

Штурвал повернулся, «Porta Coeli» послушно легла на другой галс. Очень близко грянули выстрелы, и палуба взорвалась фонтаном щепок из рваной дыры у кнехтов грот-мачты: двадцатичетырехфунтовое ядро, выпущенное с близкого расстояния почти вверх, пробило и борт, и палубу.

– К повороту! Руль на борт! – заорал Хорнблауэр, и «Porta Coeli» на новом галсе вошла в узкий просвет между канонерками. Одна за другой выстрелили каронады обоих бортов. Хорнблауэр видел канонерку справа: человек пять – у румпеля на корме, гребцы – по двое на каждое весло – налегают изо всех сил, пытаясь развернуть суденышко, еще человек пять – у погонного орудия. Кто-то в красном платке стоял у мачты, держась за нее рукой; Хорнблауэр видел его раскрытый от ужаса рот. Тут ядра обрушились на суденышко. Человек в красном платке исчез – может быть, прыгнул в воду, но, вероятнее, его разорвало в клочья. Корпус канонерки – по сути, просто большой шлюпки, укрепленной, чтобы нести пушку, – разваливался на куски; борт вмяло, словно ударами кузнечного молота. На глазах у Хорнблауэра ее заполняла вода, – видимо, ядра, выпущенные сверху, вслед за бортами пробили и дно. Тяжелый нос ушел в волны под весом пушки, корма еще оставалась над водой. Затем пушка соскользнула, и остов на мгновение встал ровно, прежде чем перевернуться. Среди обломков плавали люди. Хорнблауэр глянул за левый борт: вторая канонерка уже погрузилась по планширь, команда пыталась спастись вплавь. Тот, кто командовал этими канонерками, безмозглый глупец – нельзя было подставлять их под огонь настоящего военного корабля, пусть даже такого маленького, как «Porta Coeli». Они хороши лишь против беспомощного судна – севшего на мель или лишенного мачт.

Шасс-маре и «Молния», по-прежнему сцепившиеся бортами, были уже совсем близко.

– Мистер Фримен, будьте добры, зарядите картечью. Мы пройдем вдоль борта француза. Один бортовой залп, затем в дыму возьмем его на абордаж.

– Есть, сэр.

Фримен повернулся, чтобы отдать приказы.

– Мистер Фримен, все свободные матросы нужны мне в абордажной команде. Вы останетесь здесь…

– Сэр!..

– Вы останетесь здесь. Отберите себе шесть надежных матросов, чтобы вывести корабль отсюда в случае, если мы не вернемся. Вы поняли, мистер Фримен?

– Да, сэр Горацио.

Покуда «Porta Coeli» неслась к французу, у Фримена еще оставалось время отдать приказы, а у Хорнблауэра – с удивлением отметить, что его слова о возможности не вернуться были вполне искренни. Он чувствовал странную решимость победить или погибнуть – он, человек, пугающийся теней. Матросы орали как безумные, французский люгер стремительно приближался. Уже можно было разобрать его название на корме: «Бонн Селестин» из Орнфлера. На борту видны были синие мундиры и белые штаны. Это солдаты – значит правда, что Бонапарт из-за нехватки артиллеристов вынужден забирать в армию моряков, а на их место отправляет необученных рекрутов. Жаль, что сейчас они не в открытом море, где большинство новобранцев страдало бы от качки.

– Подведи нас к борту, – приказал Хорнблауэр рулевому.

На палубе «Бонн Селестин» царило замешательство: солдаты бежали к орудиям левого борта, того, к которому приближался бриг.

– Тихо, ребята! – крикнул Хорнблауэр. – Тихо!

В наступившем молчании ему почти не пришлось повышать голос.

– Канониры, смотрите, чтобы каждый выстрел попал в цель. Абордажная команда, готовы?

В ответ раздался новый многоголосый крик. Тридцать человек с пиками и тесаками пригнулись за фальшбортом; как только будет дан бортовой залп и спущен грот, освободятся еще тридцать: маловато для абордажа, если только картечь не нанесет противнику заметный урон и рекруты не дрогнут. Хорнблауэр глянул на рулевого: седобородый моряк спокойно оценивал расстояние между судами и в то же время смотрел на нижнюю шкаторину грота – «Porta Coeli» как раз привелась к ветру. Хорнблауэр сделал мысленную отметку: похвалить его в рапорте. Рулевой круто повернул штурвал.

– Грот долой! – заорал Фримен.

Оглушительно взревели пушки «Бонн Селестин», и в клубящемся дыму лицо обожгло крупинками пороха. Грянули каронады «Porta Coeli», два судна с треском сошлись бортами. Хорнблауэр выхватил шпагу и в дыму вскочил на фальшборт. В тот же миг кто-то рядом одним прыжком перемахнул на палубу «Бонн Селестин» – это был Браун с тесаком в руке. Хорнблауэр прыгнул за ним, но Браун оставался впереди, разя направо и налево возникающие из дыма фигуры. На палубе лежали груды убитых и раненых – те, кого накрыло картечью с «Porta Coeli». Хорнблауэр споткнулся о чью-то ногу, с трудом удержал равновесие, увидел стремительно надвигающийся штык и в последнее мгновение увернулся. В левой руке у него был пистолет; он направил дуло французу в грудь и выстрелил почти в упор. Дым рассеялся. На баке британские матросы рубились с загнанными в угол солдатами – Хорнблауэр слышал звон стали, – но на корме не осталось ни одного француза. Подштурман Гиббонс тянул фал, спуская с мачты трехцветный флаг. Справа высилась «Молния», над ее фальшбортом мелькали кивера французских пехотинцев. Затем появились голова, плечи, ружейное дуло. Оно начало поворачиваться от Гиббонса к Хорнблауэру, и тут Хорнблауэр выстрелил из второго ствола. Француз упал. С «Porta Coeli» на люгер перепрыгивали матросы – вторая половина абордажной команды.

– За мной! – крикнул Хорнблауэр, торопясь захватить «Молнию», пока там не организовали оборону.

Бриг был выше шасс-маре, так что предстояло карабкаться вверх. Хорнблауэр упер левый локоть в фальшборт и хотел толкнуться, но мешала шпага.

– Помогите мне, черт побери! – крикнул он.

Матрос подставил плечо под его тыльную часть и толкнул с таким похвальным усердием, что Хорнблауэр перемахнул через фальшборт и лицом вниз рухнул в шпигат «Молнии»; шпага отлетела в сторону. Он на четвереньках пополз к ней, когда внезапно шестым чувством осознал опасность и нырнул вперед. Голени француза, занесшего над ним саблю, были прямо перед глазами, и Хорнблауэр с размаху боднул их головой. Тут новая волна людей хлынула через фальшборт, на Хорнблауэра наступили, потом кто-то навалился на него сверху и вцепился мертвой хваткой. Где-то выше кричал Браун, звенели сабли, палили пистолеты, и вдруг наступила полная тишина. Человек, с которым Хорнблауэр боролся, внезапно обмяк. Тело оттащили в сторону, Хорнблауэр встал.

– Вы ранены, сэр? – спросил Браун.

– Нет, – ответил он.

На палубе лежали трое или четверо убитых, подле штурвала стояли французские солдаты и двое моряков, разоруженные. Их караулили британские матросы с пистолетами. Рядом сидел французский офицер, совсем мальчишка, с его правого рукава капала кровь, по щекам катились слезы. Хорнблауэр собрался было обратиться к нему, но тут сзади раздалось: «Сэр! Сэр!»

Говорил незнакомый Хорнблауэру британский матрос в бело-красной полосатой рубахе. Он взволнованно размахивал руками и тряс косичкой.

– Сэр! Я сражался против мусью! Я и вот эти ребята. Ваши люди нас видели.

Он указал на матросов, которые до сих пор жались в сторонке, а теперь вышли вперед. Все они согласно закивали.

– Бунтовщики? – спросил Хорнблауэр. В пылу боя он совершенно позабыл про бунт.

– Я не бунтовщик, сэр! Я просто спасал свою жизнь. Правда, ребята?

– Прочь! – рявкнул Браун; лезвие его тесака было в крови.

Перед мысленным взором Хорнблауэра возникла пророческая картина: трибунал, полукруг судей в парадных мундирах, запуганные матросы, не понимающие и половины из разбирательства, которое определит, жить им или умереть, сам он на свидетельском месте, дает показания, честно пытаясь вспомнить каждое слово, произнесенное той и другой стороной. Одно слово может определить выбор между петлей и поркой.

– Взять их под стражу! – приказал он. – Посадить под замок!

– Сэр! Сэр!

– Молчать! – рявкнул Браун.

Несчастных схватили и уволокли прочь.

– Где остальные бунтовщики? – спросил Хорнблауэр.

– Спрятались внизу, – ответил Браун. – Там и французы с ними.

Удивительно, как часто побежденная команда забивается под палубу. Хорнблауэр искренне верил: лучше встретить ярость победителей наверху, чем позорно сдаться в темной духоте твиндека.

С «Porta Coeli» донесся громкий оклик.

– Сэр Горацио! – кричал Фримен. – Нас несет на мель! Испрашиваю позволения отцепиться и поднять паруса.

– Подождите! – крикнул Хорнблауэр.

Он огляделся: три судна сцеплены вместе, пленные под охраной там, тут и повсюду. Под палубами, и на «Молнии», и на «Бонн Селестин», – вооруженные враги; возможно, их много больше, чем у него людей. Снизу донесся оглушительный треск, потом крики и вопли; «Молния» качнулась от удара. Хорнблауэр вспомнил, что секунду назад ухо различило свист пролетающего ядра, но тогда ему было не до того. Он посмотрел на море. Две уцелевшие канонерки покачивались на веслах примерно в двух кабельтовых от сцепленных кораблей. Обе были обращены к ним носом. Хорнблауэр догадывался, что они на мелководье, то есть недосягаемы. Одна канонерка изрыгнула струю дыма; снова сокрушительный треск внизу и крики. Должно быть, двадцатичетырехфунтовые ядра прошивают насквозь всю нижнюю часть корабля, сминая шпангоуты, как бумагу. Хорнблауэр нырнул в неотложные заботы, словно пловец – в ревущие волны.

– Задраить люки, Браун! – крикнул он. – Поставь рядом с каждым по часовому! Мистер Гиббонс!

– Сэр?

– Задрайте у себя люки. Готовьтесь поднять паруса.

– Есть, сэр.

– Кто здесь марсовые? К фалам! Кто умеет держать штурвал? Никто? Мистер Гиббонс! У вас есть лишний рулевой? Пришлите его сейчас же. Мистер Фримен! Можете отцепляться и поднимать паруса. Встреча у другого приза.

Еще одно ядро с треклятой канонерки ударило в корму «Молнии» у него под ногами. Слава богу, ветер дул от берега, что позволяло быстрее увести суда в безопасное место. «Porta Coeli» вновь подняла косой грот и отцепилась от «Бонн Селестин», на которой одни матросы по командам Гиббонса поднимали люгерный грот, другие – отталкивались от «Молнии».

– Пошел шкоты! – крикнул Хорнблауэр, как только суда разошлись. – Право руля!

Его внимание привлекли какие-то звуки за бортом. Люди – бунтовщики или французы – выбирались в пробоины от ядер и прыгали в воду, чтобы вплавь добраться до канонерок. Футах в двадцати от брига из волн вынырнула седая голова – Натаниэль Свит. Вот кого ни в коем случае нельзя было упускать. Ради Англии, ради блага службы главарь мятежников должен умереть. Часовой у ахтерлюка не выглядел метким стрелком.

– Дай мне ружье, – сказал Хорнблауэр, выхватывая приклад у него из рук.

Он шагнул к гакаборту, на ходу проверяя затравку и кремень, затем прицелился в седую голову и спустил курок. Дым отнесло в лицо, и секунду ничего не было видно. Когда Хорнблауэр вновь взглянул на воду, то успел увидеть длинные седые волосы, затем они медленно погрузились. Со Свитом было покончено. Может быть, где-то по нему заплачет старуха-вдова, но лучше, что его больше нет. Хорнблауэр отвернулся от гакаборта и вновь занялся тем, чтобы отвести «Молнию» к месту встречи.

Глава восьмая

Только этого Лебрена Хорнблауэру и не хватало. Забот и без того по горло: заделать пробоины в бортах «Молнии», чтобы она пересекла Ла-Манш, распределить малочисленную команду «Porta Coeli» (в которой опытных моряков – раз-два и обчелся) по четырем судам (два брига, индиец и шасс-маре), и при этом выделить достаточно людей для охраны пленных – и бунтовщиков, и французов, – и, что хуже всего, написать длинный рапорт. Некоторые бы подумали, что последняя задача – самая простая, учитывая, что предстояло изложить длинную череду побед: захвачены два приза, «Молния» отбита, почти все бунтовщики в кандалах под палубами, а главаря коммодор застрелил собственной рукой. Однако водить пером – тяжкий труд, а он смертельно устал. К тому же надо будет тщательно продумывать формулировки: Хорнблауэр уже представлял, как будет мучительно лавировать между Сциллой открытой похвальбы и Харибдой притворной скромности. Сколько раз он презрительно морщился, читая литературные упражнения других офицеров! И хотя убийство Натаниэля Свита грозным коммодором Хорнблауэром украсит анналы флотской истории, хотя в рассуждении дисциплины это самый благоприятный исход дела, едва ли Барбаре будет приятно о нем узнать. Ему самому тяжело было вспоминать седую голову, тонущую в волнах. Если Барбара прочтет, как он убил человека собственными руками – которые она так любит и которые иногда целовала, – то наверняка почувствует омерзение.

Хорнблауэр усилием воли выпутался из клубка воспоминаний – о Барбаре, о Натаниэле Свите – и обнаружил, что по-прежнему смотрит на молодого матроса, который передал ему слова Фримена касательно просьбы Лебрена.

– Мои приветствия мистеру Фримену, и пусть он пришлет этого человека ко мне.

– Есть, сэр.

Матрос козырнул и с явным облегчением повернулся к выходу. Коммодор смотрел на него минуты три кряду – матросу они показались тремя часами.

Конвоир ввел Лебрена в каюту, и Хорнблауэр внимательно оглядел француза. Это был один из пленных, захваченных в Гавре, – член депутации, которая поднялась на борт «Porta Coeli» в убеждении, что приветствует бунтовщиков.

– Мсье говорит по-французски?

– Немного.

– Не так уж немного, если правда то, что рассказывают о капитане Хорнблауэре.

– Что вам нужно? – спросил Хорнблауэр, обрывая поток французских любезностей.

Лебрен был смуглый, моложавый, с очень белыми зубами; в его внешности и манерах сквозила какая-то неприятная приторность.

– Я адъюнкт барона Момá, мэра Гавра.

– Да?

Хорнблауэр старался не выказывать любопытства, но он знал, что в имперской системе власти мэр большого города, такого как Гавр, очень важное лицо, а его адъюнкт, то есть заместитель или помощник, – чрезвычайно влиятельный чиновник.

– Вы наверняка наслышаны о фирме «Братья Мома». Она много поколений ведет торговлю с Америками. История Гавра неотделима от истории фирмы.

– Да?

– Соответственно, война и блокада наносят огромный ущерб и Гавру, и фирме Мома.

– Да?

– «Кариатида», которую вы, мсье, так отважно захватили два дня назад, могла бы поправить наши дела – как вы легко поймете, корабль, прорвавший блокаду, стоит десяти кораблей в мирное время.

– Да?

– Не сомневаюсь, что господин барон и весь город Гавр сейчас в отчаянии.

– Да?

Они смотрели друг на друга, словно дуэлянты во время передышки. Хорнблауэр твердо решил не выказывать интереса, а Лебрен медлил, остерегаясь говорить прямо.

– Надеюсь, мсье, все, что я скажу дальше, будет рассматриваться как сугубо конфиденциальное.

– Я ничего не могу обещать. Более того – мой долг сообщить обо всех ваших словах британскому правительству.

– Полагаю, министры будут молчать в собственных интересах, – задумчиво проговорил Лебрен.

– Министры его величества будут действовать, как сочтут нужным, – сказал Хорнблауэр.

Лебрен наконец собрался, словно перед прыжком в холодную воду.

– Вам известно, мсье, что Бонапарт разбит в великой битве под Лейпцигом?

– Да.

– И русские на Рейне.

– Да.

– Русские на Рейне! – повторил Лебрен, словно с трудом верил своим словам. Все в мире – и противники, и сторонники Бонапарта – никак не могли до конца поверить, что империя за несколько коротких месяцев потеряла половину Европы.

– А Веллингтон идет на Тулузу, – добавил Хорнблауэр. Полезно напомнить Лебрену, что Британия угрожает его стране с юга.

– Именно так. Империя долго не продержится.

– Рад слышать, что вы так думаете.

– А когда империя падет, наступит мир и возобновится торговля.

– Безусловно, – ответил Хорнблауэр, все еще заинтригованный.

– В первые несколько месяцев прибыли будут огромны. Вся Европа много лет не видела заморских товаров. Настоящий кофе сейчас стоит больше ста франков за фунт.

Лебрен раскрыл карты – скорее невольно, чем сознательно. Алчность на его лице говорила куда красноречивее слов.

– Все это более или менее очевидно, мсье, – сказал Хорнблауэр, не подавая виду, что понял, куда он клонит.

– Фирма, которая будет готова к миру, которая заранее наполнит склады колониальным товаром, намного опередит конкурентов. Можно заработать миллионы. Миллионы.

Лебрен явно воображал эти миллионы в своих карманах.

– Я очень занят, мсье, – сказал Хорнблауэр. – Будьте любезны перейти к делу.

– Его величество король Великобритании мог бы позволить своим друзьям подготовиться заранее. – Лебрен говорил медленно, словно выдавливая из себя слова, и немудрено: проведай о них Бонапарт, его бы ждала гильотина. Он собирался продать империю за коммерческие преимущества.

– Его величеству прежде понадобятся неопровержимые свидетельства, что эти друзья и впрямь ему дружественны, – сказал Хорнблауэр.

– Qiud pro quo[41], – ответил Лебрен.

Впервые с начала разговора Хорнблауэр растерялся: латинские слова в галльском произношении звучали так непривычно, что он в первый миг принял их за незнакомые французские.

– Вы можете изложить мне свои предложения, – с чопорной важностью проговорил Хорнблауэр, – однако я не смогу дать вам никаких обещаний. Возможно, правительство его величества откажется связывать себя какими бы то ни было обязательствами.

Он с удивлением поймал себя на том, что копирует министерский стиль речи, – эту фразу мог бы произнести его шурин, Уэлсли. Вероятно, большая политика одинаково действует на всех. В данном случае это было ему на руку, поскольку позволяло скрыть самую живую заинтересованность.

– Qiud pro quo, – задумчиво повторил Лебрен. – Допустим, Гавр объявит, что переходит на сторону Людовика Восемнадцатого?

Хорнблауэру такая мысль пришла в голову раньше, но он отбросил ее как пустую мечту.

– Допустим, и что дальше?

– Это может стать примером, которого давно ждет империя; не исключено, что он окажется заразительным. Бонапарт не выдержит такого удара.

– Он выдержал много ударов.

– Но не таких. И если Гавр перейдет на сторону короля, то станет союзником Великобритании. Блокада будет отменена. Либо, если она сохранится, фирма братьев Мома могла бы получить лицензию.

– Возможно. Помните, я ничего не обещаю.

– И когда Людовик Восемнадцатый воссядет на трон отцов, он будет благосклонен к тем, кто первым присягнул ему на верность, – продолжал Лебрен. – Перед адъюнктом мэра Гавра откроется блистательная карьера.

– Несомненно. Но вы говорите о собственных чувствах. Известны ли вам мысли господина барона? И каковы бы ни были его настроения, пойдет ли за ним город?

– Уверяю вас, я могу говорить от имени барона. Мне доподлинно известны его чувства.

Вероятно, Лебрен шпионил за своим начальником по поручению имперского правительства и теперь не прочь продать добытые сведения тому, кто предложит за них больше.

– А город? Другие чиновники?

– В день, когда вы взяли меня в плен, мсье, из Парижа доставили образцы прокламаций и предуведомления о некоторых декретах. Прокламации следовало отпечатать – это было последнее распоряжение, которое я отдал в своем официальном качестве, – и в понедельник расклеить. Тогда же будут обнародованы декреты.

– Да?

– И это самые суровые декреты за все время существования империи. Рекрутский набор – в армию заберут всех конскриптов пятнадцатого года[42], а все классы начиная с восемьсот второго подлежат пересмотру. Семнадцатилетние мальчишки, калеки, отцы семейств, даже те, кто купил освобождение, – всех их забреют в армию.

– Франция привыкла к конскрипции.

– Франция устала от нее, мсье. У меня есть официальные сведения о числе дезертиров и жестокости принимаемых к ним мер. Но дело не только в конскрипции. Другие декреты еще страшнее. Налоги! Прямые пошлины, косвенные пошлины, droits réunis[43] и прочие! Те из нас, кто переживет войну, останутся нищими.

– И вы думаете, что обнародование декретов приведет к восстанию?

– Возможно, нет. Но создаст благоприятные исходные условия для решительного человека, который захочет поднять народ.

Француз явно отличался острым умом: последнее его замечание было точным и, пожалуй что, верным.

– А другие городские чиновники? Военный губернатор? Префект департамента?

– Некоторые будут на нашей стороне – я знаю их настроения, так же как знаю настроения барона Мома. Что до остальных… десяток своевременных арестов, обращение к войскам, прибытие британских кораблей (ваших кораблей, мсье), воодушевляющие прокламации к народу, объявление осадного положения – и все будет закончено. Как вам известно, Гавр надежно укреплен. Взять его может только армия с осадной артиллерией, а лишних солдат и пушек у Бонапарта нет. Новость распространится по империи как лесной пожар – Бонапарт не сумеет ее остановить.

Каковы бы ни были нравственные качества Лебрена, в уме ему явно не откажешь. Он несколькими штрихами обрисовал типичный государственный переворот. Если попытка удастся, результат будет очень значительный. Даже если она провалится, семя мятежа даст ростки в других городах империи. Измена, как сказал Лебрен, заразительна. Крысы на тонущем корабле очень быстро устремляются за теми, кто побежал с него первыми. Если поддержать Лебрена, риск будет невелик, а выигрыш огромен.

– Мсье, – сказал Хорнблауэр. – До сих пор я слушал вас терпеливо. Однако за все время вы не сделали ни одного конкретного предложения. Слова… расплывчатые идеи… надежды… желания – вот и все, а я, как уже сказал, очень занят. Пожалуйста, говорите конкретнее. И быстрее, если вас не затруднит.

– Что ж, буду конкретен. Отправьте меня на берег – в качестве предлога можно объявить, что я буду договариваться об обмене пленными. Позвольте мне заверить господина мэра в вашей поддержке. К следующей пятнице я все подготовлю. Вы тем временем будете оставаться поблизости со всеми силами, какие сможете собрать. Завладев цитаделью, мы сразу поднимем белый флаг, а вы, как только его увидите, войдете в гавань, чтобы в зародыше пресечь любое сопротивление. За это я прошу лицензию на торговлю колониальными товарами для барона Мома и ваше слово чести, что вы скажете королю Людовику: первым этот план предложил вам я, Эркюль Лебрен.

– Кхе-хм, – сказал Хорнблауэр. После того как Барбара высмеяла его привычку в затруднительные моменты разговора прочищать горло, он крайне редко прибегал к этому полезному междометию, но сейчас оно вырвалось само собой. Хорнблауэр возвысил голос: – Позовите охрану, пусть уведут пленного!

– Мсье! – взмолился Лебрен.

– Я дам вам ответ через час, – сказал Хорнблауэр. – А до тех пор с вами для виду надлежит обращаться сурово.

– Мсье! Помните, никому не слова! Бога ради, сохраняйте тайну!

Лебрен был совершенно прав: затевая мятеж против Бонапарта, следовало хранить глубочайшую секретность. Хорнблауэр думал об этом, когда поднимался на палубу, чтобы начать расхаживать взад-вперед, отбросив все мелкие заботы ради одного, главного вопроса.

Глава девятая

Над цитаделью Гавра – крепостью Сент-Адресс – по-прежнему развевался трехцветный флаг; Хорнблауэр видел его с палубы «Молнии», которая ползла под малыми парусами на расстоянии чуть больше выстрела от береговых батарей. Разумеется, он решил поддержать Лебрена и сейчас в тысячный раз говорил себе, что выигрыш в любом случае будет очень велик, а потери – незначительны: всего-то жизнь Лебрена и, возможно, репутация самого Хорнблауэра. Лишь Богу ведомо, что скажут в Уайтхолле и на Даунинг-стрит, когда узнают о его нынешней авантюре. В Лондоне еще не решили, кто должен править Францией после свержения Бонапарта; реставрацию Бурбонов поддерживали далеко не все. Возможно, правительство откажется поддержать его обещание касательно лицензии либо заявит, что и не думало признавать Людовика XVIII. Да и все прочие его действия после захвата «Молнии» могут вызвать самые серьезные нарекания.

Он своею властью амнистировал сорок бунтовщиков – всех матросов и юнг из команды брига. Здесь в оправдание можно было сослаться на крайнюю необходимость: на то, чтобы охранять и пленных, и бунтовщиков, а также снабдить командой два приза, потребовались бы все его люди. Ему едва хватало матросов для управления двумя судами, а о каких-либо операциях не могло быть и речи. Он разрешил это затруднение так: французов отправил в Гавр на «Бонн Селестин» (официально утверждалось, что Лебрен будет вести переговоры об их обмене), а корабль Вест-Индской компании – с депешами к Пэлью, себе же оставил два брига и необходимую команду. Заодно удалось избавиться от Чодвика – ему Хорнблауэр поручил депеши и командование вестиндийцем. После двух недель заточения в черной яме, когда его в любую минуту могли повесить, Чодвик выглядел осунувшимся и бледным; его воспаленные глаза не вспыхнули радостью при известии, что своим спасением он обязан юному Хорнблауэру, которым когда-то помыкал в мичманской каюте «Неустанного» и который теперь несравнимо дальше продвинулся по службе. Чодвик немного скривился, получая от него приказы, – но лишь немного. Он взвесил депеши в руке, вероятно гадая, что там сказано о нем, однако привычка либо осторожность взяли верх, и Чодвик со словами «есть, сэр» повернулся прочь.

Пэлью уже наверняка получил и прочел депеши, а возможно – и отправил их в Уайтхолл. Ветер для вестиндийца от Средне-Ла-Маншской эскадры к Старту попутный, и для подкрепления, о котором просил Хорнблауэр, тоже. Пэлью не откажет. Последний раз они виделись пятнадцать лет назад, два десятилетия прошло с тех пор, как Пэлью произвел Хорнблауэра в лейтенанты. Теперь один из них адмирал и главнокомандующий, другой – коммодор, но Хорнблауэр не сомневался: Пэлью по-прежнему будет добрым товарищем, всегда готовым прийти на выручку.

Хорнблауэр глянул в подзорную трубу в сторону открытого моря, туда, где, едва различимая в тумане, несла патруль «Porta Coeli». Она остановит подкрепление до того, как его увидят с берега: властям Гавра незачем знать, что готовится крупная операция. Впрочем, это не очень существенно. Англия вечно похваляется своей боевой мощью у вражеских берегов, и вид «Молнии» под флагом Белой эскадры у самого входа в гавань не удивит жителей Гавра. Вот почему Хорнблауэр оставался здесь, на расстоянии, с которого видел в подзорную трубу флаг над цитаделью.

– Смотрите внимательнее, не сигналит ли «Porta Coeli», – резко бросил он вахтенному мичману.

– Есть, сэр.

«Porta Coeli», «Врата Небес», «Цельный портер», как называли ее матросы. Хорнблауэр смутно помнил, что читал о сражении, из-за которого в реестре британских кораблей появилось такое необычное название. Первая «Porta Coeli» была испанским капером – вероятно, наполовину пиратом. Ее захватили у берегов Кубы. Испанцы бились так отчаянно, что в честь их корабля назвали британский бриг. «Тоннан», «Темерэр»[44], почти все другие иностранные названия в реестре имеют сходную историю; если война продлится еще долго, в британском флоте будет больше кораблей с чужими именами, чем с собственными, и во флотах других держав тоже. У французов есть «Свифтшур»[45]; возможно, у американцев появится «Македонец»[46]. Хорнблауэр еще не слышал о французском «Сатерленде»… На него внезапно накатило сожаление. Он сложил подзорную трубу, повернулся на каблуках и зашагал, словно пытался убежать от воспоминаний. Ему тяжело было думать о сдаче «Сатерленда», пусть даже судьи оправдали его с почетом; как ни странно, со временем чувства не притупились, а сделались острее. А стыд за сданный «Сатерленд» неизбежно вызвал воспоминания о Марии, которой уже три года нет в живых. О бедности и отчаянии, о латунных пряжках на башмаках, о сочувствии к Марии. Жалость – плохая замена любви, и все же память о ней ранила больно. Прошлое оживало, и это было жутко, как всякое оживление мертвеца. Хорнблауэру вспомнилось, как Мария тихонько посапывает во сне, вспомнился неприятный запах ее волос; Мария, бестактная и глупая, к которой он привязался, как привязываются к детям, хотя и совсем не так сильно, как теперь к Ричарду. Его почти заколотило от воспоминаний о ней, и тут внезапно образ Марии поблек, вытесненный образом Мари де Грасай. Какого черта он думает о ней? Как самозабвенно она его любила, как угадывала малейшие его настроения… безумие думать сейчас о Мари де Грасай, ведь и недели не прошло, как он расстался с верной и чуткой женой. Хорнблауэр постарался думать о Барбаре, но ее мысленный образ тут же поблек, и на его фоне вновь проступила Мари. Лучше уж вспоминать о сдаче «Сатерленда». Хорнблауэр вышагивал по шканцам «Молнии» бок о бок с призраками прошлого, и офицеры, видя его лицо, уступали дорогу поспешнее обычного. Однако думали они, что Хорнблауэр просчитывает, как бы еще похитрее досадить Бонапарту.

День уже начал клониться к вечеру, когда пришло долгожданное избавление.

– «Porta Coeli» сигналит, сэр! Восемнадцать… пятьдесят один… десять. Это значит: «Вижу дружественные корабли, идут курсом норд-вест».

– Очень хорошо. Запросите их номера.

Пэлью прислал подмогу – больше британским кораблям тут взяться неоткуда. Матросы-сигнальщики закрепили флажки и выбрали фалы, поднимая их наверх. Прошло несколько минут, прежде чем мичман прочел ответ и расшифровал его по книге:

– «Несравненная», семьдесят четыре пушки, капитан Буш, сэр.

– Буш, клянусь Богом!

Слова вырвались невольно; от одной мысли, что верный простодушный друг сразу за горизонтом, окружавшие Хорнблауэра демоны исчезли, словно их окропили святой водой. Ну разумеется, Пэлью должен был прислать Буша, зная, что их с Хорнблауэром связывает многолетняя дружба.

– «Камилла», тридцать шесть пушек, капитан Говард, сэр.

Про Говарда Хорнблауэр не знал ровным счетом ничего. Он заглянул в список: капитан с выслугой менее двух лет. Надо думать, Пэлью выбрал его, с тем чтобы Буш оказался старше.

– Очень хорошо. Ответьте: «Коммодор…»

– Простите, сэр, «Porta» все еще сигналит. «„Несравненная“ – коммодору. Имею… на борту… триста… морских пехотинцев… сверх… штатного состава».

Пэлью не поскупился: снял пехотинцев с других кораблей эскадры, и теперь у Хорнблауэра есть ощутимая сила для десанта. Триста морских пехотинцев, плюс те, что входят в команду Буша, плюс матросы – при необходимости можно высадить в Гавре пять сотен человек.

– Сигнальте: «Коммодор – „Несравненной“ и „Камилле“. Рад принять вас под свое командование».

Хорнблауэр снова взглянул на Гавр, потом на небо. Прикинул силу ветра, вспомнил, когда сменяются прилив и отлив, рассчитал время наступления темноты. Сейчас Лебрен осуществляет свой план. Сегодня все решится. Надо быть готовым нанести удар.

– Сигнальте: «Коммодор – всем кораблям. Присоединитесь ко мне с наступлением темноты. Ночной сигнал: два фонаря горизонтально на грот-рее».

– «…на грот-рее». Есть, сэр, – повторил мичман, записывая на доске.

Радостью было снова увидеть Буша, пожать тому руку, когда он в темноте поднялся на палубу «Молнии». Приятно было сидеть в маленькой душной каюте с Бушем, Говардом и Фрименом и рассказывать о завтрашних планах. Чудесно было планировать действия после целого дня мучительного копания в себе.

Буш внимательно разглядывал коммодора глубоко посаженными глазами:

– Вы много себя утруждали, сэр, с тех пор как вышли в море.

– Разумеется, – ответил Хорнблауэр.

Последние дни и ночи выдались напряженные: распределить команду по кораблям, договориться с Лебреном, написать длинные депеши – все требовало огромных усилий.

– Чересчур много, сэр, если мне позволено так сказать, – продолжал Буш. – Вы слишком рано вернулись на службу.

– Ерунда. Я почти год провел в отпуске.

– В отпуске по нездоровью, сэр. После тифа. А потом…

– А потом, – подхватил Говард, – захват корабля во вражеской гавани. Бой. Взяты три приза. Два судна потоплены. Планируется вторжение. Полуночный военный совет.

Хорнблауэр внезапно почувствовал раздражение.

– Вы хотите сказать, джентльмены, – сурово произнес он, – что я не годен для службы?

Они затрепетали от его гнева.

– Нет, сэр, – ответил Буш.

– Тогда, будьте добры, держите свое мнение при себе.

Бедный Буш – он всего лишь осведомился о здоровье старого друга. Хорнблауэр знал это, как знал и то, что нечестно вымещать на Буше свои сегодняшние страдания. И все же соблазн был непреодолим. Хорнблауэр еще раз обвел их взглядом, заставив потупиться, и, добившись этой жалкой победы, тут же раскаялся.

– Джентльмены, – объявил он, – я сказал не подумав. Перед завтрашним делом мы должны быть совершенно единодушны. Простите ли вы меня?

Они что-то смущенно забормотали. Буш был совершенно уничижен извинениями от человека, который, по его мнению, имел право говорить все, что заблагорассудится.

– Вы все поняли, что должны делать завтра – если это произойдет завтра? – спросил Хорнблауэр.

Все трое кивнули, глядя на расстеленную перед ними карту.

– Вопросов нет?

– Нет, сэр.

– Я знаю, что план самый приблизительный. Не исключены любые повороты событий. Невозможно предвидеть в точности, как все пойдет. Но в одном я уверен: кораблями этой эскадры будут командовать образцово. Мистер Буш и мистер Фримен много раз действовали отважно и решительно у меня на глазах, а репутация капитана Говарда говорит сама за себя. Когда мы вступим в Гавр, джентльмены, мы напишем новую главу, подведем черту под еще одной страницей в истории тирании.

Капитанам приятно было слышать эти слова, произнесенные с самым искренним чувством. Они заулыбались. У Марии было забавное выражение для умеренной лести, призванной завоевать расположение собеседника. Она называла это «немного сахара для птичек». Заключительная речь была именно сахаром для птичек, хотя он ничуть не лицемерил… или лицемерил лишь самую малость, поскольку о репутации Говарда не знал практически ничего. Так или иначе, ему удалось их воодушевить.

– Что ж, джентльмены, с делами покончено. Чем я могу вас развлечь? Капитан Буш помнит, как мы накануне сражений играли в вист, однако он не большой поклонник этой игры.

Хорнблауэр сильно преувеличил. Буш ненавидел вист всеми фибрами души и сейчас смущенно улыбнулся дружескому подтруниванию; ему было приятно, что коммодор помнит этот его изъян.

Два других капитана взглянули на Буша как на старшего.

– Вам нужно отдохнуть, сэр, – сказал тот.

– Мне надо на корабль, сэр, – подхватил Говард.

– И мне, сэр, – добавил Фримен.

– Мне жаль вас отпускать, – возразил Хорнблауэр.

Фримен заметил на полке колоду игральных карт.

– Я могу погадать присутствующим, пока мы не разошлись, – предложил он. – Попробую вспомнить, чему учила меня бабушка-цыганка, сэр.

Значит, в жилах Фримена и впрямь течет цыганская кровь; Хорнблауэр частенько об этом думал, глядя на его смуглую кожу и черные глаза. Сейчас он немного удивился, что Фримен так спокойно упоминает это обстоятельство.

– Погадайте сэру Горацио, – сказал Буш.

Фримен опытными пальцами перетасовал колоду, положил ее на стол, затем взял руку Хорнблауэра и опустил на карты:

– Снимите три раза, сэр.

Хорнблауэр снисходительно исполнил шарлатанский ритуал, и Фримен начал раскладывать карты на столе лицом вверх.

– Здесь что было, – объявил он, вглядываясь в сложный пасьянс, – здесь что будет. Вот прошлое. У вас богатое прошлое, сэр. Вижу деньги, золото. Вижу опасность. Опасность, опасность, опасность. Вижу казенный дом – тюрьму, сэр. Два раза тюрьма. Темноволосую женщину. Белокурую женщину. Вы путешествовали по морю.

Он, не переводя дыхания, кратко изложил предшествующую карьеру Хорнблауэра. Любой, поверхностно знакомый с прошлым коммодора, мог бы рассказать то же самое. Хорнблауэр слушал не без удовольствия, искренне восхищаясь тем, как бойко Фримен превращает обычные фразы в жаргон гадалок. Он чуть нахмурился при кратком упоминании о покойной Марии, но тут же заулыбался, когда Фримен перешел к событиям в Балтике, – уж очень забавно у него получалось.

– А вот болезнь, сэр, – заключил он. – Вы совсем недавно оправились от тяжелой болезни.

– Поразительно! – с улыбкой воскликнул Хорнблауэр. Ожидание боя всегда пробуждало в нем лучшие качества; только в такие вечера он бывал по-человечески сердечен с младшими офицерами.

– «Поразительно» – не то слово, сэр, – проговорил Буш.

Хорнблауэр с изумлением понял, что Буш принял все за чистую монету; то, что он не разгадал уловку, во многом объясняло успех шарлатанов всех времен и народов.

– А как насчет будущего, Фримен? – спросил Говард.

Облегчением было видеть, что хотя бы на Говарда гадание большого впечатления не произвело.

– Будущее… – Фримен забарабанил пальцами по столу, разглядывая вторую половину пасьянса. – Будущее всегда труднее прочесть. Я вижу корону. Золотую корону.

Он переложил карты.

– Корона, сэр, как ни перекладывай.

– Горацио Первый, король Каннибальских островов, – рассмеялся Хорнблауэр. Лучший знак его нынешнего благодушия, что он позволил себе шутить по поводу собственного имени – своего больного места.

– И снова опасность. Опасность и белокурая женщина. Они тесно связаны. Опасность из-за белокурой женщины, опасность для белокурой женщины. Все виды опасности вместе. Я бы посоветовал вам остерегаться белокурых женщин, сэр.

– Не надо разбираться в гадании, чтобы дать такой совет, – заметил Хорнблауэр.

– Иногда карты говорят правду, – сказал Фримен, со странной пристальностью глядя на него блестящими черными глазами.

– Корона, белокурая женщина, опасность, – повторил Хорнблауэр. – Что еще?

– Больше я ничего не могу прочесть, сэр, – ответил Фримен, собирая карты.

Говард вытащил из кармана большие серебряные часы.

– Если бы Фримен сказал, увидим ли мы завтра белый флаг над цитаделью, – произнес он, – мы могли бы продлить этот приятный вечер. А так, сэр, мне надо отдать приказы.

Хорнблауэру искренне жаль было с ними прощаться. Он стоял на палубе «Молнии» и смотрел, как гички исчезают в темной зимней ночи. Свист боцманских дудок возвестил смену вахт. После теплой и душной каюты на ветру было особенно зябко, и, может быть, отчасти поэтому Хорнблауэр чувствовал себя одиноким, как никогда. Здесь, на «Молнии», всего два вахтенных офицера, взятые с «Porta Coeli»; завтра он позаимствует еще с «Несравненной» или «Камиллы». Завтра? Не рано ли загадывать? Может, сегодня они захватят Гавр. Может, сегодня Хорнблауэр погибнет.

Глава десятая

Туман был такой, какого в здешних краях и следует ожидать в это время года на рассвете, вернее, в тот час, когда глаз начинает ощущать рассеянный серый свет. В сплошной пелене с трудом угадывались смутные очертания «Porta Coeli». Заорав во всю глотку, Хорнблауэр получил чуть слышный ответ, что «Несравненную» видно с кормы брига, а чуть позже – что с «Несравненной» видно «Камиллу». Вся эскадра была под рукой, оставалось только ждать. Матросы драили палубу, шлепая босыми ногами по ледяной воде, и Хорнблауэр в тысячный раз гадал, как они это выдерживают. Однако они, по всегдашнему обыкновению, смеялись и балагурили – британский матрос сделан из прочного материала. Видимо, нижняя палуба ощутила сгущение атмосферы – предвестие скорого боя – и воодушевилась. Отчасти это происходило потому, что команда была заранее уверена в успехе неведомого предприятия. Наверное, очень приятно полностью кому-то довериться и ни о чем больше не думать. Наблюдая за матросами с жалостью, Хорнблауэр им в то же время завидовал.

Сам он только что не трясся от лихорадочного беспокойства, перебирая в голове все, о чем договорился с Лебреном, прежде чем отпустить того на берег. План был прост – неразумно прост, как представлялось теперь Хорнблауэру, для заговора против империи, подмявшей под себя всю Европу. Впрочем, заговор и должен быть простым: чем меньше в машине составных частей, тем меньше вероятность, что она сломается. Вот почему он настоял, чтобы его часть плана осуществлялась при свете дня. Слишком много может пойти не так, если высаживаться ночью в незнакомом порту. День удваивает шансы на успех – но и возможные потери в случае провала.

Хорнблауэр взглянул на часы – последние десять минут он боролся с искушением их достать.

– Мистер Кроули, – обратился он к подштурману, теперь первому лейтенанту «Молнии», – командуйте: «Все по местам» и «Корабль к бою».

Дул слабый восточный ветер, как Хорнблауэр и рассчитывал. Войти в гавань будет непросто. Хорошо, что он решил идти первым на маленькой и маневренной «Молнии», показывая путь громоздкой старушке «Несравненной».

– Корабль к бою готов, – доложил Кроули.

Хорнблауэр взглянул на часы. Еще целых пятнадцать минут томительного ожидания. Он окликнул «Porta Coeli», услышал в ответ, что остальные корабли тоже готовы к бою, и мысленно улыбнулся. Фримен, Буш и Говард поспешили отдать приказ, в точности как он, – они тоже изводятся нетерпением.

– Помните, мистер Кроули, – сказал он, – если меня убьют при входе в гавань, вы должны подвести «Молнию» к причальной стене. Мистера Буша следует известить как можно скорее, но «Молния» должна продолжать путь.

– Есть, сэр, – ответил Кроули. – Я буду помнить.

Черт, неужели обязательно было отвечать таким будничным тоном? Можно подумать, Кроули заранее уверен, что коммодора убьют. Хорнблауэр повернулся и быстро зашагал по шканцам, чтобы хоть немного согреться. Глянул на матросов, которые застыли на своих постах.

– Веселей, ребята! – приказал он. – Ну-ка, покажите, как вы умеете прыгать.

Бесполезно идти в бой с задубевшей от холода командой.

Матросы у пушек и шкотов начали переминаться с ноги на ногу.

– Прыгайте, ребята!

Хорнблауэр нелепо запрыгал на месте, показывая пример: он хотел, чтобы команда как следует разогрелась. В прыжке он хлопал себя по бокам, эполеты парадного мундира били по плечам.

– Выше! Выше!

Ноги заболели, дыхание вырывалось с хрипом. Хорнблауэр уже жалел о своей затее, но и показать, что устал, тоже не мог.

– Стой! – крикнул он наконец, израсходовав на короткое слово чуть ли не все последние силы. Матросы ухмылялись, коммодор стоял, тяжело дыша.

– Да здравствует Хорни! – заорал кто-то на баке, и над морем прокатилось нестройное «ура».

– Молчать!

Браун стоял рядом, весело сверкая глазами.

– Убери ухмылку со своей физиономии! – рявкнул Хорнблауэр.

Теперь на флоте будет еще одна легенда о нем, в пару к истории, как он приказал танцевать хорнпайп на палубе «Лидии» под пушками «Нативидада». Хорнблауэр достал часы, глянул на них и взял рупор:

– Мистер Фримен! Я сменю галс. Передайте эскадре: поворачивать последовательно. Мистер Кроули!

– Сэр!

– Поставьте двух лотовых на руслени, пожалуйста.

Одного могут убить, а замеры глубины должны звучать непрерывно.

– Пошел кливер-шкоты! Пошел грота-шкоты!

«Молния» легла на правый галс. Под косыми парусами при слабом ветре она делала примерно три узла. Туманный силуэт «Porta Coeli» тоже повернул. За ней, невидимая, поворачивала «Несравненная» – Хорнблауэр еще не видел ее с тех пор, как она присоединилась к эскадре. Если совсем точно – с тех пор, как заболел тифом. Добрый старина Буш. Хорнблауэру отрадно было думать, что сегодня его будут поддерживать мощные пушки «Несравненной» и несокрушимая верность Буша.

Лотовый уже выкрикивал глубины. «Молния» ощупью отыскивала фарватер, чтобы войти в гавань. Хорнблауэр задумался, что происходит в городе, и тут же сердито себя одернул: скоро это выяснится само. Ему казалось, что он помнит каждое слово долгого разговора с Лебреном. Они предусмотрели разные варианты, в том числе плохую видимость: любой моряк знает, что зима в устье Сены – время туманов.

– Буй справа по курсу, сэр, – доложил Кроули.

Это единственный буй, оставленный французами на входе в гавань, он отмечает срединную банку. Хорнблауэр смотрел, как буй прошел мимо борта и скрылся за кормой; прилив чуть накренил его в сторону берега. Они входили в порт.

– Слушайте меня, ребята, – крикнул Хорнблауэр. – Ни одного выстрела до моего приказа. Того, кто выпалит из пушки без моей команды, я не просто выпорю. Я повешу его, не разбирая причин. Сегодня до заката он будет болтаться на рее. Все слышали?

Он был искренне готов выполнить обещание – по крайней мере, в эту минуту – и по лицам матросов видел, что его намерение ясно прозвучало в голосе. «Есть, сэр», – негромко раздалось в ответ.

– Qui va la?[47] – крикнул кто-то в тумане совсем близко. Хорнблауэр с трудом различил французскую канонерку, которая обходила на веслах вход в гавань. Лебрен предупредил, что устранить это препятствие будет не в его силах.

– Депеши для барона Мома, – крикнул Хорнблауэр в ответ.

Уверенный тон, хороший французский, упоминание барона Мома – все это поможет выиграть немного времени.

– Что за судно?

Командир канонерки не мог не узнать «Молнию», – очевидно, он задал риторический вопрос от растерянности, чтобы оттянуть решение.

– Британский бриг «Молния», – ответил Хорнблауэр и негромко скомандовал рулевому переложить руль.

– Немедленно лечь в дрейф, или я открою огонь!

– Если вы откроете огонь, то будете нести полную ответственность! – крикнул Хорнблауэр. – У нас депеши для барона Мома.

Ветер к пристани был попутный. После поворота канонерка оказалась у борта. Хорнблауэр видел на баке, рядом с погонным орудием, офицера, рядом матрос держал тлеющий пальник. С канонерки теперь могли различить парадный мундир Хорнблауэра, и офицер медлил: люди, которые собираются сражаться, не надевают парадную форму. Тут он вздрогнул, заметив выходящую из тумана «Porta Coeli», и отдал приказ. Пальник вошел в отверстие, трехфунтовка взревела, ядро с треском ударило в борт «Молнии». Сейчас на батареях услышат выстрел и поднимут тревогу.

– Мы не будем открывать ответный огонь! – крикнул Хорнблауэр. Может быть, так удастся выгадать еще чуточку времени, и, может быть, это время пригодится.

В гавани туман был не такой плотный. Из мглы впереди проступал силуэт пристани. В следующие несколько секунд станет ясно, западня это или нет. Если западня – батареи накроют их шквалом огня. Хорнблауэр продолжал размышлять об этом и одновременно прикидывал, как подойти к пристани. Он не думал, что Лебрен ведет двойную игру, но, даже если и так, пострадает одна «Молния» – у других кораблей будет время развернуться.

– Круче к ветру! – скомандовал он рулевому.

В следующие несколько минут все его мысли были целиком заняты маневром: требовалось подвести «Молнию» к причалу как можно быстрее и при этом не слишком сильно ее повредить. Бриг под скрип кранцев с треском ударился о пристань, Хорнблауэр прыгнул на фальшборт и оттуда на берег – при шляпе, шпаге, эполетах и всем прочем. Оглядываться было некогда, но он не сомневался, что «Porta Coeli» бросила якорь, готовая прийти на помощь, и что «Несравненная» подходит к причалу, а морские пехотинцы выстроены на ее палубе. Сердце бешено колотилось. Вот и первая батарея, в амбразуры смотрят пушечные жерла. Он видел движение по ту сторону амбразур, от кордегардии к батарее бежали еще артиллеристы.

Хорнблауэр был уже на краю рва. Левую руку он держал поднятой, приказывая артиллеристам не стрелять.

– Где ваш офицер? – крикнул он.

Последовала небольшая заминка, потом на парапет запрыгнул молодой человек в синей с красным артиллерийской форме.

– Что вам нужно? – спросил он.

– Прикажите своим людям не стрелять, – сказал Хорнблауэр. – Вы не получили новые приказы?

Парадный мундир, уверенная манера, необычные обстоятельства – все сбивало молоденького офицерика с толку.

– Новые приказы? – растерянно переспросил он.

Хорнблауэр изобразил начальственный гнев:

– Велите своим людям отойти от пушек, дабы не произошло прискорбного инцидента.

– Но, мсье…

Лейтенант указал на пристань, и Хорнблауэр позволил себе обернуться. От того, что он там увидел, сердце забилось радостью. «Несравненная» была у причала, следом подходила «Камилла», а главное – на пристани выстраивался большой прямоугольник красных мундиров. Одно подразделение во главе с офицером уже двигалось к батарее.

– Немедленно отправьте гонца на другую батарею, – распорядился Хорнблауэр, – чтобы тамошний офицер не наделал глупостей.

– Но, мсье…

Хорнблауэр нетерпеливо топнул. Он слышал позади мерный шаг морских пехотинцев и за спиной сделал им знак двигаться дальше.

– Равнение налево! – приказал субалтерн, козыряя французскому офицеру.

Это приветствие вышибло из парусов француза последний ветер, так что новый протест замер у него на губах. Колонна морских пехотинцев обошла батарею слева по самому краю сухого рва. Хорнблауэр не отрываясь смотрел на французского лейтенанта, но чувствовал, что происходит в задней части батареи. Ворота были открыты, и морские пехотинцы так и вошли, колонной по четыре, с ружьями на плече. Теперь они оттаскивали артиллеристов от пушек, вырывали у них из рук дымящиеся пальники. Молодой офицер в отчаянии ломал руки.

– Все хорошо, что хорошо кончается, мсье, – сказал Хорнблауэр. – Мог произойти крайне неприятный инцидент.

Он позволил себе обернуться. Другое подразделение морских пехотинцев быстрым шагом двигалось ко второй батарее. Остальные пехотинцы и матросы направлялись к прочим стратегическим позициям, перечисленным в приказах. Браун, запыхавшись, взбежал по склону и остановился рядом с коммодором.

Стук подков заставил его обернуться снова: верховой французский офицер галопом подскакал к ним и натянул поводья.

– Что такое? – спросил он. – Что тут происходит?

– Очевидно, мсье, до вас еще не дошли последние известия. Величайшие известия за последние двадцать лет.

– Какие?

– Бонапарт низложен. Да здравствует король!

Это были волшебные слова, и они подействовали как заклятие. С 1772 года никто на просторах империи не отваживался произнести «Vive le Roi!». У верхового офицера отвисла челюсть.

– Неправда! – выкрикнул он наконец. – Император правит!

Офицер взялся за поводья, чтобы скакать прочь.

– Останови его, Браун! – приказал Хорнблауэр.

Браун шагнул вперед, могучими ручищами ухватил офицера за ногу и одним рывком выдернул его из седла. Хорнблауэр успел поймать уздечку, пока лошадь не убежала. Браун высвободил ноги офицера из стремян.

– Мне потребуется ваша лошадь, мсье, – сказал Хорнблауэр.

Он поставил ногу в стремя и неловко запрыгнул в седло. Взволнованная лошадь вздыбилась и чуть его не сбросила, но он усидел и даже смог ее развернуть, после чего пустил в бешеный галоп к другой батарее. Треуголка слетела, эполеты и шпага подпрыгивали, сам он изо всех сил старался усидеть в седле. Хорнблауэр пронесся мимо колонны морских пехотинцев, услышал приветственные крики и сумел удержать обезумевшую лошадь на краю рва. Тут в голову пришла новая мысль, и он рысью подъехал к воротам с задней стороны батареи.

– Откройте! – крикнул Хорнблауэр. – Именем короля!

Магическое заклинание подействовало. Загремел засов, верхняя половина деревянной двери отворилась, и в нее выглянули изумленные лица. За ними кто-то целился в Хорнблауэра из ружья – фанатичный бонапартист или просто кто-то, не поверивший ему на слово.

– Отнимите у этого недоумка ружье! – приказал Хорнблауэр. От напряжения эти слова прозвучали так резко, что им немедленно подчинились. – А теперь откройте ворота!

За спиной слышалась поступь морских пехотинцев.

– Откройте ворота! – рявкнул он.

Французы открыли; Хорнблауэр въехал на батарею.

Двенадцать двадцатичетырехфунтовых пушек смотрели через амбразуру на гавань. Сзади располагалась печь для каления ядер. Если бы обе батареи открыли огонь, ни один корабль не продержался бы долго; более того, они простреливали не только залив, но и пристань и набережную. Батареи были вырублены в скале: парапеты в пять футов толщиной и восемь высотой, десятифутовый сухой ров – взять такие можно только регулярной осадой.

Ошарашенные французские артиллеристы смотрели на Хорнблауэра и на британских морских пехотинцев, которые вслед за ним вступили на батарею.

Подошел желторотый субалтерн:

– Я не понял, мсье. Кто вы и почему сказали то, что сказали?

Он не смел произнести запретное слово «король» и спрашивал обиняком, словно старая дева, задающая деликатный вопрос врачу. Хорнблауэр улыбнулся, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не торжествовать слишком явно.

– Франция вступает в новую эпоху, – объявил он.

С пристани донеслась музыка. Хорнблауэр спешился и, оставив лошадь, взбежал по каменным ступеням на парапет, субалтерн за ним. Отсюда, стоя под исполинскими лопастями семафора, они видели всю панораму порта: британские корабли – у причала, отряды морских пехотинцев и матросов – красные мундиры и белые рубахи, – занимающие позиции в разных местах, а на самой пристани – оркестр морской пехоты в красных мундирах с белыми ремнями крест-накрест, идущий к городу под гром барабанов и завывание блещущих медью труб. Отрадное зрелище. Это была идея Хорнблауэра, последний завершающий штрих: ничто так не убедит гарнизон в их мирных намерениях, как оркестр, преспокойно играющий бравурную музыку.

Вся береговая оборона была полностью захвачена: Хорнблауэр выполнил свою часть плана. Что бы ни случилось с Лебреном, эскадре серьезная опасность не грозит. Если основной гарнизон города откажется перейти на сторону заговорщиков и даст британцам отпор, Хорнблауэр заклинит пушки на батареях, взорвет пороховые погреба и спокойно отверпует свои корабли обратно, прихватив столько пленных и добычи, сколько на них поместится. Неприятный момент был один: когда канонерка открыла огонь – пальба заразительна. Но туман и то, что прозвучал всего один выстрел, а потом все надолго стихло, заставило неопытных офицеров на батареях промедлить и дало Хорнблауэру возможность пустить в ход силу личного убеждения. В этой части план Лебрена сработал. Лебрен, покидая «Молнию», еще не решил в точности, куда пригласит всех старших офицеров – на военный совет или на званый ужин, – чтобы оставить батареи без командиров. Так или иначе, ему это удалось. Очевидно также, помогла выдумка Лебрена, будто этой ночью в гавань должен войти прорвавший блокаду корабль, и просьба не стрелять, пока точно не будет видно, что это за судно. Лебрен пообещал Хорнблауэру особенно напирать на то, что люгер и канонерки, атаковавшие «Молнию», когда та собиралась сдаться, как раз и дали британцам возможность ее отбить.

– Я придумаю еще много чего в таком роде, – с ухмылкой произнес Лебрен. – Путаница в приказах – путаница в головах.

Так или иначе ему удалось создать такую путаницу в головах и такую атмосферу неопределенности на батареях, что Хорнблауэр овладел ими без боя. Этот человек – прирожденный интриган, однако Хорнблауэр по-прежнему не знал, осуществилась ли другая часть плана. Мешкать было нельзя: история знает немало примеров, когда многообещающее начинание заканчивалось пшиком только из-за того, что кто-то не поднажал в нужный психологический момент.

– Где моя лошадь? – спросил Хорнблауэр, так и оставив субалтерна в полном неведении, если не считать расплывчатой фразы про новую эпоху.

Он спустился с парапета и увидел, что какой-то сообразительный морской пехотинец держит его лошадь под уздцы. Британцы комически пытались завязать дружбу с ошалелыми французскими рекрутами. Хорнблауэр забрался в седло и выехал на открытое место. Он хотел решительно вступить в город, но в то же время опасался вести десант узкими улицами без всяких гарантий, что их встретят как союзников.

Подъехал Говард, тоже раздобывший себе лошадь; Хорнблауэр отметил, как прекрасно он держится в седле.

– Будут приказы, сэр?

За Говардом бежали Браун и два мичмана – последним, вероятно, была отведена роль связных.

– Пока нет, – ответил Хорнблауэр, пряча тревогу.

– Ваша шляпа, сэр, – произнес великолепный Браун, подобравший ее по пути с другой батареи.

Показался верховой: он мчался во весь опор, размахивая белым платком. На руке у него была белая повязка.

– Вы мсье… мсье… – проговорил он, останавливаясь перед Хорнблауэром, в котором по золотому позументу узнал старшего офицера.

– Хорнблауэр. – Ни один француз не мог произнести его фамилию.

– Я от барона Мома, сэр. Цитадель наша. Он собирается выйти на главную площадь.

– Солдаты в казармах?

– Они подчиняются нашим приказам.

– А стража у главных ворот?

– Не знаю, сэр.

– Говард, берите резерв. Идите к воротам так быстро, как только можете. Этот человек поедет с вами и поможет объясниться со стражниками. Если те не захотят перейти на нашу сторону, пусть уходят куда хотят. Постарайтесь обойтись без кровопролития, но воротами надо овладеть.

– Есть, сэр.

Хорнблауэр перевел свои слова французу, затем повернулся к Брауну:

– Иди со мной. Говард, если я понадоблюсь, то буду на главной площади.

Процессия, выстроенная Говардом, получилась не слишком впечатляющая – человек сорок матросов и морских пехотинцев, – но оркестр наяривал во всю мочь. Хорнблауэр въехал в город триумфатором. Люди на улицах смотрели на него кто удивленно, кто растерянно, кто просто равнодушно, однако явного недовольства не чувствовалось. На ратушной площади было более шумно и оживленно. Хорнблауэр видел множество верховых. Выстроенные шеренгой жандармы придавали происходящему вид законности. Однако первым делом в глаза бросалось обилие белых эмблем: белые кокарды на жандармских шляпах, белые шарфы или повязки у верховых офицеров, белые флаги – по большей части, вероятно, простыни – почти во всех окнах. Впервые за двадцать лет над французской землей реяли белые знамена Бурбонов. Навстречу Хорнблауэру торопливо засеменил толстый господин, подпоясанный широким белым кушаком (что-то подсказывало: до сего дня он носил такой же кушак, только трехцветный). Очевидно, это и был барон Мома.

– Наш друг! – воскликнул барон, раскрывая объятия. – Наш союзник!

Хорнблауэр позволил французу обнять и расцеловать себя (гадая, как это нравится солдатам британской морской пехоты), затем приветствовал свиту мэра. Лебрен подошел первым, широко улыбаясь.

– Великий миг, сударь, – произнес мэр.

– О да, великий миг, господин барон.

Мэр указал на флагшток, установленный перед ратушей.

– Сейчас начнется церемония.

Лебрен подал ему лист бумаги. Мома поднялся на ступени перед флагштоком, набрал в грудь воздуха и начал читать речь. Удивительно, что, даже совершая измену, французы не могли обойтись без бюрократической проформы. Речь была густо пересыпана архаизмами и в своем нудном многословии казалась бесконечной. Мэр перечислил преступления узурпатора Наполеона Бонапарта, отверг все его претензии на власть, клятвенно отрекся от повиновения тирану и объявил, что все французы признают единственным своим повелителем его христианнейшее величество Людовика XVIII, короля Франции и Наварры. При этих словах люди у флагштока потянули за трос, и на мачту взмыл белый штандарт Бурбонов. Пришло время британцам внести свой вклад в церемонию. Хорнблауэр повернулся к своему отряду.

– Трижды ура королю! – крикнул он и, сорвав треуголку, замахал ею над головой. – Гип-гип…

– Ура! – подхватили морские пехотинцы.

Едва ли один из десяти понимал, о каком короле речь, но это не имело значения.

– Гип-гип…

– Ура!

– Гип-гип…

– Ура!

Хорнблауэр надел шляпу и отсалютовал знамени. Время не ждало – они бросили вызов Бонапарту, и теперь надо было готовиться к обороне.

Глава одиннадцатая

– Ваше превосходительство. – Лебрен проскользнул в кабинет, где сидел за письменным столом Хорнблауэр. – Депутация рыбаков просит ее принять.

– Да? – В случае Лебрена Хорнблауэр предпочитал не давать ответов, которые можно расценить как обещание.

– Я постарался выяснить, что им нужно, ваше превосходительство.

Кто бы сомневался, что Лебрен постарается все выяснить. Что до понятного заблуждения, будто Хорнблауэру льстит «ваше превосходительство» в каждой второй фразе и такое раболепство делает его более покладистым, то Хорнблауэр сознательно поддерживал в нем эту иллюзию.

– Да?

– Речь об их судне, захваченном вчера в качестве приза.

– Да?

– У него был наш сертификат, что судно вышло из свободного порта Гавр, и тем не менее ваш британский капитан его захватил.

– Вот как?

Лебрен не знал, что у Хорнблауэра на столе лежит рапорт того самого капитана, где сказано, что рыбачье судно возвращалось из Орнфлера на другой стороне эстуария. В Орнфлере, который по-прежнему верен Бонапарту, а значит, по-прежнему в блокаде, за рыбу можно получить в три раза больше, чем в освобожденном Гавре. Таким образом, рыбаки торговали с неприятелем, а значит, призовой суд одобрит захват.

– Мы желаем сохранять доброе отношение народа, ваше превосходительство, особенно той его части, которая связана с морем. Не могли бы вы заверить депутацию, что судно будет возвращено владельцам?

Интересно, сколько рыбаки заплатили Лебрену, чтобы заручиться его содействием? Наверняка этот хитрец зарабатывает на взятках состояние, к которому стремится не меньше, чем к власти.

– Впустите их, – сказал Хорнблауэр.

Он порадовался, что в запасе есть несколько секунд, чтобы составить речь. Его французского не хватало для уклончивых фраз – необходимые слова и обороты ускользали из памяти в самый неподходящий момент.

Вошла депутация – три седовласых нормандских рыбака, крайне респектабельные, в лучших воскресных нарядах. Они улыбались, насколько позволяла солидность – видимо, Лебрен заверил их, что просьба будет удовлетворена, – и совершенно опешили, когда Хорнблауэр заговорил о последствиях торговли с неприятелем. Он напомнил, что Гавр воюет с Бонапартом, воюет не на жизнь, а на смерть. Если Бонапарт возьмет Гавр, погибнут сотни людей. Всем памятно, как он поступил с Тулоном двадцать лет назад; тулонские зверства могут повториться в Гавре, усиленные тысячекратно. Чтобы свергнуть тирана, необходимо действовать сообща. Давайте думать об этом, а не о своей мошне. Хорнблауэр закончил обещанием не просто передать захваченное судно в британский призовой суд, но и в случае повторного нарушения блокады наказать команду по всей строгости законов военного времени, что в данном случае, безусловно, означает смерть.

Лебрен выпроводил депутацию, и Хорнблауэр на мгновение задумался, как тот объяснит рыбакам свой провал. Но только на мгновение. Дел у губернатора Гавра было невпроворот; Хорнблауэр со вздохом взглянул на кипу бумаг. Сакстон, инженер, только что присланный из Англии, хочет выстроить люнет, или равелин, или как там это называется на их ужасном саперном арго, – для дополнительной защиты Руанских ворот. Дело хорошее, но на работы надо мобилизовать местных жителей. Из Уайтхолла прислали кучу депеш, по большей части донесения шпионов касательно сил и перемещений Бонапарта; Хорнблауэр просмотрел их все, но некоторые требовалось перечитать внимательнее. Надо придумать, как разгрузить корабли с провиантом, присланные Уайтхоллом. Гавру и впрямь необходим запас продовольствия на случай осады, однако теперь у Хорнблауэра еще одна забота: где разместить тысячу бочек солонины? Надо решить вопрос с полицейским патрулированием улиц. Два или три видных бонапартиста были убиты (Хорнблауэр догадывался, что речь шла о сведении личных счетов, и даже подозревал за одним из убийств руку Лебрена); были и покушения со стороны тайных мстителей, пока неудачные. Хорнблауэр не мог позволить, чтобы город раскололся на два враждующих лагеря. Шел трибунал по делу тех бунтовщиков, которых он не амнистировал; не оставалось сомнений, что всех их приговорят к смерти, и об этом тоже следовало подумать. Став губернатором Гавра, он сохранил командование эскадрой, и все сопутствующие заботы тоже лежали на нем. В частности, предстоит решить…

Хорнблауэр уже расхаживал из угла в угол. Просторный кабинет в ратуше подходил для прогулок лучше любых шканцев. За две недели удалось привыкнуть к отсутствию свежего воздуха и морских просторов; коммодор ходил, уперев подбородок в грудь и сцепив руки за спиной. Вот цена победы: он – узник кабинета, прикованный к письменному столу, отбывает срок среди чиновников и бесчисленных просителей, словно задерганный коммерсант из Сити, а не флотский офицер, только как флотскому офицеру ему приходится каждый день писать длинные рапорты в Уайтхолл. Конечно, большая честь стать губернатором Гавра и возглавить атаку на Бонапарта, но как же это утомительно!

Ну вот, еще один посетитель – пожилой офицер в темно-зеленом мундире – размахивает какой-то бумагой. Как же его фамилия? Ах да, Хау, капитан 60-го егерского полка. Никто уже не знал, кто он по национальности, возможно, не знал этого даже сам Хау. 60-й егерский, с тех пор как утратил звание «королевского американского», стал свалкой для иностранцев на британской службе. Видимо, до французской революции Хау был придворным в каком-то из бесчисленных маленьких государств по французскую сторону Рейна. Его повелитель уже двадцать лет как в изгнании, а сам он эти двадцать лет исполняет различные поручения британского правительства.

– Пакет из министерства иностранных дел, сэр, – сказал Хау. – Одна из депеш помечена «срочная».

Хорнблауэр отвлекся от вопроса, кого назначить новым мировым судьей (взамен старого, сбежавшего на бонапартистскую территорию), и взял бумаги. Закончив читать, он поднял глаза на Хау:

– К нам отправляют принца.

– Которого, сэр? – оживился Хау.

– Герцога Ангулемского[48].

– Второй на очереди к престолу, – педантично отметил Хау. – Старший сын графа д’Артуа, брата Людовика. По матери происходит из Савойского дома. Женат на Марии Терезе, узнице Тампля[49], дочери короля-мученика Людовика Шестнадцатого. Хороший выбор. Ему должно быть сейчас лет сорок.

Хорнблауэр рассеянно подумал: зачем им принц? Иногда полезно иметь знаковую фигуру, но весь прежний горький опыт подсказывал: от герцога Ангулемского будет много дополнительных ненужных хлопот.

– При попутном ветре он будет здесь завтра, – продолжал Хау.

– Ветер попутный, – сказал Хорнблауэр, глянув через окно на флагшток, где бок о бок трепетали знамена Британии и Бурбонов.

– Его следует принять со всей торжественностью. – Хау, сам того не замечая, по очевидной ассоциации перешел на французский. – Бурбонский принц вступает на французскую землю впервые за двадцать лет. Встреча на набережной – должны присутствовать все представители власти. Королевский салют. Шествие к церкви, там молебен с пением «Te Deum», затем большой банкет в ратуше.

– Это все ваше дело, – сказал Хорнблауэр.

Зимние холода и не думали отступать. На гаврской набережной, где Хорнблауэр стоял в ожидании, когда фрегат с герцогом на борту отверпуют к причалу, дул пронизывающий норд-ост, от которого не спасал даже теплый плащ. Жалко было смотреть на матросов и солдат, выстроенных в шеренгу, на других матросов, которые расположились на реях военных кораблей в заливе. Сам он вышел из ратуши в последнюю минуту – когда посыльный известил, что герцог вот-вот сойдет на берег, – а городские чиновники мерзли тут уже долго. Хорнблауэру казалось, что он слышит, как стучат в унисон их зубы.

Он с профессиональным интересом следил, как верпуют фрегат; до набережной доносились щелканье брашпиля и крики офицеров. Корабль медленно подполз к пристани. На шкафут выбежали фалрепные и боцманматы, за ними показались офицеры в парадных мундирах. Выстроился караул морских пехотинцев. С корабля на берег перекинули сходни, и вышел сам герцог – высокий, прямой как палка, в гусарском мундире с голубой лентой через плечо. Боцманские дудки протяжно взвыли, морские пехотинцы взяли на караул, офицеры отдали честь.

– Выступите навстречу его высочеству, сэр, – подсказал Хау.

На сходнях, по которым шел герцог, была магическая срединная черта; миновав ее, он шагнул с британского корабля на землю Франции. Французский флаг на мачте пополз вниз. Дудки последний раз экстатически взвыли и умолкли. Оркестры заиграли туш, солдаты и моряки отсалютовали оружием по армейским и флотским уставам двух наций. Хорнблауэр механически проделал несколько шагов, прижал шляпу к груди и отвесил поклон, который сегодня утром мучительно разучивал под руководством Хау.

– Сэр Орацио, – благосклонно произнес герцог – за долгие годы в изгнании он так и не научился выговаривать трудную для француза букву «г», – затем огляделся. – Франция, прекрасная Франция.

Ничего безобразнее гаврской набережной при северо-восточном ветре Хорнблауэр вообразить не мог, но, быть может, герцог смотрел на нее другими глазами, да и вообще эти слова предназначались для вечности. Возможно, их заранее придумали для него сановники, которые теперь спускались по сходням вслед за его высочеством. Одного из них герцог представил как мсье (Хорнблауэр не разобрал имени)… камергера, а тот, в свою очередь, представил шталмейстера и военного секретаря.

Уголком глаза Хорнблауэр видел, что городские чиновники, которые при появлении герцога склонились в низком поклоне, теперь выпрямились, но по-прежнему держат шляпы у живота.

– Прошу вас, господа, покройте головы, – сказал герцог.

Чиновники с благодарностью спрятали седые головы и лысые макушки от зимнего ветра.

У герцога, судя по всему, тоже зуб на зуб не попадал. Хорнблауэр мельком глянул на Хау и Лебрена, которые с невозмутимой вежливостью протискивались к нему и герцогу, и внезапно решил сократить церемонию до минимума, выбросив всю сложную программу, подготовленную Лебреном и Хау. Что проку от бурбонского принца, если позволить ему умереть от воспаления легких. Разумеется, надо представить барона Мома (имя барона войдет в историю) и Буша как старшего флотского офицера – по одному человеку от каждой союзной нации. Буш искренне восхищается знатью и обожает особ королевской крови. В списке его выдающихся знакомцев, возглавляемом царем всея Руси, герцог займет почетное место.

Хорнблауэр знаком велел подвести коней; шталмейстер подскочил, чтобы подержать стремя, и герцог – прирожденный наездник, как все в их семействе, – легко запрыгнул в седло. Хорнблауэр взобрался на смирную лошадку, которую выбрал для себя. Остальные последовали их примеру; было заметно, как чиновникам мешают непривычные шпаги. До церкви Божьей Матери было не больше четверти мили, и Лебрен расстарался, чтобы каждый ярд дороги провозглашал верность Бурбонам: из каждого окна свешивалось белое знамя, перед западным входом в церковь стояла триумфальная арка в бурбонских лилиях. Однако приветственные крики замерзших горожан звучали довольно жидко, да и сама кавалькада – нахохлившиеся от ветра всадники – не выглядела особенно впечатляюще.

Церковь приняла их под свой теплый кров, как истинное прибежище от всех житейских бурь и треволнений, – Хорнблауэр поймал себя на этой неуместной метафоре и тут же вновь ушел мыслями в дела. Он сел за герцогом, так что краем глаза мог видеть Лебрена, который выбрал свою позицию из соображений стратегических: глядя на него, Хорнблауэр знал, когда вставать, когда опускаться на колени. Он впервые был в католической церкви, присутствовал при католическом обряде и немного жалел, что из-за множества мыслей не может изучить все так внимательно, как хотел бы. Облачения, древний церемониал – все это могло бы его впечатлить, но вместо этого он думал, как Лебрен надавил на священников, чтобы те отслужили молебен, способный навлечь на них гнев Бонапарта, и намерен ли этот отпрыск Бурбонов играть активную роль в кампании, и насколько серьезно следует относиться к донесениям о том, что имперские войска готовятся к наступлению на Гавр.

Запах ладана, тепло, бессвязные мысли – все это навевало дремоту. Хорнблауэр уже начал клевать носом, когда увидел, что Лебрен встает, и последовал его примеру. Процессия вышла из церкви.

От Нотр-Дам проехали по Рю-де-Пари и сделали полный круг по главной площади, прежде чем спешиться перед ратушей. В криках толпы не чувствовалось энтузиазма, а герцог приподнимал шляпу и махал в ответ на приветствия деревянным жестом. Его королевское высочество в полной мере владел обязательным для августейших особ умением стоически терпеть на публике любые телесные неудобства, но, судя по всему, умение это сделало его сдержанным и молчаливым. Хорнблауэр гадал, способен ли он воодушевить народ, ведь скоро французам предстоит убивать французов под номинальным предводительством герцога – как только Хорнблауэр решит, что на роялистов можно положиться в бою.

В большом зале ратуши было смертельно холодно, несмотря на ярко пылающие камины. Герцог поочередно приветствовал местных чиновников с супругами, которых подводили к нему пара за парой. Деревянная улыбка, учтивые бездушные фразы, точно отмеренная мера благосклонности от едва заметного кивка до легкого поклона – все указывало, как хорошо он вымуштрован. А сзади и по бокам от него толпились советчики: привезенные из Англии эмигранты, Мома и Лебрен – представители послереволюционной Франции, Хау на страже британских интересов. Неудивительно, что при таком количестве людей, дергающих за ниточки, герцог выглядит марионеткой.

Хорнблауэр видел красные носы и, над перчатками, красные локти женщин, мерзнущих в сильно декольтированных бальных платьях, дурно сшитых в последний день, когда они – жены торговцев и мелких чиновников – узнали, что приглашены на банкет. Некоторые толстухи задыхались в тугих корсетах, дамы постройнее силились изобразить томную незатянутую грацию, модную десять лет назад. Все они трепетали, предвкушая знакомство с особой королевской крови. Их мужья отчасти заразились общим волнением и оживленно переходили от группки к группке, но Хорнблауэр знал, что каждого грызет тревога: если империя Бонапарта устоит, они вскоре лишатся своих жалких состояний и надежд на покойную обеспеченную старость, окончат жизнь на гильотине или окажутся нищими изгнанниками. Герцог здесь в том числе и для того, чтобы этим людям пришлось открыто засвидетельствовать верность Бурбонам; наверняка многие явились на банкет лишь по настоятельному совету Лебрена, хотя предпочли бы отсиживаться по домам. Сомнения и душевные муки тщательно скрывались – в будущих исторических книгах напишут, что герцога Ангулемского приняли с ликованием. Вероятно, встреча Молодого Претендента[50] в Шотландии сопровождалась такими же тайными чувствами, что бы ни гласила позднейшая легенда. С другой стороны, банкет в Холируде не украшали красные мундиры морских пехотинцев и сине-золотые – офицеров королевского флота.

Кто-то тронул его за рукав; Хорнблауэр медленно повернулся и увидел парадно одетого Брауна.

– Меня прислал полковник Доббс, сэр.

Браун говорил тихо, не глядя на капитана и почти не двигая губами: он старался не привлекать внимания и не хотел, чтобы его подслушали.

– Да? – спросил Хорнблауэр.

– Пришла депеша, сэр, и полковник Доббс говорит, вам стоит на нее взглянуть, сэр.

– Я сейчас приду.

– Есть, сэр.

Браун выскользнул из залы; при своем росте и дюжем сложении он умел, когда надо, двигаться совершенно незаметно. Хорнблауэр выждал, чтобы не выходить слишком явно после него, затем направился к двери, прошел мимо часовых и, прыгая через две ступени, взбежал по лестнице.

В кабинете его ждал полковник морской пехоты.

– Они наконец выступили. – Доббс протянул Хорнблауэру записку.

Это была полоска бумаги, очень узкая, но тем не менее согнутая и по ширине, и по длине. Хорнблауэр удивленно взглянул на Доббса.

– Она была спрятана в пуговице гонца, сэр, – объяснил тот. – От агента в Париже.

Хорнблауэр знал, что многие высокопоставленные приближенные Бонапарта продают военные и политические секреты своего господина с целью обогащения или ради будущих выгод. Возможно, это письмо от кого-нибудь из них.

– Гонец выехал из Парижа вчера, – продолжал Доббс. – Добрался на почтовых до Орнфлера, ночью переправился через реку.

Писал явно человек очень осведомленный.

Сегодня утром осадная артиллерия отправлена из артиллерийского депо в Саблоне вниз по Сене. В составе перебрасываемых сил – 107-й артиллерийский полк, три роты саперов и рота минеров. Пушки 24-фунтовые, общим числом, насколько мне известно, 24. Говорят, командовать будет генерал Кио. Какие еще силы ему приданы, не знаю.

Подписи не было.

– Сообщение подлинное? – спросил Хорнблауэр.

– Да, сэр. Гаррисон говорит, да. И оно согласуется с тем, о чем нам доносят из Руана.

Итак, Бонапарт, припертый на востоке русскими, австрийцами и пруссаками, на юге – Веллингтоном, нашел людей и пушки, чтобы устранить новую угрозу на севере. Вниз по Сене от Парижа у него только один противник – мятежный Гавр, а присутствие саперов и минеров свидетельствует, что артиллерия предназначается для осады, а не для усиления какой-нибудь прибрежной крепости. И у Кио в Руане собраны две дивизии.

По реке перебросить артиллерию куда проще, чем по дорогам, тем более по зимним, и даже войска на баржах будут двигаться быстрее, нежели пешим ходом. День и ночь баржи тянут на буксире вниз по течению – сейчас они наверняка уже приближаются к Руану. Через несколько дней Кио будет под стенами Гавра. Хорнблауэр вспомнил осаду Риги, неумолимое приближение апрошей, медленно ползущие фашины и туры; через несколько дней ему предстоит отражать этот смертельный натиск.

Внезапно он ощутил обиду на правительство: за две недели столько можно было успеть! Хорнблауэр в самых сильных выражениях, какие мог себе позволить по отношению к вышестоящим, указывал на нежелательность бездействия – да, он употребил эти самые слова. Однако Англия, истощенная двадцатью годами войны, не могла прислать ему людей и пушки – все шло армии Веллингтона. Мятеж в Гавре оставался малозначительным эпизодом в общей смертельной схватке народов. Сэра Горацио в лестных письмах заверяли, что политический и моральный эффект его действий огромен, однако средств, чтобы закрепить военный успех и перейти в наступление, правительство не находило. Мятежники могли только обороняться. Бонапарт, чья империя якобы доживает последние дни, Бонапарт, ведущий бои на заснеженных полях Шампани, тем не менее нашел две дивизии и осадную артиллерию, чтобы усмирить Гавр. Неужели этого человека когда-нибудь удастся сокрушить?

Хорнблауэр забыл про полковника и смотрел сквозь него в пустоту. Мятежу пришло время перейти от обороны к нападению, как ни малы силы британцев, как ни велика мощь противника. Что угодно, только не сидеть, как кролики в норе, и не ждать, пока Кио и его саперы до них доберутся.

– Дайте я еще раз взгляну на карты. Какая сейчас стадия прилива? Не знаете? Так идите и выясните. Немедленно. И мне нужен рапорт о состоянии дорог между Руаном и Гавром. Браун! Позови капитана Буша с банкета!

Он все еще составлял планы и отдавал приказы, когда вошел Хау:

– Прием заканчивается, сэр. Его королевское высочество скоро удалится.

Хорнблауэр последний раз взглянул на карту низовий Сены; его мозг бурлил от расчетов.

– Очень хорошо. Я вернусь через пять минут.

Он улыбался, входя в зал, – многие оборачивались на него и это отмечали. Какая ирония, что честные обыватели на банкете успокоились только потому, что Хорнблауэр получил тревожные известия о наступлении на их город.

Глава двенадцатая

Пасмурный зимний день сменялся промозглой ночью. В серых сумерках Хорнблауэр стоял на набережной и смотрел, как снаряжают шлюпки. Туман и наступающая темнота скрыли приготовления от любого наблюдателя вне городских стен, с какой бы высокой точки тот ни смотрел, так что моряки и морские пехотинцы могли начинать погрузку. Оставался всего час до начала прилива, и ни минуты терять не следовало.

Вот тоже плата за успех – стоять и смотреть, как другие отправляются на вылазку, которую он предпочел бы возглавить сам. Увы, губернатор Гавра не волен рисковать жизнью и свободой в незначительной операции: Хорнблауэр отправлял вверх по Сене всего полдюжины корабельных баркасов – даже для капитана маловато.

Подошел Буш – стук деревяшки о булыжную мостовую чередовался с более глухим звуком единственного башмака.

– Будут еще приказы, сэр?

– Нет. Я всего лишь хочу пожелать вам удачи, – ответил Хорнблауэр.

Он протянул руку. Удивительно, что ладонь Буша и теперь оставалась твердой и мозолистой, как будто он по-прежнему тянул тросы.

– Спасибо, сэр. – Буш глянул на него честными голубыми глазами и, чуть помявшись, добавил: – Не тревожьтесь за нас, сэр.

– Когда операцию возглавляете вы, Буш, я не тревожусь.

Это была почти правда. За долгие годы Буш усвоил его методы. Он не хуже Хорнблауэра знает, как много значит внезапность, как важно ударить быстро и неожиданно, как много зависит от четкого взаимодействия всех частей отряда.

Шлюпки «Несравненной» стояли у пристани, и в них садились морские пехотинцы. Они устраивались на банках, прямые и неподвижные, зажав между коленями ружья.

– Все готово, сэр? – спросил мальчишеский голос с кормы.

– До свиданья, Буш, – сказал Хорнблауэр.

– До свиданья, сэр.

Буш сильными руками ухватился за планширь и, несмотря на деревянную ногу, легко запрыгнул в баркас.

– Отваливай.

Шлюпка отошла от набережной, две другие тронулись вслед за ней. В последнем свете дня можно было разглядеть, как остальная флотилия отваливает от пришвартованных кораблей. До Хорнблауэра долетели приказы:

– Весла на воду!

Шлюпка Буша во главе процессии заскользила вверх по реке, где ее быстро поглотила мгла, однако Хорнблауэр еще долго смотрел в черноту, прежде чем развернулся и пошел прочь. Состояние дорог и донесения шпионов не оставляли сомнений, что Кио со своей артиллерией спустится по Сене до самого Кодбека: баржи идут по течению со скоростью пятьдесят миль в день, по размокшим дорогам пушки не проедут и пятидесяти миль в неделю. А в Кодбеке есть эстакада для подъема тяжелых грузов. Прикрывать разгрузку будет авангард Кио в Лильбонне и Больбеке. Есть неплохой шанс, что шлюпки, быстро пройдя в темноте с приливом, доберутся до эстакады незамеченными. В таком случае десант, не торопясь, сожжет и уничтожит боеприпасы и пушки. Войска Бонапарта, привычные к войне на суше, едва ли ждут фланговой атаки с реки, а если и ждут, десант в темноте почти наверняка пробьется к баржам, пользуясь преимуществом внезапности. Однако, несмотря на все эти утешительные умозаключения, тяжело было вот так провожать шлюпки в темноту. Хорнблауэр зашагал по темной Рю-де-Пари к ратуше. Полдюжины серых фигур отделились от домов и двинулись в нескольких ярдах впереди и позади – телохранители, приставленные к нему Лебреном и Хау. Оба пришли в ужас от мысли, что губернатор намерен перемещаться по городу один и, что еще хуже, пешком. Когда он наотрез отказался от постоянного военного эскорта, они приставили к нему этих людей. Он шел быстрым шагом, чтобы согреться, и мысленно улыбался, слыша, как телохранители то и дело переходят на бег: почему-то почти все они были коротконогие.

Добравшись до ратуши, Хорнблауэр сразу поднялся в спальню – единственное место, где мог остаться один, – и, как только Браун зажег свечи на ночном столике, велел тому идти спать, а сам, как был в мундире, с блаженным вздохом рухнул на постель. Несмотря на горящий камин, в комнате было сыро и холодно. Хорнблауэр встал, чтобы взять плащ, потом лег обратно, укрылся и приступил наконец к стопке газет на столике у изголовья. Их прислала Барбара. Ее письмо, читаное-перечитаное, лежало у него в кармане. Днем Хорнблауэр успел только мельком проглядеть отмеченные статьи, теперь принялся изучать их внимательно.

Если пресса действительно глас народа, то британская общественность горячо одобряла сэра Горацио Хорнблауэра и его последние действия. Ему было на удивление трудно воскресить в памяти свои чувства от событий, о которых писали газеты, хотя с тех пор прошло всего несколько недель. «Таймс» восхваляла его уловку, лишившую бунтовщиков возможности укрыться во французском порту, называя ее «шедевром изобретательности и мастерства, которых мы привыкли ждать от этого блестящего офицера». Статья была настолько помпезна, что Хорнблауэру подумалось: прописное «МЫ» выглядело бы в ней естественнее.

«Морнинг кроникл» в красках расписывала атаку на «Молнию» с палубы «Бонн Селестин». История (писала газета) знает лишь один такой же подвиг: захват Нельсоном «Сан Хосе»[51] в битве у мыса Сан-Висенти. Хорнблауэр поднял брови. Какое неуместное сравнение! Ему ничего другого не оставалось, да и сражаться пришлось только с командой «Бонн Селестин» – «Молния» сдалась почти без боя. Нельсон был гений, человек феноменального ума, вдохновлявший всех, кто оказался с ним рядом. Хорнблауэр – просто удачливый трудяга. Корень всех его успехов – исключительное везение. Везение, трезвый расчет и преданность людей, которыми ему довелось командовать. Ужасно, что его сравнивают с Нельсоном, ужасно и неприлично. Хорнблауэр ощутил неприятное чувство под ложечкой, как в первые часы на корабле после долгого пребывания на суше. После этой статейки общественность и собратья-офицеры будут судить его по стандартам, которые задал Нельсон. Он высоко взобрался, а значит – у него под ногами пропасть. Ему вспомнилось, как он впервые залез на клотик грот-мачты «Неустанного». Подъем был нетруден, даже по путенс-вантам, но, когда Хорнблауэр глянул вниз, у него голова закружилась, а к горлу подступила тошнота – как сейчас.

Он отбросил «Морнинг кроникл» и раскрыл «Антигалл». Автор статьи упивался победой над бунтовщиками; он с восторгом писал, что Натаниэль Свит уничтожен, и особо подчеркивал, что коммодор лично застрелил негодяя. Далее автор выражал надежду, что сообщники Свита вскоре понесут заслуженное наказание и что счастливые обстоятельства их захвата не станут поводом для недопустимой мягкости к преступникам. Хорнблауэр, которому предстояло подписать двадцать смертных приговоров, вновь почувствовал тошноту. Этот газетчик не знает, что такое смерть. Хорнблауэру вспомнился плывущий по воздуху ружейный дым и седые волосы Свита на воде. Чодвик пообещал разжаловать его и выпороть. Хорнблауэр в двадцатый раз сказал себе, что сам бы в таком случае взбунтовался. Автор статьи не знает, с каким тошнотворным звуком ударяет о тело девятихвостая плеть. Не слышал, как взрослые мужчины кричат от невыносимой боли.

В последнем номере «Таймс» обсуждали захват Гавра. Хорнблауэр увидел те самые слова, которые боялся прочесть. Во всегдашней манере «Таймс» они были написаны на латыни. Initium finis – начало конца. «Таймс» ждет, что империя Бонапарта, простоявшая столько лет, рухнет в одночасье. Переход союзников через Рейн, отпадение Гавра, а следом и Бордо – все убеждало автора статьи, что завтра Бонапарт будет низложен. Однако у Бонапарта есть сильная армия, и она не сдается. Последние донесения сообщали о победах над австрийцами и пруссаками; Веллингтон на юге ведет упорные бои с Сультом и почти не продвигается. Никто не ждет скорого конца войны, кроме этого щелкопера в пыльной редакции на Принтинг-хауз-сквер.

И все же в чтении прессы было некое очарование пугающего. Хорнблауэр потянулся за следующей газетой, точно зная, что она вызовет только ужас или гадливость. Словно курильщик опиума, бессильный противостоять пагубной привычке, он читал и читал отмеченные пассажи – по большей части отчеты о его собственных достижениях, – так старая дева, одна дома в ненастную ночь, читает повесть Мэтью Льюиса, автора «Монаха», не в силах бросить книгу на страшном месте, хотя и знает, что после каждого прочитанного слова будет еще страшнее.

Хорнблауэр еще не дошел до конца стопки, когда кровать под ним внезапно качнулась, а пламя свечей затрепетало. Он не придал этому значения; возможно, неподалеку выпалила тяжелая пушка (правда, звука выстрела вроде не было). Однако через несколько секунд скрипнула приоткрываемая дверь. Хорнблауэр поднял глаза: в щелку, проверяя, спит ли хозяин, заглядывал Браун.

– Что тебе надо? – рявкнул Хорнблауэр с таким раздражением, что Браун на миг замялся. – Выкладывай скорей. Почему меня беспокоят вопреки моему приказу?

За спиной Брауна показались Говард и Доббс. К их чести, они были готовы не только взять ответственность на себя, но и встретить грудью первый залп коммодорского гнева.

– Произошел взрыв, сэр, – сказал Говард. – Мы видели вспышку в небе на ост-тень-норд отсюда – я взял азимут. Это должно быть в Кодбеке.

– Дом тряхнуло, сэр, – добавил Доббс, – однако мы не слышали звука. Слишком далеко. Очень сильный взрыв, сэр, если ощущается, но не слышится.

Это практически наверняка означало, что Буш справился с заданием. Вероятно, он захватил и взорвал французские пороховые баржи. По тысяче зарядов на каждую из двадцати четырех двадцатичетырехфунтовых пушек – минимальный запас для осады. Восемь фунтов пороха каждый заряд. Восемь на двадцать четыре тысячи. Почти двести тысяч фунтов – около ста тонн. Сто тонн пороха – очень мощный взрыв. Покончив с вычислениями, Хорнблауэр вновь сфокусировал взгляд на Доббсе и Говарде – до того он смотрел как будто сквозь них. Браун уже тактично ускользнул, чтобы не мешать вышестоящим.

– Да? – спросил Хорнблауэр.

– Мы подумали, надо вам сообщить, сэр, – робко проговорил Доббс.

– Вы поступили правильно. – Хорнблауэр вновь закрылся газетой, потом на миг опустил ее и добавил: – Спасибо.

Из-за газеты он слышал, как два его штабных офицера вышли, тихонько притворив за собой дверь. Хорнблауэр мысленно поздравил себя; заключительное «спасибо» было мастерским штрихом, показавшим, что коммодор хоть и равнодушен к таким пустякам, как уничтожение осадной артиллерии неприятеля, всегда помнит о вежливости к подчиненным. И тут же ему сделалось стыдно: как можно упиваться таким мелочным триумфом! Острое презрение к себе накатило и схлынуло, осталась глухая тоска. Хорнблауэр отложил газету и, разглядывая пляшущие на пологе тени, внезапно почувствовал себя ужасно одиноким. Он хотел дружбы, а еще сильнее – обожания и человеческого тепла, всего того, чего лишен губернатор в этом промозглом враждебном городе. Он несет весь груз ответственности и ни с кем не может разделить свои чаяния и тревоги. И внезапно Хорнблауэр осознал, что начинает себя жалеть. Такого с ним прежде не случалось: постоянный самоанализ и пристальное внимание к собственным промахам удерживали от этой позорной слабости. В своем одиночестве он виноват сам – незачем было так высокомерно отсылать Говарда и Доббса. Разумный человек порадовался бы вместе с ними, послал за бутылкой шампанского, чтобы отпраздновать победу, провел бы час или два за дружеским разговором… и уж точно намекнул бы подчиненным, что успех – в значительной мере их заслуга. Пусть это неправда, но им было бы лестно, и они стали бы служить ему с еще большим рвением. Нынешнее одиночество – плата за мимолетное и крайне сомнительное удовольствие показать себя человеком, который выше всяких естественных чувств. Что ж, надо принять горькую истину – он наказан поделом.

Хорнблауэр вынул часы. Со взрыва прошло полчаса, отлив в устье реки идет уже часа полтора, значит в Кодбеке он уже тоже начался. Надо полагать, Буш со своей флотилией, ликуя, спешит вниз по течению. На расстоянии в двадцать пять миль по дороге, почти в тридцать по реке от враждебного города, под защитой двадцатитысячной армии, солдаты французской осадной артиллерии чувствовали себя в полной безопасности. И все же менее чем за шесть часов шлюпки, подгоняемые приливом, проделали в темноте путь, на который пехоте требуется два дня. На широкой реке, где нет мостов, шлюпки могут нанести удар и в ту же ночь вернуться обратно, а именно из-за ширины Сены и отсутствия мостов Кио считал реку надежным прикрытием своего фланга, не подозревая, что по ней-то и подойдет враг. Кио до последнего времени командовал бригадой в имперской гвардии, которой за двадцать победоносных лет ни разу не случилось десантироваться по воде.

Хорнблауэр внезапно понял, что проделывал те же умозаключения, в том же порядке уже много раз. Он снял нагар со свечей, еще раз взглянул на часы и беспокойно потянулся под плащом. Взял было следующую газету из рассыпанной стопки, но тут же отдернул руку. Лучше уж тягостное общество собственных мыслей, чем измышления «Морнинг кроникл» и «Таймс». А еще лучше – честно признать вину, особенно если унижение будет немного скрашено мыслью, что он исполняет свой долг. Хорнблауэр сбросил плащ и встал. Он расправил мундир, старательно причесался и лишь затем покинул комнату. Часовой у двери вздрогнул и вытянулся во фрунт – видимо, задремал на посту. Хорнблауэр прошел по коридору и открыл дверь в душную и жаркую комнату. Единственная свеча в подсвечнике с абажуром почти не рассеивала мрака. Доббс спал за столом, уронив голову на руки. Говард лежал на койке позади стола. В темноте Хорнблауэр не видел его лица, но слышал тихий размеренный храп.

Значит, никто все-таки не нуждается в его компании. Хорнблауэр вышел, тихо прикрыв дверь. Браун, надо думать, отыскал себе какую-нибудь конуру и спит. Хорнблауэр думал было послать за ним и потребовать кофе, но отказался от этой мысли из человеколюбия, так что просто лег на кровать и закрылся плащом. В комнате сильно дуло, и Хорнблауэр, потушив свечи, задернул полог. Ему подумалось, что надо бы раздеться и залезть под одеяло, но усилие казалось чрезмерным – он внезапно понял, что смертельно устал. Под пологом стояла непроглядная тьма; веки сомкнулись, и Хорнблауэр заснул прямо в одежде.

Глава тринадцатая

То, что он заснул одетым, подсказало вошедшим Брауну, Говарду и Доббсу, что коммодор лишь разыгрывал спокойствие, однако всем троим хватило ума оставить свои наблюдения при себе. Браун просто раздвинул полог и отрапортовал:

– Светает, сэр. Утро холодное, чуток туманное. Отлив заканчивается, о капитане Буше и шлюпках пока никаких вестей.

– Ясно. – Хорнблауэр встал, зевнул и тронул щетину на лице. Он досадовал, что до сих пор ничего не знает о Буше, и еще – что сам он такой немытый и грязный. Ему хотелось позавтракать, но известий о Буше хотелось еще сильнее. Даже после нескольких часов крепкого сна его одолевала усталость, и он сошелся с ней в единоборстве, как Христианин с Аполлионом[52].

– Сделай мне ванну, Браун. Приготовь ее, пока я буду бриться.

– Есть, сэр.

Хорнблауэр разделся и начал бриться над умывальным тазом в углу комнаты, не глядя на свое отражение в зеркале, на тощие волосатые ноги и намечающееся брюшко так же решительно, как не позволял себе думать об усталости и тревожиться о Буше. Браун с морским пехотинцем внесли ванну и поставили на пол; Хорнблауэр, тщательно выбривая щетину рядом с углами губ, слышал, как льется горячая вода из ведер. На то, чтобы разбавить ее до нужной температуры, ушло порядочно времени. Наконец Хорнблауэр с блаженным вздохом погрузился в ванну – довольно много воды выплеснулось наружу, но ему было все равно. Сперва он думал намылиться, но не нашел в себе сил и остался лежать, отмокая.

– Сэр!

Голос Говарда заставил его открыть глаза.

– Показались две шлюпки, сэр. Только две.

Буш ушел к Кодбеку с семью шлюпками. Хорнблауэру оставалось только ждать, когда Говард закончит докладывать.

– Одна – баркас с «Камиллы», сэр, я узнал его в подзорную трубу. Не думаю, что вторая шлюпка с «Несравненной», хотя точно сказать и не могу.

– Очень хорошо, капитан, я сейчас выйду.

Чудовищный итог. Не вернулись пять шлюпок из семи – и Буш, видимо, тоже. Для того, кто в силах холодно взвесить выгоды и потери, уничтожение французской осадной артиллерии (если она и впрямь уничтожена) вполне окупило бы гибель даже всей флотилии. Но Буш! Невозможно, немыслимо! Хорнблауэр быстро вылез из ванны и, не найдя полотенца, сдернул с кровати простыню. Только вытершись ею и начав искать глазами чистую рубашку, он обнаружил полотенце, где тому и надлежало быть – на туалетном столе. Он торопливо оделся, с каждой минутой все острее переживая случившееся – первый удар был совсем не так силен, как постепенное осознание утраты, – затем вышел в соседнюю комнату.

– Первая шлюпка подходит к причалу, сэр. Я послал за ее офицером – он будет здесь с докладом через пятнадцать минут, – сообщил Говард.

Браун стоял у дальней двери. Сейчас, как никогда, Хорнблауэр мог показать себя железным человеком. Довольно было бросить: «Мой завтрак, Браун» – и спокойно сесть за еду. Однако он не мог притворяться, когда Буш, возможно, погиб. Легко разыгрывать хладнокровие перед боем, но сейчас речь шла о потере лучшего друга. Браун, видимо, прочел выражение его лица, потому что выскользнул из комнаты, даже не заикнувшись о завтраке. Хорнблауэр стоял как потерянный.

– Вот решения трибунала на подпись, сэр, – сказал Говард.

Хорнблауэр сел, взял верхний лист из стопки, глянул на него невидящими глазами и отложил обратно:

– Я займусь ими позже.

– Местные крестьяне узнали, что в городе хорошо продается сидр, и теперь везут его со всех окрестностей в огромном количестве, сэр, – сказал Доббс. – У нас участились случаи пьянства. Нельзя ли…

– Действуйте на свое усмотрение, – ответил Хорнблауэр. – Какие меры вы бы хотели предпринять?

– Я предложил бы, сэр…

От сидра разговор естественно перешел на обменный курс французских и британских денег, однако насущные дела не могли заглушить растущую тревогу о Буше.

– Где, черт побери, этот офицер? – Говард раздраженно вскочил и вышел из комнаты.

Вернулся он почти сразу.

– Мистер Ливингстон, сэр. Третий помощник на «Камилле».

Хорнблауэр оглядел вошедшего: пожилой лейтенант, по виду – уверенный и надежный.

– Докладывайте.

– Мы поднялись по реке без всяких происшествий, сэр. Шлюпка «Молнии» села на мель, но ее быстро удалось снять. Первый раз нас окликнули с берега, когда мы огибали излучину и огни Кодбека были уже видны. Баркас капитана Буша шел первым, сэр.

– Какой шла ваша шлюпка?

– Последней, сэр. Мы не ответили на окрик, как и было приказано. Я увидел две баржи на якоре и еще несколько у берега. Согласно приказам я направился к той группе барж, которая была ниже всех по течению. Нас встретили ружейным огнем, но французов было мало, и мы заставили их отступить, сэр. На берегу стояли две двадцатичетырехфунтовые пушки на дорожных лафетах, сэр. Я приказал заклинить их и сбросить в реку. Одна упала на баржу и пробила ей дно, сэр. Баржа потонула рядом с нашим баркасом: палуба была вровень с водой, и это аккурат перед началом отлива. Не знаю, что на ней был за груз, но, судя по осадке, что-то легкое. Ее люки были открыты.

– Продолжайте.

– Я повел свой отряд вдоль берега согласно приказам, сэр. Там было сложено много ядер, только что выгруженных с баржи, сэр. Она была разгружена только наполовину. Я оставил несколько человек затопить баржу и скатить ядра в реку, а сам с пятнадцатью матросами двинулся дальше, сэр. Там шла стычка между отрядом с «Молнии» и французами, сэр. Как только мы появились, враг обратился в бегство. Там были пушки на берегу и, еще не выгруженные, на баржах, сэр. Мы заклинили их все, те, что были на берегу, сбросили в воду, а баржи затопили. Пороха там не было, сэр. Мне было приказано по возможности взорвать цапфы, сэр, но возможности не представилось.

– Понимаю.

Пушки с заклиненными запальными отверстиями, сброшенные на илистое дно быстрой реки, не скоро смогут стрелять вновь, хотя лучше было бы взорвать цапфы и вывести их из строя навсегда. И ядра со дна реки тоже поднять непросто. Хорнблауэр легко мог вообразить яростную кровавую стычку на темном берегу.

– Тут мы услышали барабанный бой, сэр, и на нас двинулись солдаты. Пехотный батальон. До тех пор от нас отбивались только артиллеристы и саперы. Мне было приказано в случае появления превосходящих сил отступить, так что мы побежали к шлюпкам. Мы как раз оттолкнулись от берега и солдаты по нам стреляли, когда произошел взрыв.

На сером от усталости лице Ливингстона проступило беспомощное выражение. Он немного помедлил, затем продолжил:

– Взорвались пороховые баржи выше по реке, сэр. Не знаю, кто их поджег. Может, выстрел с берега. Может, капитан Буш, сэр…

– Вы не видели капитана Буша с начала атаки и не получали от него известий?

– Нет, сэр. Он был в первой шлюпке, я – в последней, а баржи у берега стояли двумя группами. Я атаковал одну, капитан Буш – другую.

– Понятно. Давайте дальше про взрыв.

– Он был очень сильный, сэр. Нас накрыло волной, залило по планширь, сэр. А когда волна прошла, мы вроде бы коснулись дна, сэр. Летящие обломки задели шлюпку «Молнии». Гиббонса, подштурмана, убило, а шлюпка раскололась. Мы подбирали уцелевших и одновременно вычерпывали воду. С берега по нам больше не стреляли, так что я ждал. Была как раз полная вода, сэр. К нам подошли еще две шлюпки: второй баркас «Камиллы», сэр, и рыбачье судно с морской пехотой. Мы ждали дальше, но шлюпки «Несравненной» не появлялись. Мистер Хейк из морской пехоты сказал, что капитан Буш и три другие шлюпки во время взрыва были рядом с пороховыми баржами. Может, пуля попала в груз, сэр. С берега по нам снова начали стрелять, и я, как старший офицер, дал приказ к отступлению.

– Скорее всего, вы поступили правильно.

– За излучиной по нам открыли огонь из полевых орудий, сэр. Было темно, сэр, ядра пролетали мимо, но одно из последних все-таки попало во второй баркас, и мы потеряли еще нескольких людей – течение было уже сильное.

Мистер Ливингстон явно рассказал все, что мог, но Хорнблауэр не мог отпустить его без последнего вопроса.

– А капитан Буш, мистер Ливингстон? Вы что-нибудь знаете о нем?

– Нет, сэр. Очень сожалею, сэр. Мы не подобрали ни одного человека со шлюпок «Несравненной». Ни одного.

– Что ж, мистер Ливингстон, тогда идите отдыхать. Вы действовали весьма похвально.

– До конца дня жду от вас письменный рапорт и список погибших, мистер Ливингстон, – вмешался Доббс. Как начальник адъютантского отдела штаба, он жил в атмосфере рапортов и списков.

– Есть, сэр.

Ливингстон вышел. Не успела дверь за ним закрыться, как Хорнблауэр пожалел, что ограничился такой сдержанной похвалой. Операция была проведена блестяще. Без артиллерии и боеприпасов Кио не сможет осадить Гавр; пройдет немало времени, прежде чем военное министерство в Париже наскребет ему еще пушек. Однако смерть Буша затмила для Хорнблауэра все. Он жалел, что придумал этот план: лучше бы уж Кио осадил их в Гавре, зато Буш был бы рядом, живой. Трудно было представить мир без Буша, череду лет, в которые он уже никогда, никогда Буша не увидит. Люди скажут, что гибель капитана и ста пятидесяти человек – небольшая плата за то, чтобы остановить Кио, но людям его не понять.

Хорнблауэр глянул на Говарда и Доббса. Они сидели в угрюмом молчании, уважая его горе. Однако их почтительная мрачность разбудила в нем дух противоречия. Если подчиненные думают, будто коммодор сломлен и не может работать, он покажет, что они ошибаются.

– Пожалуйста, капитан Говард, дайте мне решения трибунала.

Начался обычный день, наполненный обычными хлопотами. Хорнблауэр, несмотря на опустошенность, мог думать ясно, принимать решения, работать, как будто ничего не произошло. Более того, мог составлять новые планы.

– Пойдите найдите Хау, мистер Говард. Передайте, что я хотел бы ненадолго увидеться с герцогом.

– Есть, сэр. – Говард встал. Он позволил себе улыбнуться и слегка подмигнуть. – Сэр Горацио испрашивает у его королевского высочества краткую аудиенцию, если его королевское высочество любезно согласится уделить ему время?

– Именно так, – ответил Хорнблауэр с невольной улыбкой. Он мог даже улыбаться.

Герцог стоял у камина, грея августейшую спину у жаркого огня.

– Не знаю, – начал Хорнблауэр, – известны ли вашему королевскому высочеству обстоятельства, которые изначально привели меня в эти воды.

– Расскажите мне о них, – ответил герцог. Возможно, этикет не дозволяет августейшей особе сознаваться в своем неведении. Так или иначе, лицо его высочества не выражало ни малейшей заинтересованности.

– На одном из кораблей его величества… его британского величества произошел мятеж.

– Вот как?

– Меня отправили с ним разобраться. Я сумел захватить корабль и почти всех бунтовщиков, ваше королевское высочество.

– Превосходно, превосходно.

– Двадцать из них трибунал приговорил к смертной казни.

– Превосходно.

– Я был бы рад не приводить приговор в исполнение.

– Вот как? – Его королевское высочество подавил зевок.

– Я не могу помиловать их своей властью без серьезного ущерба для дисциплины.

– Совершенно верно. Совершенно верно.

– Однако, если ваше королевское высочество сочтет нужным вмешаться, я могу их помиловать, поскольку мое положение не позволяет мне ни в чем отказывать вашему королевскому высочеству.

– Зачем мне вмешиваться, сэр Орацио?

Хорнблауэр попытался обойти вопрос:

– Ваше королевское высочество может выдвинуть аргумент, что негоже омрачать возвращение династии во Францию казнью англичан, пусть и преступивших закон. Я бы для виду согласился с крайней неохотой. Таким образом помилование не станет соблазном для тех, кто подумывает о мятеже. Они не смогут надеяться на столь исключительное стечение обстоятельств; возвращение семейства вашего высочества на законный трон – счастливое событие, которого мир больше не увидит.

Комплимент вышел неудачный: нескладно сформулированный и оттого двусмысленный. По счастью, герцог этого не заметил, впрочем, и доводом не проникся. С типично бурбонским упрямством он повторил свой вопрос:

– Но зачем мне это делать, сэр Орацио?

– Во имя человеколюбия, ваше королевское высочество. Вы можете спасти жизнь двум десяткам людей. Ценных людей.

– Ценных людей? Бунтовщиков? Возможно, якобинцев, революционеров, эгалитаристов – даже социалистов!

– Сейчас эти люди в кандалах, ваше королевское высочество, и ждут повешенья.

– Не сомневаюсь, что вполне заслуженно, сэр Орацио. Прекрасное начало для регентства, порученного мне его христианнейшим величеством, – помиловать шайку революционеров! Не для того его христианнейшее величество двадцать один год в изгнании боролся с революционным духом. На меня смотрит весь мир.

– Я не помню случая, когда мир возмутился бы актом милосердия.

– У вас странные представления о милосердии, сударь. Мне думается, что ваша невероятная просьба имеет скрытую цель. Возможно, вы сами либерал, из тех опасных людей, которые считают себя мыслителями. Вы в своих политических интересах хотите, чтобы наша династия в первые же дни скомпрометировала себя, показав, что готова простить революционерам их прошлые злодейства.

Хорнблауэр задохнулся от такого чудовищного обвинения.

– Сударь! Ваше королевское высочество!

Он не нашел бы слов даже на английском и уж тем более был не в силах ответить по-французски. Его взбесила не столько оскорбительность герцогского предположения, сколько типично бурбонская узколобость.

– Я не считаю возможным исполнить вашу просьбу, – сказал его высочество, берясь за звонок.

Хорнблауэр вышел из аудиенц-зала. Щеки у него горели; он прошел мимо придворных и часовых, ничего не видя от ярости. Ему редко случалось так гневаться: склонность смотреть на вопрос с обеих сторон делала его покладистым и отходчивым – слабым, как Хорнблауэр называл это в минуты острого презрения к себе. Он влетел в кабинет, бросился в кресло, через секунду вскочил, прошелся по комнате и опять сел. Доббс и Говард с изумлением глянули на свирепое лицо коммодора и тут же уткнулись в бумаги. Хорнблауэр рывком ослабил галстук, рванул жилет, так что чуть не отлетели пуговицы, и почувствовал, что пар постепенно выходит. Мысли по-прежнему неслись водоворотом, но над их бурлением, словно луч солнца над штормовым морем, проглянула усмешка над собственной яростью. Она ничуть не смягчила его решимости, просто теперь он видел в происходящем забавную сторону. Решение пришло почти мгновенно.

– Пошлите за французами из свиты герцога, – распорядился он. – Шталмейстером, камергером, альмонарием. Полковник Доббс, пожалуйста, будьте готовы писать под мою диктовку.

Озадаченные советники-эмигранты вошли в кабинет с некоторой опаской. Хорнблауэр сидел, вернее, полулежал в кресле.

– Добрый день, господа, – бодро начал он. – Сейчас я буду диктовать письмо премьер-министру, а вас пригласил, чтобы вы послушали. Надеюсь, вам хватит знания английского, чтобы уловить суть. Готовы, полковник?

Досточтимому лорду Ливерпулю

Милорд, я вынужден отправить в Англию Его Королевское Высочество герцога Ангулемского.

– Сударь! – вмешался шталмейстер, но Хорнблауэр нетерпеливо сделал ему знак молчать.

– Будьте добры, полковник, продолжайте.

С сожалением извещаю Вашу милость, что Его Королевское Высочество не выказал готовности к сотрудничеству, которого Британия вправе ожидать от своих союзников.

Шталмейстер, камергер и альмонарий вскочили. У Говарда брови поползли на лоб. Доббс склонился над письмом, так что лица видно не было, но шея у него побагровела и стала одного цвета с мундиром.

– Продолжайте, полковник, будьте любезны.

За несколько дней, в течение которых я имел честь находиться рядом с Его Королевским Высочеством, Его Королевское Высочество не проявил такта и административных способностей, необходимых на столь высоком посту.

– Сударь! – воскликнул альмонарий. – Вы не можете отправить это письмо!

Он заговорил сперва на французском, потом на английском. Шталмейстер и камергер поддержали его на двух языках.

– Не могу? – переспросил Хорнблауэр.

– И вы не можете отослать его королевское высочество в Англию. Не можете! Не можете!

– Не могу? – повторил Хорнблауэр, откидываясь в кресле.

Три француза молчали. Хорнблауэр напомнил им, кому по-настоящему принадлежит власть в Гавре. Она принадлежит человеку, в чьем распоряжении единственная дисциплинированная и надежная армия и без чьего дозволения ни один корабль не войдет в порт и не выйдет из порта. Человеку, которому довольно одного слова, чтобы отдать город на милость Бонапарта.

– Вы же не хотите сказать, что его королевское высочество физически воспротивится моему приказу доставить его на корабль? – с деланой озабоченностью проговорил Хорнблауэр. – Вы когда-нибудь видели, господа, пойманного дезертира? Человек, которого волокут с заломленными назад руками, выглядит прежалко. И мне говорили, это довольно болезненно.

– Но ваше письмо, – начал шталмейстер, – дискредитирует его королевское высочество в глазах всего мира и нанесет тяжелый удар семейству Бурбонов. Престолонаследие может оказаться под угрозой!

– Я знал об этом, когда пригласил вас присутствовать при диктовке.

– Вы не отправите письмо, – произнес шталмейстер, на миг усомнившись в силе его воли.

– Уверяю вас, господа, что отправлю всенепременно.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, и сомнения шталмейстера отпали. Он понял, что Хорнблауэр и впрямь намерен исполнить сказанное.

Шталмейстер откашлялся и, косясь на коллег – одобрят ли, – сделал новый заход:

– Возможно, сударь, произошло какое-то недоразумение. Если его королевское высочество отказал вашему превосходительству в какой-либо просьбе, вероятно, его королевское высочество просто не знал, какое значение ваше превосходительство придает данному вопросу. Если ваше превосходительство позволит нам ходатайствовать перед его королевским высочеством…

Хорнблауэр глядел на Говарда, и умница Говард не подкачал.

– Да, сэр, – сказал он. – Я уверен, его королевское высочество поймет.

Доббс поднял взгляд от письма и поддакнул. Всем пятерым потребовалось несколько минут, чтобы убедить Хорнблауэра не отправлять письмо сразу, – лишь с крайней неохотой тот сдался на уговоры своих офицеров и приближенных герцога. Как только французы вышли, Хорнблауэр откинулся в кресле – теперь уже без всякого притворства. Он был весь наэлектризован и от пережитого напряжения, и от своей дипломатической победы.

– Его королевское высочество образумится, – сказал Доббс.

– Ничуть не сомневаюсь, – рассудительно произнес Говард.

Хорнблауэр подумал о двадцати моряках в трюме «Несравненной», закованных в кандалы, ждущих завтрашней казни.

– И еще, сэр, – сказал Говард. – Я могу отправить к французам парламентеров – верхового офицера под белым флагом и трубача. Они бы передали генералу Кио ваше письмо касательно известий о капитане Буше. Если Кио что-нибудь знает, я уверен, он вам сообщит.

Буш! В волнении последнего часа Хорнблауэр совершенно о нем забыл. Приятное волнение ушло, как вода в песок, и над Хорнблауэром вновь сомкнулось отчаяние. Говард и Доббс заметили эту перемену и – наверное, лучшее свидетельство любви, которую он сумел внушить им за такое короткое время, – предпочли бы коммодорский гнев зрелищу его бессильного горя.

Глава четырнадцатая

Это произошло в тот день, когда вернулись парламентеры, – Хорнблауэр потому и запомнил его на всю жизнь. Любезное письмо Кио не оставляло надежд; изложенные им мрачные подробности были вполне красноречивы. Французы собрали и похоронили ошметки человеческих тел, однако ничего пригодного для опознания не нашли. Буш погиб, разорван на куски взрывом. Хорнблауэр досадовал на себя, что думает о таких частностях, и все равно горевал, что останки Буша разметало по берегу, что у него не будет даже могилы. Если бы Буш мог сам выбирать смерть, он, наверное, предпочел бы погибнуть в море, в разгар сражения, чтобы его похоронили в гамаке, с ядрами в ногах и в голове, накрытого британским флагом, чтобы плачущие матросы сбросили тело в волны с палубы корабля, лежащего в дрейфе под обстененными марселями. Какая горькая ирония, что он отдал жизнь в мелкой стычке на берегу реки, превратился в неопознаваемые клочья мяса…

Однако не все ли равно, как он погиб? Мгновенная смерть – разве это не везенье? И еще обиднее, что Буш встретил ее сейчас, пережив двадцать лет жестокой войны на море, – сейчас, когда войска коалиции подходят к Парижу, Франция слабеет день ото дня, а правительства-союзники обсуждают условия мира. Уцелей Буш в последней вылазке, его бы ждала долгая покойная жизнь на капитанскую пенсию, в окружении любящих сестер. Буш бы радовался – хотя бы потому, что знал: всем разумным людям по душе покой и достаток. От этой мысли Хорнблауэру сделалось еще горше. Он не думал, что может скорбеть о ком-нибудь так, как скорбел о Буше.

Доббс еще расспрашивал парламентера о том, что тот видел в лагере Кио, когда в кабинет вбежал Говард:

– Военный шлюп «Газель» только что вошел в порт, сэр. Он под бурбонским флагом и передал такой сигнал: «У нас на борту герцогиня Ангулемская».

– Герцогиня? – спросил Хорнблауэр, с трудом выкарабкиваясь из летаргии. – Скажите герцогу. Известите Хау, пусть он распорядится насчет салюта. Браун! Браун! Мой парадный мундир и шпагу.

В сыром воздухе уже чувствовалось приближение весны. «Газель» подходила к пристани, над портом гремел салют, как при встрече его королевского высочества. Герцог и свита стояли в почти военном строю; на палубе несколько женщин в плащах ждали, пока установят сходни. Бурбонский этикет, очевидно, не позволял выказывать волнение; мужчины на пристани и женщины на палубе не подавали виду, что радуются встрече. За исключением одной: она стояла у бизань-мачты и махала платком. Приятно было видеть, что хоть кому-то требования этикета не указ; Хорнблауэр решил, что это белошвейка или горничная, заметившая среди морских пехотинцев на берегу своего сердечного дружка.

Герцогиня в сопровождении дам сошла с корабля; герцог сделал предписанное число шагов ей навстречу. Она присела в предписанном реверансе, он поднял ее с предписанной учтивостью, и они предписанным движением соприкоснулись щеками, изображая поцелуй. Теперь Хорнблауэр выступил вперед, чтобы его представили герцогине, и поцеловал ее руку в перчатке.

– Сэр Орацио! Сэр Орацио!

Хорнблауэр распрямился после поклона. На него смотрели голубые бурбонские глаза. Герцогиня – очень красивая дама, лет примерно тридцати, – явно что-то хотела ему сказать. Что-то такое, чего не дозволял этикет. Наконец она повернула голову, взглядом указывая на кого-то у себя за спиной. Там, чуть в стороне от фрейлин, стояла женщина – Хорнблауэр в первый миг ее не узнал. Это была Барбара! Она с улыбкой шагнула вперед. Хорнблауэр ринулся к ней, на ходу вспомнив, что нельзя поворачиваться спиной к особам королевской крови, и тут же решив, что к чертям условности. Через мгновение он уже целовал ее ледяные от морского воздуха губы. В голове вихрем неслись мысли. Хорнблауэр всегда осуждал адмиралов и капитанов, которые брали с собой жен, но то, что Барбара решила приехать, вполне разумно: теперь, когда здесь герцогиня, присутствие губернаторской супруги тоже крайне желательно. Все это он успел подумать в один миг – до того, как нахлынули более человеческие чувства. За спиной предупреждающе кашлянул Хау, и Хорнблауэр торопливо отступил от жены. Экипажи ждали у пристани.

– Вы поедете с их высочествами, сэр, – хрипло прошептал Хау.

Реквизированные в Гавре экипажи не блистали красотой и удобством, но доехать до ратуши вполне годились. Герцог и герцогиня уже сидели; Хорнблауэр помог Барбаре влезть в карету, потом сел рядом с нею, спиной к лошадям. Под стук подков и скрип колес экипажи покатили по Рю-де-Пари.

– Скажите, сэр Орацио, разве не приятная неожиданность? – спросила герцогиня.

– Ваше королевское высочество чересчур добры, – ответил Хорнблауэр.

Герцогиня подалась вперед и положила руку Барбаре на колено:

– У вас удивительно красивая и умная жена, сэр Орацио.

Герцог рядом с ней выпрямился и недовольно прочистил горло: для дочери короля и будущей королевы Франции она вела себя чересчур приветливо.

– Надеюсь, путешествие прошло благополучно? – обратился его высочество к жене.

Озорное любопытство заставило Хорнблауэра подумать: случается ли ему хоть когда-нибудь говорить с нею не так чопорно?

– Мы постараемся как можно скорее предать его забвению, – со смехом ответила герцогиня.

Она была мила, непосредственна, и новое приключение ей явно нравилось. Хорнблауэр разглядывал ее с интересом. Детство герцогини прошло при самом блистательном дворе Европы, отрочество – в заточении у революционеров. Ее отец и мать, король и королева, умерли на гильотине, брат скончался в тюрьме. В семнадцать лет ее обменяли на нескольких пленных генералов и вскоре выдали замуж за двоюродного брата – наследника нищего, но высокомерного претендента. В следующие годы она вместе с ним мыкалась по Европе, пока не осела в Великобритании. Пережитое сделало ее человечной – или сухая чопорность марионеточного двора не сумела убить в ней человеческое? Она – единственный уцелевший ребенок Марии Антуанетты, прославленной очарованием, живостью и неосмотрительностью, – возможно, этим многое объясняется.

Экипаж остановился перед ратушей, пассажиры вылезли; очень неудобно подавать дамам руку, держа под мышкой флотскую треуголку. Сегодня же должен был состояться банкет, однако его назначили на более позднее время, чтобы герцогиня успела получить свои сундуки (которые пока находились в трюме «Газели») и переодеться. Тем временем они с Барбарой уже входили в штабное крыло. Часовые и ординарцы вытянулись во фрунт. Доббс и Говард вытаращили глаза, увидев, что губернатор пропускает в кабинет даму. Оба торопливо вскочили, Хорнблауэр их представил. Они поклонились и шаркнули ногой; разумеется, им не раз доводилось слышать о леди Барбаре Хорнблауэр, сестре герцога Веллингтона.

Хорнблауэр машинально глянул на стол и увидел письмо Кио там, где оставил, уходя: каллиграфический почерк, вычурная подпись с росчерками и завитушками. Оно вновь напомнило, что Буша нет. Эта скорбь была реальной, живой, настоящей; приезд Барбары, такой неожиданный, еще не успел стать для него реальностью. Мозг, не желая осмыслять центральный факт, что Барбара здесь, цеплялся за побочные несущественные детали; мозг требовал порядка в мелочах и не позволял Хорнблауэру отдаться простому семейному счастью, а предпочел углубиться в бытовую сторону жизни флотского офицера, который сошелся в смертельной схватке с Бонапартом, но должен в то же время заботиться о жене. При всей многогранности Хорнблауэра главной его приводной пружиной был воинский долг. Более двадцати лет, всю взрослую жизнь, он жертвовал собой ради службы, так что теперь эта жертва стала привычной и на судьбу он не роптал. За последние несколько месяцев он настолько ушел в борьбу с Бонапартом, что любые помехи его только раздражали.

– Сюда, дорогая, – произнес Хорнблауэр чуть хрипловато – он намеревался прочистить горло, но вовремя себя одернул. Несколько лет назад Барбара легонько поддразнила его за привычку прочищать горло от смущения или неуверенности, так что сделать это сейчас значило уронить себя и перед Барбарой, и перед собой.

Они прошли через маленькую прихожую. Хорнблауэр открыл дверь в спальню, посторонился, пропуская жену, затем вошел следом и закрыл дверь. Барбара стояла посередине, прислонившись спиной к изножью большой кровати, и, чуть приподняв бровь, улыбалась половиной рта. Она начала было расстегивать плащ, но тут же уронила руку, не зная, плакать или смеяться над своим непредсказуемым мужем; однако она была Уэлсли, и гордость не дозволяла ей плакать.

Хорнблауэр шагнул к ней на секунду позже, чем следовало, – Барбара уже успела полностью овладеть собой.

– Дорогая, – сказал он, беря ее холодные руки.

Барбара весело улыбнулась, но ее улыбка могла быть чуточку теплее.

– Ты рад меня видеть? – спросила она шутливо, без видимого оттенка тревоги.

– Конечно. Конечно, дорогая. – Хорнблауэр перебарывал инстинктивное желание замкнуться в себе, пробуждавшееся, когда он шестым чувством угадывал опасность. – Я все еще не могу поверить, что ты здесь, дорогая.

Последняя фраза была сказана от всего сердца, и ему стало немного легче. Он обнял Барбару, они поцеловались. Слезы бежали по ее щекам.

– Каслри[53] перед самым своим отбытием в коалиционный штаб решил отправить герцогиню в Гавр, и тогда я спросила, можно ли мне с нею.

– Я очень этому рад, – сказал Хорнблауэр.

– Каслри называет ее единственным мужчиной в семье Бурбонов.

– Ничуть не удивлюсь, если это и впрямь так.

Они постепенно оттаивали; два гордых человека заново учились идти на жертвы, признавая взаимную нужду друг в друге. Они снова поцеловались, и Хорнблауэр почувствовал, как она отзывается на его ласку. Тут в дверь постучали, и они поспешно отступили на шаг. Вошел Браун с несколькими матросами, тащившими вещи. Геба, негритянка Барбары, остановилась на пороге, не входя в комнату. Барбара подошла к зеркалу и принялась снимать шляпу и плащ.

– Маленький Ричард весел и здоров, – сказала она тоном обычного разговора. – Он безостановочно говорит и по-прежнему копает. Его уголок сада выглядит так, будто там поработала команда барсуков. Вон в том сундуке у меня его рисунки, которые я для тебя сберегла, – хотя нельзя сказать, что он обнаруживает заметное художественное дарование.

– Я бы, скорее, удивился противоположному.

– Полегче с этим саквояжем, – сказал Браун одному из матросов. – Чай не бочку с солониной бросаешь. Куда поставить сундук ее милости, сэр?

– Поставь вон к той стене, Браун, – ответила леди Барбара. – Геба, вот ключи.

Невероятно было сидеть вот так, глядя на Барбару в зеркале, наблюдая, как Геба распаковывает вещи, – здесь, в городе, куда он назначен военным губернатором. Мужской консерватизм мешал просто принять все как есть. За двадцать лет службы он сделался несколько узколобым, привык к мысли, что всему свое время и место.

Геба тихонько взвизгнула и тут же умолкла. Хорнблауэр, обернувшись, поймал быстрый обмен взглядами между Брауном и матросом, – судя по всему, тот, не смущаясь присутствием коммодора, легонько ущипнул Гебу. С матросом Браун разберется – негоже военному губернатору Гавра вмешиваться в такие пустяки. А не успел Браун с матросами уйти, как в дверь вновь постучали: явился шталмейстер сообщить, что по велению его королевского высочества на обеде следует быть при полном параде и напудренным. Хорнблауэр в ярости топнул ногой: он пудрил волосы всего дважды или трижды в жизни и каждый раз чувствовал себя преглупо. Следом пришел Хау, озабоченный теми же вопросами, что и Хорнблауэр, но с несколько иной стороны. На основании чего выписывать довольствие леди Барбаре и ее горничной? Где последняя будет квартироваться? Хорнблауэр выгнал его с приказом самому почитать регламенты и найти формулировки. Барбара, спокойно поправляя перед зеркалом страусиные перья, сказала, что Геба будет спать в гардеробной, которая примыкает к спальне. Затем постучался Доббс: он прочел депеши, доставленные «Газелью», и пришел сказать, что некоторые из них Хорнблауэру надо посмотреть немедленно. Кроме того, кое-какие документы требуют внимания губернатора. Сегодня отплывает пакетбот. Надо подписать очередные приказы. И…

– Хорошо, я иду, – сказал Хорнблауэр. – Извини, дорогая.

– Бони потерпел еще одно поражение! – ликующе объявил Доббс, едва они вышли из комнаты. – Пруссаки взяли Суассон и отрезали два французских корпуса. Но это еще не все!

Они как раз добрались до кабинета, и Доббс протянул Хорнблауэру депешу:

– Лондон наконец пришлет нам людей. Ополченцы готовы ехать на континент добровольцами – теперь, когда война почти что окончена. Мы получим столько батальонов, сколько попросим. Ответ надо отправить с сегодняшним пакетботом, сэр.

Хорнблауэр попытался очистить мысли от пудры, от любострастных наклонностей Гебы и сосредоточиться на грядущем наступлении по долине Сены к Парижу. Что он знает об ополчении? Генерал, которого пришлют с добровольческим войском, будет старше его по званию. Как закон устанавливает субординацию между военным губернатором, назначенным патентной грамотой, и армейскими офицерами? Он должен знать, но формулировки припоминались с трудом. Из прочитанных депеш в голове не осело ровным счетом ничего, так что пришлось читать их второй раз, уже внимательно. Хорнблауэр поборол соблазн сказать Доббсу: «Действуйте по собственному усмотрению» – и, собравшись, начал диктовать. Скоро он был вынужден делать паузы, чтобы Доббс успевал записывать.

Когда с этим было покончено, Хорнблауэр подмахнул десяток документов и вернулся в спальню. Барбара стояла перед зеркалом в белом платье узорного атласа, с перьями на голове, в колье и серьгах. Хорнблауэр замер, и не только от ее величественной красоты. Он внезапно понял, что не может переодеться с помощью Брауна в этой комнате – не может сменить штаны на панталоны с чулками в присутствии Барбары, Гебы и Брауна одновременно. Он извинился, потому что Браун, как всегда шестым чувством угадавший, что Хорнблауэр закончил с работой, стучал в дверь. Они собрали все нужное, ушли в гардеробную – даже там уже пахло женскими духами, – и Хорнблауэр торопливо начал одеваться. Панталоны, чулки, шитая золотом перевязь. Браун со всегдашней своей оборотливостью нашел в городе женщину, которая отлично крахмалит галстуки – так, что складки сохраняют форму, но не заламываются на сгибах. Сейчас он набросил на плечи хозяину халат и принялся взбивать ему волосы гребнем, одновременно посыпая их мукой. Когда Хорнблауэр наконец поднял голову и глянул в зеркало, то исподтишка порадовался. За последние месяцы он отпустил волосы, главным образом потому, что не находил времени стричься, и Браун взбил снежно-белую волну так, что совершенно спрятал залысины. Пудреная прическа отлично шла к обветренному лицу и карим глазам. Правда, щеки были немного запавшие, глаза – немного меланхолические, но лицо совсем не выглядело старым, так что белые волосы создавали яркий контраст, придавая ему моложавый вид и подчеркивая выразительность черт, что, видимо, и было изначальной целью моды на такие прически. Синий с золотом мундир, белый галстук и пудра, лента со звездой – из зеркала на него смотрел очень представительный мужчина. Икры немного слишком худые, лучше бы пополнее – но то был единственный изъян, который Хорнблауэр находил в своей фигуре. Он поправил перевязь и шпагу, сунул под мышку шляпу, взял перчатки и вернулся в спальню, у самой двери вспомнив, что надо постучать.

Барбара уже приготовилась выходить – в белом атласном платье она выглядела величественной, как статуя. И это было не просто избитое сравнение. Хорнблауэр вспомнил виденную где-то статую Дианы – или какой-то другой богини, – у которой край платья был перекинут через левую руку в точности, как у Барбары шлейф. Из-за напудренных волос выражение лица казалось немного холодным – к ее цвету кожи и чертам эта мода не шла. Хорнблауэру вновь вспомнилась Диана.

– Самый красивый мужчина в британском флоте, – сказала Барбара с улыбкой.

Он ответил на комплимент неловким поклоном:

– Как бы я хотел быть достойным моей дамы.

Она взяла его под руку и вновь поглядела в зеркало. Ее перья были выше его головы. Барбара умелым движением раскрыла веер.

– Как, по-твоему, мы выглядим?

– Могу лишь повторить: хотел бы я быть достойным тебя.

Браун и Геба смотрели на хозяев в зеркале, и отражение Барбары им улыбнулось.

– Надо идти, – сказала она, сжимая Хорнблауэру локоть. – Негоже заставлять их высочеств ждать.

Они прошли из одного конца ратуши в другой, через коридоры и комнаты, заполненные людьми в самых разных мундирах: редкий случай, когда не особо примечательное здание служило одновременно дворцом регента, штабом иностранной армии, да и флагманом эскадры, если на то пошло. Все отдавали честь и почтительно сторонились; Хорнблауэр, отвечая на приветствия, живо представлял, каково быть лицом королевской крови. Он видел почти раболепную угодливость, так не похожую на дисциплинированное почтение флотских. Барбара величественно плыла рядом с ним – Хорнблауэр искоса поглядывал на нее и чувствовал, что она сознательно борется с искусственностью своей улыбки.

На него накатило глупое желание: ему хотелось быть простодушным человеком, который в силах порадоваться внезапному приезду жены и способен отдаться чувственной страсти, ни в чем себя не коря. Он знал, что подвержен малейшим влияниям, даже тем, что существуют только в его фантазии, но оттого не менее сильны. Его разум – словно чересчур капризная стрелка компаса, скачущая при каждой перемене курса, скачущая еще сильнее при каждой попытке ее поправить, так что у неопытного рулевого корабль вскоре начинает считать румбы или теряет ветер. Даже понимание того, что во всех сложностях повинен он сам, что чувства Барбары к нему были бы проще, не отражай они его собственную противоречивость, – даже это понимание лишь усугубляло хаос.

Хорнблауэр попытался отбросить меланхолию, уцепиться за какой-нибудь простой и реальный факт, и такой факт возник в сознании с ужасающей ясностью, как лицо человека, при казни которого он однажды присутствовал, – скрытое платком лицо висельника, бьющегося в петле. Он же еще не сказал Барбаре главного!

– Дорогая, ты ведь не знаешь. Буш погиб.

Рука Барбары на его локте дрогнула, но ее лицо оставалось ликом улыбающейся статуи.

– Погиб четыре дня назад, – продолжал Хорнблауэр с безумием человека, которого боги задумали погубить.

Только сумасшедший мог сказать такое женщине, которая входит на монарший прием и уже занесла ногу над порогом, однако Хорнблауэр не понимал, что совершает преступление. И все же в последний миг он осознал – совершенно неожиданно для себя, – что для Барбары это одно из величайших мгновений жизни, что, когда она надевала платье, когда улыбалась ему в зеркале, ее душа пела от предвкушения. По своей тупости он и предположить не мог, что она любит такого рода светские обязанности, что ей приятно войти в блистающий зал под руку с сэром Горацио Хорнблауэром, героем дня. Он ничуть не сомневался, что для нее, как и для него, это всего лишь обременительный долг.

– Их превосходительства губернатор и миледи Барбара Орнблор! – объявил мажордом.

Все лица обратились к ним. В последний миг, перед тем как погрузиться в идиотизм светских обязанностей, Хорнблауэр успел понять, что каким-то образом испортил жене вечер, и его кольнула злость – не на себя, на нее.

Глава пятнадцатая

Прибыли ополченцы, вывалились, все еще зеленые от морской болезни, из тесных транспортных судов. Не сказать, что это был совсем уж уличный сброд в красных мундирах: они умели строиться в линию и в колонну, браво маршировали за полковыми оркестрами, хоть и таращились при этом на незнакомый город. Однако они при каждой возможности напивались до бесчувствия, обижали женщин, тащили все, что плохо лежит, – короче, совершали все преступления, какие возникают из-за отсутствия дисциплины. Офицерам (одним батальоном командовал граф, другим – баронет) не хватало опыта, чтобы держать их в руках. Хорнблауэр, уставший слушать жалобы мэра, порадовался, когда следующие транспорты доставили два обещанных полка добровольческой кавалерии. Теперь он мог отправить свою маленькую армию в наступление на Руан.

Известия доставили, когда Хорнблауэр сидел с Барбарой за завтраком. Барбара в сине-голубом домашнем платье наливала ему кофе из серебряного кофейника, а он клал ей на тарелку яичницу с ветчиной – домашний уют, по-прежнему казавшийся ему нереальным. До завтрака Хорнблауэр три часа провел за работой, и ему было трудно перейти от штабной атмосферы к семейной.

– Спасибо, дорогой, – сказала Барбара, принимая у него тарелку.

В дверь громко постучали.

– Войдите! – крикнул Хорнблауэр.

Вошел Доббс – один из немногих, кому дозволялось беспокоить сэра Горацио, когда тот завтракает с женой.

– Депеши, сэр. Французы ушли.

– Ушли?

– Бегут во все лопатки, сэр. Вчера ночью Кио отступил к Парижу. В Руане не осталось ни одного французского солдата.

В рапорте, которой он протянул Хорнблауэру, повторялось то же самое более официальным языком. Очевидно, Бонапарту для обороны Парижа необходимы все его войска; отозвав Кио, он оставил Нормандию открытой для вторжения.

– Надо выступить вслед за ними, – сказал Хорнблауэр себе, потом – Доббсу: – Скажите Говарду… нет, я пойду сам. Извини меня, дорогая.

– Неужто нет времени допить кофе и доесть завтрак? – строго спросила Барбара.

На лице Хорнблауэра так явственно отразилось внутреннее борение, что она рассмеялась:

– Дрейк успел и закончить игру, и разбить испанцев[54]. Я проходила это в школе.

– Ты совершенно права, дорогая, – сказал Хорнблауэр. – Доббс, я приду через десять минут.

Он принялся за яичницу с ветчиной. Возможно, так даже лучше для дисциплины. Пусть все знают, что героический Хорнблауэр иногда умеет быть мягким и прислушаться к упрекам жены.

– Победа, – произнес он, глядя на Барбару через стол. – Войне конец.

Хорнблауэр понял это сердцем, а не просто подвел итог умозаключениям. Тиран, затопивший весь мир кровью, скоро падет. Барбара встретилась с мужем глазами; чувства были больше любых слов. Война, которая шла с самого их детства, близится к концу, и они с трудом представляли, какой будет жизнь без войны.

– Мир, – проговорила Барбара.

Хорнблауэру сделалось чуточку не по себе – он не мог проанализировать свои чувства, поскольку не знал, от чего отталкиваться. Он поступил на флот мальчишкой и сражался все последующие годы; ему неоткуда было узнать о Хорнблауэре, чисто гипотетическом Хорнблауэре, который вырос бы в мирной стране. Двадцать с лишним лет испытаний, опасностей и тягот сформировали его нынешний характер. Он не родился воином; человек чуткий и одаренный, брошенный случаем на войну, он добился успеха на этом поприще, как добился бы на любом другом, однако за успех пришлось дорого заплатить. Его мнительность, его ранимая гордость, причуды и слабости его натуры – возможно, все это следствие пережитого. Холодность между ним и женой, привычно скрываемая за дружеским тоном (ее не могла устранить даже чувственная страсть, которой они самозабвенно предавались), – в значительной степени следствие его душевных изъянов; вина Барбары тут тоже есть, но куда меньшая.

Хорнблауэр утер рот салфеткой и встал:

– А теперь мне и впрямь пора, дорогая. Извини меня.

– Конечно, ты должен идти, коли того требует долг, – ответила она, поднимая к нему лицо.

Хорнблауэр поцеловал ее, даже в это мгновение продолжая думать, что не следует мужчине на боевой службе брать с собою жену. Это разнеживает, не говоря уже о практических неудобствах вроде того, что случилось позавчера: спешные известия доставили ночью, когда он был с Барбарой в постели, и офицеру пришлось войти в супружескую спальню.

У себя в кабинете он вновь прочел донесения разведчиков. Там сообщалось, что имперские войска обнаружить не удалось и, по заверениям видных граждан Руана, добравшихся до британских аванпостов, в городе нет ни одного французского солдата. Руан практически взят – осталось только вступить в город, и, судя по всему, число подданных Бонапарта, желающих перейти на сторону Бурбонов, стремительно растет. Каждый день в Гавр – по дороге и по реке – прибывало все больше людей, готовых служить герцогу.

– Vive le Roi! – кричали они, приближаясь к часовым. – Да здравствует король!

То был пароль, отличавший роялистов, – ни один бонапартист, ни один якобинец, ни один республиканец не осквернит язык такими словами. А число дезертиров растет день ото дня. Силы Бонапарта утекают, как вода из решета, а заменить выбывших некем – люди бегут от конскрипции кто в леса, кто под защиту англичан. Казалось бы, из них можно составить роялистскую армию, но затея была обречена с самого начала. Эти люди не хотели воевать вообще, а не только за Бонапарта. Войско, которое должен был собрать во Франции герцог Ангулемский, по-прежнему насчитывало менее тысячи человек, и больше половины в нем составляли офицеры-эмигранты, которые прежде служили в армиях коалиционных держав.

Однако Руан следовало занять. Хорнблауэр мог отправить своих ополченцев по размокшим весенним дорогам, а сам вместе с герцогом Ангулемским поехать в карете. Вступить в столицу Нормандии надлежало как можно торжественнее: Руан – не какой-нибудь провинциальный городишко, и за ним – Париж, где с трепетом ловят все последние новости. Хорнблауэру пришла в голову свежая мысль. В Восточной Европе монархи стран коалиции победоносно вступают в захваченные города чуть ли не каждый день. Он может доставить герцога Ангулемского в Руан более впечатляющим образом, а заодно продемонстрировать, как далеко простирается власть Британии над морями, и лишний раз напомнить, что именно британская военно-морская мощь определила исход войны. Ветер был западный; Хорнблауэр не знал точно, когда начнется прилив, но вполне мог подождать.

– Капитан Говард, – сказал он, поднимая глаза от бумаг, – предупредите, чтобы на «Молнии» и «Porta Coeli» были готовы к отплытию. Я доставлю герцога и герцогиню в Руан по реке. И всю их свиту, да. Леди Барбару я тоже возьму. Передайте капитанам, пусть готовятся к встрече и размещению гостей. Отправьте ко мне Хау, мы обсудим детали. Полковник Доббс, хотите совершить небольшую прогулку на яхте?

И впрямь плавание, в которое они пустились на следующее утро, больше всего напоминало катание по реке. «Porta Coeli» заранее отверповали от пристани, и они добрались до нее на шлюпках, так что Фримену оставалось лишь по кивку Хорнблауэра отдать команды к постановке парусов и снятию с якоря. Солнце светило по-весеннему, мелкие речные волны сверкали и приплясывали в его лучах. Мужчины в роскошных мундирах и женщины в ярких платьях стояли на шканцах. По звукам Хорнблауэр догадывался, что под палубой и сейчас кипит напряженная работа – корабль заканчивали готовить к приему высоких гостей, – но здесь, у гакаборта, были только смех и радостные ожидания. А до чего же приятно было вновь стоять на палубе, чувствовать на щеке ветер, видеть в кильватере «Молнию» под косыми парусами, а над головой – флаг Белой эскадры и собственный брейд-вымпел рядом с бело-золотым бурбонским штандартом.

Хорнблауэр встретился с Барбарой глазами и улыбнулся ей; герцог и герцогиня Ангулемские соблаговолили подойти к нему и завязать разговор. Фарватер проходил близко к северному берегу эстуария; миновали Арфлер, обменявшись салютами с батареей. Двигались со скоростью восемь узлов, быстрее, чем если бы ехали в карете; впрочем, Хорнблауэр знал, что дальше река станет извилистой и узкой, так что такую скорость сохранить не удастся. Южный берег надвигался, низкая зеленая равнина различалась все четче, и вот корабль уже вошел в реку, оставив за кормой Кильбеф. Впереди лежал длинный прямой отрезок до Кодбека, на низком левом берегу проплывали средь пастбищ богатые крестьянские усадьбы, правый был высокий и лесистый. Рулевой повернул штурвал, матросы выбрали шкоты, но ветер, дующий вдоль речной долины, по-прежнему был попутный, а приливное течение все так же гнало корабли к Руану. Объявили второй завтрак, и гости толпой хлынули вниз. Дамы взвизгивали, пугаясь крутизны трапа. Часть переборок убрали, чтобы их высочествам было просторнее; Хорнблауэр догадывался, что из-за этого половине команды придется спать на палубе. Герцогские слуги подавали угощенье, им помогали кают-компанейские стюарды. И тем и другим явно было не по себе: слугам – из-за обстановки, стюардам – от сознания, что они прислуживают столь знатным особам. Только приступили к еде, как вошел Фримен и шепотом обратился к Хорнблауэру, сидевшему между герцогиней и одной из фрейлин.

– Показался Кодбек, сэр, – сообщил Фримен. (Хорнблауэр оставил приказ позвать его, когда корабль будет приближаться к городку.)

Извинившись перед герцогиней и отвесив поклон герцогу, Хорнблауэр незаметно выскользнул из каюты. Придворный этикет предусматривал в том числе и путешествие на корабле: флотским офицерам дозволялось входить и выходить без всяких церемоний, если того требует управление судном. Кодбек был виден впереди и быстро приближался, так что нужда в подзорной трубе отпала уже через несколько минут. Разрушения от взрыва, стоившего Бушу жизни, были видны с первого взгляда. От домов остались руины не выше шести-восьми футов, каменная церковь уцелела, но у нее сорвало крышу, на месте выбитых окон зияли дыры. Из воды рядом с изуродованной пристанью торчали почерневшие обломки мачт. Чуть выше на берегу стояла одна-единственная двадцатичетырехфунтовая пушка – все, что осталось от осадной артиллерии Кио. Людей на улицах почти не было; малочисленные прохожие останавливались и смотрели на идущие по реке военные бриги.

– Мрачное зрелище, сэр, – сказал Фримен.

– Да, – ответил Хорнблауэр.

Здесь погиб Буш; Хорнблауэр почтил память друга молчанием. Он уже решил, что после войны поставит над пристанью скромный памятник. Ему хотелось, чтобы город так и остался лежать в развалинах, – то был бы лучший памятник погибшему другу. Развалины – или пирамида из черепов.

– Грота-шкоты! – взревел Фримен. – Кливер-шкоты!

Впереди река поворачивала вправо. Вести большой бриг по узкой реке – не шутка. Туго натянутые паруса взревели, поймав отраженный от холмов ветер. Бриг, скользя по инерции, вошел в поворот. Чем сильнее он поворачивал, тем круче обтягивались паруса, и скоро уже «Porta Coeli» шла в крутой бейдевинд курсом, почти противоположным тому, на котором приближалась к Кодбеку.

На палубе появился Хау:

– Его высочество спрашивает, не можете ли вы сойти в каюту. Он желал бы произнести тост и просит вас присоединиться.

– Иду, – ответил Хорнблауэр.

Он последний раз глянул на исчезающий за поворотом Кодбек и торопливо сошел по трапу. Солнце било в открытые порты, расцвечивая импровизированную гостевую каюту. При появлении Хорнблауэра герцог встал, пригибаясь под низкими палубными бимсами.

– Здоровье его королевского высочества принца-регента! – произнес он, поднимая бокал.

Все выпили и посмотрели на Хорнблауэра, которому полагалось ответить.

– Здоровье его христианнейшего величества! – провозгласил Хорнблауэр и, как только все выпили, вновь поднял бокал. – Здоровье регента его христианнейшего величества в Нормандии, его королевского высочества герцога Ангулемского!

Все выпили под общий одобрительный гул. Было что-то мучительно-странное в том, что они пьют и празднуют, в то время как вокруг рушится империя. «Porta Coeli» шла в самый крутой бейдевинд – Хорнблауэр чувствовал это по ощущению палубы под ногами и по звуку воды за бортом. Еще до того, как спуститься в каюту, он приметил, что дальше река изгибается еще круче к ветру. Фримену нелегко будет войти в следующий поворот. С палубы донеслись новые приказы. Хорнблауэр чувствовал себя на детском празднике, где малыши забавляются, пока взрослые управляют миром. Не в силах больше сдерживать волнение, он поклонился и вышел на палубу.

Все было, как он и предполагал: «Porta Coeli» шла в самый крутой бейдевинд, может быть – даже круче. Паруса трепетали, скорость замедлилась, а до поворота оставалось еще добрых полмили. Фримен глянул на полощущие паруса и покачал головой.

– Вам придется лавировать, мистер Фримен, – сказал Хорнблауэр.

– Есть, сэр.

Матросы у шкотов, понимая сложность маневра, замерли наготове. Секунду Фримен стоял, оценивая расстояние, затем ненадолго наполнил паруса – бриг ускорился, но зато опасно приблизился к берегу. В следующий миг шкоты выбрали, руль положили на борт, и «Porta Coeli» пронеслась несколько ярдов против ветра, потеряв почти весь ход. Тут же шкоты потравили, руль немного повернули на ветер, и бриг стал набирать скорость. Он вновь шел в крутой бейдевинд, заметно приближаясь к подветренному берегу.

– Отлично, – сказал Хорнблауэр.

Он хотел добавить, что следующий раз лучше не тянуть до последнего, но, взглянув, как тщательно Фримен оценивает расстояния, промолчал. Тот явно решил больше не терять скорость. Как только паруса захлопали, он обстенил их и положил руль на борт – на сей раз бриг по инерции вылетел почти на середину реки. За кормой «Молния» повторяла маневр «Porta Coeli». Подветренный берег надвигался – вскоре предстояло повторить маневр. Однако Хорнблауэр с облегчением видел, что поворот уже заметно ближе.

В это самый миг над люком показалась голова герцога, а вслед за ним на палубу высыпали и остальные придворные. Фримен в отчаянии глянул на коммодора. Хорнблауэр мгновенно принял решение и пригвоздил ближайшего придворного – это оказался шталмейстер – таким взглядом, что тот разом оборвал веселую речь, обращенную к своей спутнице.

– Присутствие на палубе его королевского высочества и свиты сейчас неуместно, – громко объявил Хорнблауэр.

Смех и восклицания умолкли, словно их отрезали ножом. Лица придворных вытянулись. Они и впрямь были как дети – избалованные дети, которым не дали позабавиться.

– Управление судном требует слишком много внимания, – продолжал он, чтобы устранить последние сомнения.

Фримен уже отдал команду выбрать шкоты.

– Очень хорошо, сэр Орацио, – сказал герцог. – Идемте, дамы. Идемте, господа.

Он постарался отступить как можно величественнее; впрочем, последнего придворного едва не затоптали бегущие по палубе матросы.

– Руль на ветер! – скомандовал Фримен рулевому и во время передышки, пока они в бейдевинд набирали скорость, повернулся к Хорнблауэру. – Задраить люки, сэр?

Дерзкое предложение сопровождалось широкой ухмылкой.

– Нет, – отрезал Хорнблауэр, решительно не настроенный шутить.

На следующем галсе «Porta Coeli» обогнула излучину. Фримен перебрасопил паруса, и бриг в полный бакштаг заскользил дальше. По одну сторону лежали поросшие лесом холмы, по другую – сочные заливные луга. Хорнблауэр подумал было отправить в каюту мичмана с сообщением, что гости могут на пятнадцать минут выйти проветриться, но тут же решил, что не будет. Пусть остаются внизу, Барбара и все остальные. Он взял подзорную трубу и с трудом взобрался по грот-вантам. С грот-салинга открывался широкий обзор во все стороны. На удивление приятно было сидеть здесь и праздно любоваться видами Франции на манер заезжего иностранца. Крестьяне в полях почти не смотрели на проходящие мимо красавцы-бриги. Война как будто не затронула эти края, нигде не было видно следов опустошения; еще ни одна чужеземная армия не продвинулась в Нормандию дальше Кодбека. Перед следующим поворотом впереди на миг открылся Руан – далекие церковные шпили и колокольни. У Хорнблауэра отчего-то защемило сердце, но тут бриг повернул, и лесистые холмы вновь заслонили город. Хорнблауэр сложил подзорную трубу и спустился на палубу.

– Прилив заканчивается, сэр, – сказал Фримен.

– Да. Будьте любезны встать на якорь за следующим поворотом. Носовой и кормовой якоря. Просигнальте «Молнии», чтобы там сделали так же.

– Есть, сэр.

Куда спокойнее иметь дело с природными явлениями – закатами и приливами, – чем с причудами людей – принцев и жен. Бриг встал на якоря, чтобы переждать отлив и на рассвете двинуться дальше. Хорнблауэр принял все меры предосторожности на случай атаки: приказал натянуть абордажные сетки и спустить на воду две шлюпки, которым предстояло всю ночь обходить бриги на веслах. Однако он не опасался нападения в этих уставших от войны крестьянских краях. Будь поблизости армия, веди Бонапарт бои не к западу от Парижа, а к востоку, дела бы обстояли иначе. Однако помимо Бонапарта и его солдат во Франции не осталось желающих обороняться; страна, апатичная и безвольная, обреченно ждала захватчиков.

Гости на борту продолжали веселиться. Герцог, герцогиня и свита на «Porta Coeli» постоянно обнаруживали, что нужные им слуги или сундуки на «Молнии» и наоборот, так что между бригами то и дело сновали шлюпки. Впрочем, чего еще было ждать от этих людей? Зато они на удивление мало возмущались теснотой, в которой им предстояло спать. Барбара вместе с еще четырьмя дамами безропотно устроилась в капитанской каюте, где и двоим было бы неудобно. Герцогские слуги под руководством ухмыляющихся матросов натянули себе гамаки, и никто из них не высказал и слова жалобы: уроки двадцатилетних скитаний по Европе не прошли даром. Едва ли кто-нибудь заснул, но в приятном волнении перед завтрашним днем они не сомкнули бы глаз и на пуховых постелях во дворце.

Хорнблауэр велел повесить себе гамак на палубе и час или два пытался уснуть (последний раз он спал в гамаке, когда «Лидия» чинилась у острова Койба), затем бросил эти тщетные попытки и остался лежать, глядя в ночное небо. Раза два налетал дождь, и тогда ему приходилось укрываться с головою куском парусины, зато, бодрствуя, он знал, что по-прежнему дует вест, как обычно и бывает здесь в это время года. Если бы ветер переменился или утих, бриги пришлось бы буксировать в Руан шлюпками. С зарею и ветер, и дождь усилились, а еще через два часа начался прилив, и Хорнблауэр приказал поднять якорь.

За первым же поворотом показались церковные шпили Руана; после второго – между городом и бригом осталась лишь узкая полоска земли, хотя, чтобы дотуда добраться, предстояло миновать длинную и очень красивую излучину. Еще до полудня «Porta Coeli» обогнула последний поворот, и впереди открылся весь город: остров с мостами, множество суденышек у пирсов, здание торговых рядов за пристанью и устремленные ввысь готические башни, видевшие казнь Жанны д’Арк. Прилив уже заканчивался, и постановка на якорь оказалась делом непростым. Хорнблауэр воспользовался тем, что здесь река немного поворачивала, обстенил паруса и бросил якорь с кормы – в двух кабельтовых дальше от города, чем сделал бы это в иных обстоятельствах. Он разглядывал набережную в подзорную трубу – не едут ли встречающие. Рядом стоял герцог, досадуя на промедление.

– Спустите шлюпку, пожалуйста, мистер Фримен, – сказал Хорнблауэр наконец. – Позовите моего рулевого!

На пристани уже собрался народ: все глазели на британские корабли, на флаг Белой эскадры и бурбонские лилии, которых в Руане не видели два десятилетия. Браун подвел шлюпку к пристани сразу за мостом, и Хорнблауэр на глазах у зевак поднялся по ступеням – толпа была вялая, тихая, совсем не похожая на обычную французскую толпу – и, увидев человека в форме таможенного сержанта, обратился к нему:

– Я желаю видеть мэра.

– Да, сударь, – почтительно ответил таможенник.

– Подайте мне экипаж, – сказал Хорнблауэр.

Таможенник растерянно огляделся, но тут голоса из толпы начали подавать советы, и скоро к пристани подъехала дребезжащая извозчичья коляска. Хорнблауэр уселся, и они покатили по тряской мостовой. Мэр, узнав о приезде британского офицера, торопливо вышел к дверям ратуши.

– Почему его королевское высочество не встречают? – резко спросил Хорнблауэр. – Где салют? Почему не звонят колокола?

– Сударь… ваше превосходительство… – Мэр не знал, что означают парадный мундир и звезда, поэтому предпочел не рисковать. – Нас не предупредили… мы не были уверены…

– Вы видели королевский штандарт. Вы знали, что его королевское высочество направляется сюда из Гавра.

– Да, слухи такие были, – нехотя признал мэр. – Но…

Мэр хотел сказать, что рассчитывал совсем на другое. Он надеялся, что герцог вступит в город с большим войском и мэрии не придется устраивать торжественную встречу, свидетельствуя таким образом свою верность Бурбонам, – а именно этого добивался от него британец.

– Его королевское высочество, – продолжал Хорнблауэр, – очень раздосадован. Если вы хотите сохранить его благоволение и благоволение короля, который прибудет следом, вам следует немедленно загладить промах. Депутация – вы, советники, префект и супрефект, если они еще здесь, все заметные граждане города – должна быть на пристани через два часа и приветствовать герцога, когда он сойдет с корабля.

– Сударь…

– Запишите, кто придет. И кто уклонился. Звонить в колокола можно уже сейчас.

Мэр умоляюще заглядывал ему в глаза. Он по-прежнему страшился Бонапарта, по-прежнему трепетал, что тот вернется и снимет с него голову. Хорнблауэр прекрасно понимал, что, если власти Руана устроят герцогу торжественную встречу, они трижды подумают, прежде чем сдать город Бонапарту, даже если военная удача вновь тому улыбнется. Он хотел отрезать им путь к отступлению и таким образом заполучить союзников.

– Двух часов вполне довольно, чтобы собрать депутацию, украсить улицы и подготовить резиденцию для его королевского высочества и свиты.

– Сударь, вы не понимаете, что это значит, – запротестовал мэр.

– Это значит, что вы либо заслужите расположение короля, либо нет. Выбор целиком за вами.

Хорнблауэр делал вид, будто не понимает, что есть и другой выбор, кроме как рисковать своей шеей.

– Разумный человек, – с нажимом произнес он, – не колебался бы и минуты.

Мэр колебался так долго, что Хорнблауэр уже готов был скрепя сердце пустить в ход угрозы. Он мог пригрозить жестокой расправой завтра, когда подойдет армия. И даже действеннее: пообещать, что разнесет город из корабельных пушек прямо сейчас. Однако приводить угрозы в исполнение ему хотелось меньше всего. Он желал создать видимость, будто народ, измученный тиранией, восторженно встречает своих правителей, и обстрел Руана никак бы с этим не вязался.

– Время не терпит, – сказал он, глядя на часы.

– Хорошо. – Мэр принял наконец решение, которое могло стоить ему жизни. – Я все сделаю. Что ваше превосходительство посоветует?

На обсуждение деталей ушло всего несколько минут: о том, как встречать монархов, Хорнблауэр за последнее время много узнал от Хау. Затем он откланялся, проехал в коляске мимо безмолвных толп и спустился в шлюпку, где ждал встревоженный его долгим отсутствием Браун. Едва успели оттолкнуться от берега, как Браун навострил уши. Звонили колокола – сперва в одной церкви, затем к ней присоединилась вторая. На палубе «Porta Coeli» герцог выслушал рассказ Хорнблауэра. Город готовился к встрече.

Когда они высадились на пристани, там уже ждали кареты с лошадьми и обещанная депутация. В окнах плескали белые флаги. И еще вдоль улиц стояли толпы – молчаливые, оглушенные свалившимся на город несчастьем. Однако это значило, что Руан покорился. Следующие дни проходили мирно, на приемах в честь герцога все старательно изображали веселье, и Хорнблауэр с Барбарой каждый вечер ложились в постель вымотанные.

Хорнблауэр повернул голову на подушке: он наконец понял, что в дверь уже некоторое время громко стучат.

– Войдите! – рявкнул он и, все еще не до конца проснувшись, потянулся раздвинуть полог. Барбара рядом заворочалась.

Это был Доббс, в домашних туфлях, без сюртука, со спущенными подтяжками и всклокоченной головой. В одной руке он держал свечу, в другой – депешу.

– Бони отрекся! – крикнул Доббс с порога. – Блюхер в Париже!

Итак, это свершилось. Победа. Конец двадцатилетней войны. Хорнблауэр сел и заморгал.

– Надо немедленно сообщить герцогу, – сказал он, все еще пытаясь собраться с мыслями. – Король по-прежнему в Англии? Что говорится в депеше?

Он в ночной рубашке спрыгнул с кровати. Барбара села, волосы у нее были встрепанные со сна.

– Хорошо, Доббс. Я выйду через пять минут. Пошлите кого-нибудь разбудить герцога. Пусть предупредят о моем приходе.

Доббс вышел. Хорнблауэр начал надевать штаны и, прыгая на одной ноге, взглянул на Барбару.

– Мир, – сказал он. – Война окончена.

Даже когда его будили среди ночи, Хорнблауэр одевался быстро – он вообще все делал стремительно – и успел комком затолкать в штаны длинную ночную рубаху, прежде чем Барбара ответила.

– Мы знали, что это случится, – проговорила она чуть ворчливо. Из-за последних событий ей почти не удавалось выспаться.

– И все равно герцогу надо сообщить немедленно. – Хорнблауэр сунул ноги в башмаки. – Думаю, на рассвете он тронется к Парижу.

– На рассвете? Который час?

– Шесть склянок, думаю. Три часа.

Барбара со стоном рухнула на подушку.

Хорнблауэр надел мундир и наклонился ее поцеловать. Она ответила, но без теплоты, словно по обязанности.

Герцог заставил его прождать в гостиной бывшей резиденции префекта целых пятнадцать минут, затем, в окружении советников, выслушал новость, с августейшим стоицизмом не выказав никаких чувств.

– Что с узурпатором? – был первый вопрос герцога.

– Его судьба отчасти решена, ваше королевское высочество. Он получит небольшое владение на правах суверена. – Произнося эти слова, Хорнблауэр сам ощутил их нелепость.

– А его величество, мой дядя?

– В депешах об этом ничего не сказано, ваше королевское высочество. Без сомнения, его величество сейчас должен выехать во Францию. Возможно, он уже в пути.

– В таком случае нам надлежит встречать его в Тюильри.

Глава шестнадцатая

Хорнблауэр сидел в гостиной парижского отеля «Мерис» и перечитывал доставленный вчера хрустящий пергаментный документ. Выражения, как и общий смысл, были чрезвычайно лестными – для тех, кого вообще такое заботит.

Сознавая, что величие и спокойствие Британской империи зиждется главным образом на познаниях и опыте в морском деле, МЫ тех почитаем достойными высочайших почестей, кто по НАШЕМУ велению служит укреплению НАШЕГО морского господства, и посему намерены даровать звание пэра НАШЕМУ верному и возлюбленному сэру Горацио Хорнблауэру, кавалеру досточтимого ордена Бани. Сей, происходя из древнего кентского рода и от юности обучаясь морской службе, чрез собственные таланты достиг в НАШЕМ флоте высоких чинов, а равно и славы во многих важных поручениях, каковые исполнил с отменной доблестью и успехом. В последних великих войнах, многие годы бушевавших на просторах Европы, войнах, исполненных военных походов и сражений, едва ли были значительные действия, в коих он не принял бы существенного участия, преодолевая все трудности и опасности благодаря всегдашнему своему отличному усердию и неизменной удаче.

Посему МЫ почли нужным пожаловать еще более высоким титулом НАШЕГО подданного, столь беззаветно служащего НАМ и Отечеству, как в ознаменование его собственных заслуг, так и в назидание другим, стремящимся к воинской добродетели.

Итак, теперь он пэр Англии, барон Соединенного Королевства, лорд Хорнблауэр из Смолбриджа в графстве Кент. История знает лишь два или три примера, когда флотский офицер становился пэром, еще не став адмиралом. Лорд Хорнблауэр Смолбриджский, – разумеется, он решил сохранить в титуле собственную фамилию. Пусть она немного нелепа, но он к ней привязался и не променяет ее на что-нибудь почти анонимное: лорд Смолбридж или тому подобное. Пэлью теперь лорд Эксмут. Что ж, это годится Пэлью, но не годится ему. Его шурин, поднявшись на следующую ступень, вернулся к фамильному имени, став из лорда Морнингтона маркизом Уэлсли. Другой шурин не смог последовать его примеру, так как фамилия Уэлсли была уже занята, и стал лордом Веллингтоном, чтобы сохранить похожее звучание. Теперь он герцог, куда выше простого барона, и тем не менее они все трое – пэры. Лорды, наследственные законодатели. Маленький Ричард теперь – досточтимый Ричард Хорнблауэр, а по смерти отца станет лордом Хорнблауэром. Забавные формальности связаны с титулами. Взять, например, Барбару: как дочь графа (значение имел только титул отца, а не то, что один ее брат герцог, другой – маркиз), она стояла выше супруги рыцаря и до вчерашнего дня звалась леди Барбара Хорнблауэр. Теперь, когда ее муж – пэр, она – леди Хорнблауэр. Лорд и леди Хорнблауэр. Звучит неплохо. Это высокая честь, венец его профессиональной карьеры. А если совсем честно – глупейший вздор. Мантия и корона. Хорнблауэр, пораженный внезапной мыслью, резко выпрямился на стуле. Нелепое карточное предсказание о золотой короне сбылось. Удивительно смелая догадка со стороны Фримена – сам Хорнблауэр тогда и думать не мог, что сделается пэром. Однако в остальном Фримен попал пальцем в небо. Он пообещал опасность и белокурую женщину. С завершением войны все опасности остались позади, и в его жизни нет белокурых женщин, если не считать белокурой Барбары с ее голубыми глазами и светло-русыми волосами.

Он с досадой встал и, наверное, заходил бы по комнате, но тут из спальни вышла Барбара, одетая для приема в посольстве. Прием устраивался в честь Бурбонов, и дамы обязаны были явиться в белом, даже если оно им не к лицу: быть может, идя на такую жертву, женщина лучше всего свидетельствует свою верность восстановленной династии. Хорнблауэр взял шляпу и плащ, готовый ее сопровождать. Ему подумалось, что он делает это сороковой раз за последние сорок дней.

– Мы не пробудем у Артура долго, – сказала Барбара.

Она имела в виду своего брата, герцога Веллингтона, который недавно совершил внезапную метаморфозу: из командующего войсками, воюющими с Францией, – в посла его британского величества при французском дворе.

Хорнблауэр глянул удивленно.

– Нам надо будет поехать к Полиньякам, – объяснила Барбара, – на встречу с мсье принцем.

– Хорошо, дорогая, – ответил Хорнблауэр. Он был уверен, что вполне успешно скрывает свое недовольство.

Мсье принц – принц Конде, представитель младшей ветви Бурбонов. Хорнблауэр постепенно осваивался с мудреным устройством французского общества – устройством, целиком перенесенным в этот век из прошлого, – и про себя гадал, неужто никто, кроме него, не видит, какой это нелепый анахронизм? Мсье принц. Мсье герцог – герцог де Бурбон, кажется. Мсье – просто мсье, без добавлений – граф д’Артуа, брат и наследник короля. А вот монсеньор – герцог Ангулемский, сын мсье; и если его отец переживет своего брата, он станет дофином. Самое слово «дофин» архаичное, попахивающее Средними веками. А главные отличительные качества будущего дофина – упрямая твердолобость и пронзительный смех, напоминающий куриное квохтанье.

– В британское посольство, Браун, – сказал Хорнблауэр.

– Да, милорд.

За те сутки, что Хорнблауэр носил новый титул, Браун ни разу не сбился. Его хозяин, наверное, отдал бы все, чтобы тот машинально произнес «есть, сэр», однако Браун был выше таких оплошностей. Удивительно, что он решил остаться слугой, хотя мог бы преуспеть в чем-нибудь ином.

– Ты меня совершенно не слушаешь, – сказала Барбара.

– Извини, дорогая, – ответил Хорнблауэр, поскольку отпираться не было смысла.

– Это действительно очень важно, – продолжала она. – Артур едет в Вену представлять нас на конгрессе. Каслри вынужден вернуться в Англию и заняться парламентом.

– Артур оставляет посольство? – спросил Хорнблауэр, чтобы поддержать светский разговор.

Карета громыхала по мостовой; в свете редких фонарей за окнами мелькали мундиры разных стран и родов войск – бурление парижской жизни первых послевоенных недель.

– Конечно. Это куда важнее. В Вену съедутся все представители всех королевских дворов.

– Да, понимаю.

Конгресс будет вершить судьбы мира.

– Вот что я собиралась тебе рассказать. Артуру необходимо быть с дамой – там, разумеется, будут беспрестанные балы и приемы, – и он приглашает меня.

– Боже! – Светский разговор внезапно привел на край пропасти.

– Ведь правда замечательно? – спросила Барбара.

Хорнблауэр чуть не ответил: «Да, дорогая», но тут его душа взбунтовалась. Он уже и так терпит ради жены бесчисленные муки, а эта пытка станет еще более изощренной и долгой. Барбара будет хозяйкой салона, спутницей самого влиятельного депутата на важнейшем конгрессе мира. Хорнблауэр уже знал, что для дипломатии намек, брошенный в гостиной, порой важнее заявления кабинета министров. Гостиная Барбары станет средоточием интриг. Она будет хозяйкой дома, Веллингтон – хозяином, а он сам – кем будет он? Еще более лишним человеком, чем сейчас. Хорнблауэр представил себе трехмесячную череду приемов, театров и балов, себя за пределами внутреннего круга – и даже за пределами внешнего. Никто не доверит ему министерских секретов, а мелких светских и политических дрязг он будет сторониться сам. Рыба, выброшенная на песок, – неплохое сравнение для флотского офицера в венских салонах.

– Ты не отвечаешь мне? – спросила Барбара.

– Будь я проклят, если туда поеду! – ответил Хорнблауэр. Удивительно, что, при всем своем такте, при всей интуиции, в редких спорах с женой он пускал в ход кузнечный молот, когда хватило бы мухобойки.

– Ты не поедешь, дорогой?

На протяжении одной короткой фразы тон Барбары переменился от расстроенного в начале до враждебного в конце.

– Нет! – взревел Хорнблауэр.

Он так долго сдерживал в себе пар, что теперь взорвался.

– Ты лишишь меня главного события в моей жизни? – проговорила Барбара ледяным тоном.

Хорнблауэр силился побороть свои чувства. Уступить было бы легко – очень легко. Но он не уступит. Это просто не в его силах. И все же Барбара права: поехать с братом на конгресс, решать вместе с ним судьбы Европы – замечательно. С другой стороны, Хорнблауэр не имел ни малейшего желания вливаться в клан Уэлсли, а уж тем более – на правах самого малозначительного члена. Он слишком долго был капитаном корабля. Ему не по душе политика, даже политика европейского масштаба. Он не хочет целовать руки венгерским графиням и болтать о пустяках с русскими великими князьями. Это было занятно в прошлом, когда от умения вести себя в обществе зависела его профессиональная репутация, и тогда он справлялся. Но поддерживать образ светского льва без всякой конкретной цели – нет уж, увольте.

Ссоры в экипажах обычно достигают пика к концу поездки. Карета остановилась, и слуги в ливреях Веллингтона открыли дверь раньше, чем Хорнблауэр успел объясниться или принести извинения. Входя в посольство, он искоса смотрел на жену: ее щеки раскраснелись, глаза опасно блестели. Такой она и оставалась до конца приема. Всякий раз, отыскивая ее глазами, Хорнблауэр видел, что Барбара весело болтает или смеется, обмахиваясь веером. Неужели она флиртует? Красные мундиры и синие, зеленые и черные – она постоянно была в центре восторженного кружка. С каждым взглядом Хорнблауэр все больше раздражался.

Однако он поборол досаду и решил загладить свою вину.

– Тебе лучше поехать в Вену, дорогая, – сказал он, когда они, выйдя из посольства, вновь сели в карету. – Ты нужна Артуру, и это твой долг.

– А ты? – Барбара по-прежнему говорила немного холодно.

– Я тебе не понадоблюсь, да и делать мне там нечего. Я поеду в Смолбридж.

– Ты очень добр, – сказала Барбара. Зависимость от мужа больно ранила ее гордость. Просить дозволения – неприятно, выпросить его – ужасно.

Они уже подъехали к особняку Полиньяков.

– Милорд и миледи Хорнблауэр! – громогласно провозгласил дворецкий.

Они засвидетельствовали свое почтение принцу, обменялись приветствиями с хозяином и хозяйкой дома. Что это?.. Нет, не может быть!.. Голова у Хорнблауэра пошла кругом. Сердце бешено колотилось, в ушах стучало, как когда он боролся за жизнь с течением Луары. Все исчезло в тумане, осталось лишь одно лицо. От дальней стены зала на него, неловко улыбаясь, смотрела Мари. Мари! Хорнблауэр провел рукой по лицу, принуждая себя думать ясно, словно в пылу изнурительного сражения. Мари! Всего за несколько месяцев до женитьбы на Барбаре он сказал Мари, что любит ее, и не сильно покривил душой. А когда она сказала, что любит его, он почувствовал на своем лице ее слезы. Мари, нежная, верная, искренняя. Мари, которую он предал, женившись на Барбаре.

Он сделал над собой усилие, подошел, поцеловал ей руку. Она улыбалась по-прежнему скованно. Такой же она была, когда… когда он злоупотребил ее чувствами, словно эгоистичный ребенок, вымогающий последнее у безотказной матери. Хватит ли ему духу вновь посмотреть ей в глаза? И все же он посмотрел. Они глядели друг на друга с притворной веселостью; Мари была в платье из золотой парчи, и Хорнблауэр чувствовал идущее от нее живое тепло. Он попытался мысленно уцепиться за Барбару, как потерпевший крушение – за обломок мачты среди бушующих волн. Барбара – стройная и элегантная, Мари – мягкая и округлая. Барбара – в белом, которое ее портит. Мари – в парче. У Барбары глаза голубые, ясные, у Мари – карие, нежные. У Барбары волосы светло-русые, у Мари – золотисто-каштановые. Нет, не годится думать о Барбаре, когда смотришь на Мари.

А вот и граф, с чудаковатой мягкостью ждет, когда Хорнблауэр его заметит, – добрейший человек в мире. Все его сыновья погибли за Францию; однажды он сказал гостю-англичанину, которого прятал от французских жандармов, что относится к нему как к сыну. Хорнблауэр горячо стиснул ему руку. Наступил тягостный миг. До чего же неловко знакомить своих жену и любовницу!

– Леди Хорнблауэр – госпожа виконтесса де Грасай. Барбара, дорогая, это господин граф де Грасай.

Оценивают ли они друг друга, словно дуэлянты перед поединком, эти две женщины – та, которую он публично избрал, и та, которую тайно назвал своей?

– Господин граф и его невестка помогли мне бежать из Франции, – лихорадочно выпалил Хорнблауэр. – Они прятали меня, пока полиция не прекратила поиски.

– Помню. – Барбара заговорила на своем ужасающем школьном французском. – Я безгранично признательна вам за то, что вы сделали для моего мужа.

Вновь тягостная неловкость. И Мари, и граф смотрели удивленно: по рассказам Хорнблауэра, они представляли его жену совершенно другой. Им неоткуда было знать, что Мария умерла и Хорнблауэр женился на Барбаре, во всем отличной от своей предшественницы.

– Мы бы охотно сделали это еще раз, мадам, – сказал граф. – По счастью, такой надобности больше не возникнет.

– А лейтенант Буш? – спросила Мари. – Надеюсь, он здоров?

– Он погиб, мадам. В последний месяц войны. Он был уже капитаном.

– Ой!

Глупо было упоминать, что Буш стал капитаном. В случае любого другого человека – не было бы. Всякий флотский офицер так алчет повышения, что о случайном знакомом и впрямь можно сказать: «Да, он погиб, зато перед смертью успел стать капитаном». Но не о Буше.

– Очень сожалею, – сказал граф. Он замялся, прежде чем заговорить вновь. Сейчас, когда они вынырнули из кошмара войны, о старых друзьях спрашивали осторожно, боясь услышать скорбный ответ. – А Браун? Силач Браун? Он-то жив?

– Жив и здоров, господин граф. Сейчас он мой камердинер.

– Мы читали о вашем побеге, – сказала Мари.

– Как всегда, пополам с бонапартистской ложью, – добавил граф. – Вы захватили корабль… простите, забыл название.

– «Аэндорскую волшебницу», сударь.

Было это нестерпимо больно или нестерпимо приятно? В голове теснились воспоминания: о замке де Грасай, о путешествии по Луаре, о победоносном возвращении в Англию, о Буше… И мучительно-сладостные воспоминания о Мари… Хорнблауэр заглянул ей в глаза – в них была бесконечная доброта. О боже! Он чувствовал, что не выдержит.

– Но мы позабыли о том, что должны были сделать в первую очередь, – сказал граф. – Мы не поздравили вас с признанием ваших заслуг перед отечеством. Теперь вы пэр Англии, а я знаю, как много это значит. Мои самые искренние поздравления, милорд. Ничто… ничто не обрадовало бы меня больше.

– И меня, – подхватила Мари.

– Спасибо, спасибо. – Хорнблауэр неловко поклонился.

Для него самого гордость и любовь на лице графа были ценнее любых наград.

Он внезапно понял, что Барбара потеряла нить разговора, и быстро перевел ей сказанное. Она закивала и заулыбалась графу. Однако лучше бы уж Барбара силилась разбирать их французскую речь; начав переводить, он только усугубил языковой барьер – взял на себя роль переводчика между женой и друзьями и тем отодвинул ее от них.

– Вам нравится во Франции, мадам? – спросила Мари.

– Да, очень, спасибо, – ответила Барбара.

У Хорнблауэра осталось впечатление, что женщины друг другу не понравились. Разговор сделался официальным и неловким. Хорнблауэр не позволял себе думать, что это из-за Барбары, но от подсознательного ощущения было не отделаться. Ему хотелось свободно поболтать с графом и Мари, а в присутствии Барбары это почему-то было невозможно. Когда подошла хозяйка и стало ясно, что пора расходиться, он даже почувствовал некоторое облегчение. Они обменялись адресами и условились друг друга навестить, если будет время до отъезда Барбары в Вену. В глазах Мари, когда Хорнблауэр поклонился ей на прощанье, мелькнула такая печаль, что у него оборвалось сердце.

В карете, по пути в отель, Хорнблауэр внезапно порадовался, что посоветовал Барбаре ехать в Вену одной прежде, чем увидел де Грасаев. Что в этом хорошего, он понять не мог, но почему-то мысль его согревала.

Он сидел в халате и разговаривал с Барбарой, пока Геба готовила хозяйку ко сну, снимала с нее бальное платье, расчесывала и заплетала волосы.

– Когда ты рассказала мне о просьбе Артура, я не сразу понял, как это важно. Я очень за тебя рад. Ты будешь первой дамой Англии. И вполне заслуженно.

– Ты точно не хочешь поехать со мной? – спросила Барбара.

– Думаю, тебе будет без меня лучше, – ответил Хорнблауэр вполне искренне. Он непременно испортит ей настроение, если ему придется выносить бесконечную череду балов и балетов.

– А ты? Тебе будет хорошо в Смолбридже?

– Настолько хорошо, насколько может быть без тебя. – Хорнблауэр вновь не кривил душой.

До сих пор они еще ни словом не упомянули де Грасаев. Барбара была начисто лишена вульгарной привычки, так раздражавшей его в Марии, – обсуждать только что встреченных людей. Они уже лежали в постели, держась за руки, когда Барбара заговорила о графе и Мари – внезапно, без всяких предварительных заходов.

– Твои друзья де Грасаи очень милы, – заметила она.

– Правда они такие, как я о них рассказывал? – Хорнблауэр мысленно порадовался, что, описывая Барбаре свои приключения, не обошел молчанием этот эпизод, хотя, разумеется, сообщил не все – далеко не все. Чуть неловко он добавил: – Граф – один из приятнейших и добрейших людей в мире.

– Она красавица, – продолжала Барбара – ему не удалось сбить ее с мысли. – Глаза, кожа, волосы. У кареглазых рыжеватых женщин так часто бывает плохой цвет лица.

– Она совершенство, – ответил Хорнблауэр, чувствуя, что безопасней всего будет согласиться.

– Почему она снова не вышла замуж? – спросила Барбара. – Ты говорил, она вдовеет давно?

– С Асперна, – сказал он. – Это тысяча восемьсот девятый. Один сын графа погиб при Аустерлице, другой – умер в Испании, ее муж Марсель – под Асперном.

– Почти шесть лет.

Хорнблауэр попытался объяснить, что сама Мари – даже не дворянка, что ее состояние в случае повторного брака вернется де Грасаям и что при такой уединенной жизни ей просто негде встретить будущего мужа.

– Теперь они с графом будут вращаться в высшем свете, – задумчиво проговорила Барбара и чуть позже добавила вне всякой связи: – Рот у нее крупноват.

Позже, под тихое дыхание спящей Барбары, Хорнблауэр задумался о ее словах. Мысль о новом браке Мари была ему почему-то неприятна. Какая глупость! Скорее всего, они вообще больше не увидятся. Он может до отъезда в Англию нанести де Грасаям визит, но на этом все и завершится. Впереди у него Смолбридж, собственный дом, маленький Ричард, английские слуги. Будущее обещает быть скучным, зато счастливым. Барбара уезжает в Вену не до конца дней. Вместе с женой и сыном он заживет разумной, полезной и упорядоченной жизнью. С таким благим решением уже можно было закрыть глаза и уснуть.

Глава семнадцатая

Два месяца спустя Хорнблауэр ехал в почтовой коляске к Неверу и замку де Грасай. Венский конгресс по-прежнему заседал – или отплясывал. Кто-то недавно отпустил шутку, что конгресс танцует, но не движется с места. Маленький Ричард теперь первую половину дня проводил в классной комнате, и деятельному человеку в Смолбридже оставалось только изводиться одиночеством. Соблазн подполз к Хорнблауэру, как наемный убийца. Шесть недель бесцельного хождения по дому вогнали его в тоску; шесть недель английских зимних дождей, шесть недель в обществе дворецкого, экономки и гувернантки, от которых нигде не спрятаться, шесть недель безрадостных верховых прогулок и обедов у соседей-помещиков. На корабле он был одинок, но все время занят, а это совсем не то, что одиночество при отсутствии дел. Даже светская жизнь в Париже меньше его терзала.

Он поймал себя на том, что говорит с Брауном, по любому поводу вспоминает эпизоды прошедших лет службы, – а это уже никуда не годилось. Ему следовало подумать о своем достоинстве: неприлично сильному человеку страдать от безделья. А Браун с жаром поддерживал разговоры о Франции, о замке де Грасай и путешествии по Луаре, – возможно, вина Брауна, что мысли Хорнблауэра постоянно обращались в ту сторону. Как беглец он обрел там дом, дружбу, любовь. Хорнблауэр думал о графе – может быть, причина в больной совести, но, так или иначе, он в первую очередь думал о графе, не о Мари, – о его учтивости, доброте и приятном обхождении. Быть может, после смерти Буша граф для него – самый дорогой человек в мире. Душевная связь, которую Хорнблауэр ощутил годы назад, не исчезла. Не исключено, что под безбурным течением мыслей о графе стремительным потоком проносились воспоминания о Мари, но Хорнблауэр этого не знал. Знал он только, что беспокойство и нежелание сидеть на месте внезапно сделались невыносимы. В кармане лежало письмо от графа, пришедшее несколько дней назад, – тот уведомлял, что вместе с невесткой возвращается в Грасай и по-прежнему зовет у них погостить. Хорнблауэр еще раз перечел письмо, затем крикнул Брауну складывать одежду и запрягать лошадей.

Две ночи назад они спали в Монтагри на постоялом дворе «Сирена», вчера заночевали на почтовой станции в Бриаре, а теперь ехали над Луарой, которая серым океаном колыхалась справа от дороги, широкая и пустынная, за полосою голых затопленных ив. Ливень стучал по кожаному верху коляски так громко, что трудно было разговаривать. Хорнблауэр велел Брауну пересесть к нему под крышу; несчастный форейтор на левой лошади низко надвинул шляпу и поднял воротник. Браун сидел, сложив руки на груди, – образцовый слуга, который молчит, пока к нему не обратятся, но готов вежливо поддержать разговор, если хозяину придет охота поболтать. Благодаря его заботам и расторопности Хорнблауэр не испытывал в путешествии и малейших неудобств. Впрочем, это и не требовало особых хлопот: английскому милорду во Франции старались угодить все. Даже станционный смотритель, узнав, кто перед ним, отбросил чиновничью заносчивость и сделался крайне предупредителен.

Внезапно Браун сел прямее и глянул в окно кареты, за стену дождя.

– Бек д’Алье. – Он заговорил первым, что было не в его правилах.

Хорнблауэр тоже видел место, где серый Алье впадает в серую Луару. Удивительно, что рулевой капитанской шлюпки прекрасно говорит по-французски. В те месяцы, когда они трое, вместе с Бушем, прятались в доме у графа, Браун, живший вместе со слугами – и служанками, – определенно не терял времени даром. Хорнблауэр чувствовал, что Браун взволнован не меньше его самого, и не мог понять почему. У Брауна нет никаких причин всем сердцем стремиться в Грасай.

– Помнишь эти места? – спросил Хорнблауэр.

– Так точно, милорд, помню.

Именно по Луаре они совершили свой исторический побег – долгое, странное, счастливое путешествие к Нанту, к Англии, к славе. От слияния рек до Грасая – всего несколько миль. Браун нетерпеливо подался вперед. А вот и они, серые перечницы башен, едва различимые за дождем на фоне серого неба, и темное пятнышко флага. Граф там. И Мари. Форейтор подстегнул усталых лошадок, замок впереди рос, невероятный миг приближался с каждой минутой. Всю дорогу из Смолбриджа Хорнблауэр не верил, что они едут в Грасай. Он казался себе ребенком, требующим луну с неба, такой желанной и недостижимой представлялась цель. И вот они здесь, останавливаются перед воротами, слуга распахивает тяжелые створки, коляска въезжает во двор. Вот старый дворецкий Феликс бежит их встречать, за спиной у него, на кухне, служанки, и среди них – толстая кухарка Жанна. А вот на каменных ступенях, укрытых от дождя выступающей крышей, граф и Мари. Дом. Родной дом.

Хорнблауэр неловко выбрался из коляски. Он поцеловал руку Мари, обнял графа и приложился щекой к его щеке, словно ничего не может быть естественнее.

Граф похлопал его по плечу:

– С приездом. С приездом.

Ни одно удовольствие в мире не сравнится с чувством, что тебя ждали и тебе рады. Вот и такая знакомая гостиная с золочеными стульями времен Людовика XVI. Старческое лицо графа собралось приветливыми морщинками, Мари улыбается. Этот мужчина однажды разбил ей сердце, и она готова к тому, что он сделает это снова, знает, что так будет, – потому что любит его. Хорнблауэр видел только ее улыбку, теплую и… материнскую. В этой улыбке была печальная гордость матери, которая видит, что сын вырос и скоро ее покинет. Впрочем, впечатление мелькнуло и тут же исчезло – чувства, захлестнувшие Хорнблауэра, лишили его всегдашней проницательности. Он хотел прижать Мари к себе, ощутить ее цветущее тело в кольце своих рук, забыть в ее объятиях все тревоги, разочарования и сомнения, как эгоистично забыл их четыре года назад.

– Куда более радостное прибытие, чем в прошлый раз, милорд.

Прошлый раз Хорнблауэр попал сюда беглецом, с раненым Бушем на руках, спасаясь от французских жандармов.

– О да, – ответил он и тут сообразил, как церемонно граф к нему обратился. – Обязательно ли мне быть «милордом» для вас, сударь? Мне кажется…

Все трое разом улыбнулись.

– Если позволите, я буду называть вас «Орацио», – сказал граф. – Для меня это будет большая честь.

Хорнблауэр взглянул на Мари.

– Орацио, – произнесла та. – Орацио.

Так она называла его, тихим срывающимся голосом, у себя в спальне. От этих звуков Хорнблауэра вновь захлестнуло желание. Его переполняла любовь – та любовь, на какую он был способен. Он еще не понимал, что дурно было приезжать сюда и снова мучить Мари. Все мысли заглушила страсть – и тут можно привести единственное оправдание: он по глупому самоуничижению не думал, что женщина способна полюбить его так сильно.

Вошел Феликс с вином.

– За ваше счастливое возвращение, Орацио, – сказал граф, поднимая бокал.

Эти простые слова вызвали в памяти Хорнблауэра целую процессию возвращений – они выступали чередой, словно призраки в «Макбете». Жизнь моряка состоит из разлук и встреч. Возвращение к Марии, которая теперь лежит в могиле. К Барбаре. А сейчас – к Мари. Нехорошо думать о Барбаре, когда он с Мари; он думал о Мари, когда был с Барбарой.

– Надеюсь, Браун хорошо устроился? – спросил Хорнблауэр Феликса. Долг хозяина – позаботиться о слуге, однако вопрос имел и другую цель – переменить направление своих мыслей.

– О да, милорд. Браун устроился превосходно.

Феликс говорил без всякого выражения – не чересчур ли подчеркнуто? Не было ли здесь тонкого намека на что-то, что Хорнблауэр должен знать, но не знает? Странно. Однако, когда Хорнблауэр пошел к себе в комнату переодеваться к обеду, его ждал Браун – все тот же образцовый слуга. Вещи были распакованы, черный фрак – последний лондонский фасон! – рубашка и галстук лежали на туалетном столе. В камине весело потрескивал огонь.

– Ты рад вновь здесь оказаться, Браун?

– О да, милорд, чрезвычайно рад.

Браун – настоящий полиглот: он бегло говорит на языке слуг, на языке нижней палубы, на языке деревенских улиц и городских закоулков, а в придачу еще и на французском. Очень досадно, что он их никогда не путает, думал Хорнблауэр, завязывая галстук.

По пути к лестнице Хорнблауэр встретил Мари. Оба на миг замерли как в столбняке, словно никак не ждали здесь друг друга увидеть. Затем Хорнблауэр поклонился и подал руку, Мари сделала реверанс и взяла его под локоть. Ее пальцы дрожали, а от их прикосновения его бросило в жар, словно они проходили рядом с отрытой печью.

– Милая! Любовь моя! – прошептал Хорнблауэр, совершенно теряя голову.

Мари продолжала спускаться по ступеням, однако ее рука задрожала сильнее.

Обед получился превосходный: кухарка Жанна превзошла самое себя, а граф был в ударе и то шутил, то беседовал на серьезные темы, выказывая в одном случае остроумие, в другом – глубокую осведомленность. Поговорили о решениях правительства, обсудили Венский конгресс, который все никак не закончится, и мельком обменялись мыслями по поводу Бонапарта на острове Эльба.

– До нашего отъезда из Парижа там обсуждали, что такое соседство чересчур опасно, – заметил граф. – Предлагали перевести его в более спокойное место – в этой связи упоминался ваш остров Святой Елены.

– Возможно, так было бы лучше, – согласился Хорнблауэр.

– Пока этот человек плетет интриги, Европа не перестанет бурлить, – сказала Мари. – Почему этому не положат конец?

– Царь был его другом, и царь сентиментален, – пожал плечами граф. – К тому же австрийский император – его тесть.

– И они потакают своим чувствам в ущерб Франции… в ущерб всему миру? – горько проговорила Мари.

Женщины почти всегда ненавидят врагов своей страны сильнее, чем мужчины.

– Я не думаю, что Бонапарт сейчас и вправду опасен, – примиряюще сказал Хорнблауэр.

Прихлебывая послеобеденный кофе, граф мечтательно взглянул на ломберный столик:

– Вы не разучились играть в вист, Орацио? Теперь нас только трое, но мы можем сыграть с болваном. Пусть эта мысль покажется еретической, но игра с болваном представляется мне более научной.

Никто не упомянул, что прежде с ними играл Буш, но все о нем думали. Подсняли, перетасовали, раздали. В мысли графа о большей научности игры с болваном и впрямь был некоторый резон; по крайней мере, в ней можно точнее просчитать вероятности. Граф играл, как всегда, талантливо, Мари – с прежним умением, Хорнблауэр старался выказать всегдашнюю математическую точность. И все же что-то было не так. Вист с болваном всегда немного выбивает из колеи, хотя бы из-за необходимости пересаживаться. У Хорнблауэра не получалось с головой уйти в игру, он постоянно чувствовал присутствие Мари, то рядом, то напротив, и дважды допустил мелкие ошибки. Когда закончился второй роббер, Мари положила руки на колени:

– Я на сегодняшний вечер наигралась. Уверена, Орацио играет в пикет ничуть не хуже, чем в вист. Если позволите, я уйду спать, а вы развлекайтесь вдвоем.

Граф с обычной своей предупредительной учтивостью тут же встал и спросил, хорошо ли она себя чувствует. Мари заверила, что чувствует себя превосходно, только устала, и граф проводил ее до двери, как провожал бы королеву.

– Доброй ночи, Орацио, – сказала Мари.

– Доброй ночи, мадам, – ответил Хорнблауэр, стоя у карточного стола.

Один взгляд, длившийся от силы десятую долю секунды, сказал им друг о друге все.

– Надеюсь, Мари не ошиблась в своем предположении, – проговорил граф, возвращаясь. – Не имея возможности играть в вист, мы с ней постоянно играем в пикет. Однако почему я решил, что вы непременно захотите играть? Как невежливо с моей стороны! Прошу вас…

Хорнблауэр поспешил заверить, что сыграет с огромным удовольствием.

– Прекрасно, – произнес граф, длинными белыми пальцами тасуя колоду. – Я очень счастливый человек.

Счастье и впрямь улыбалось ему в тот вечер, по крайней мере – картежное. Он играл, по обыкновению, рискованно, и всякий раз ему фантастически везло с прикупом. Если у Хорнблауэра оказывалась квинта из старших карт, граф перебивал ее семеркой из младших, кварта валетов спасла его, когда у Хорнблауэра были три туза, три короля и три дамы, и дважды карт-бланш[55] выручал его, когда у противника собиралась отличная комбинация. Если Хорнблауэру приходили сильные карты, графу везло; когда слабые – граф разносил его в пух и прах. После третьей партии Хорнблауэр беспомощно глянул на хозяина дома.

– Боюсь, вам не очень интересно играть, – сокрушенно произнес граф. – Я дурно поступаю с гостем.

– Мне куда приятнее проигрывать в этом доме, чем выигрывать в любом другом.

Граф польщенно улыбнулся.

– Это чрезмерный комплимент, – сказал он. – Могу ответить лишь, что, когда вы в этом доме, мне безразлично, выигрывать или проигрывать. Надеюсь, вы пробудете у нас долго?

– Как и судьба Европы, это зависит от Венского конгресса.

– Вы знаете, что мой дом – ваш, – пылко продолжал граф. – И я, и Мари просим вас считать его своим.

– Вы очень добры, сударь. Можно мне позвонить, чтобы принесли свечу?

– Позвольте мне. – Граф торопливо встал и дернул сонетку. – Надеюсь, вы не слишком устали с дороги? Феликс, милорд удаляется в спальню.

Хорнблауэр поднялся по старым дубовым ступеням, мимо стен, обшитых резными деревянными панелями, сзади на подагрических ногах ковылял Феликс со свечой. Браун клевал носом в гостиной небольшой анфилады комнат, и Хорнблауэр сразу отправил его спать. Боковая дверь вела в коридор, куда выходили комнаты Мари в башне – как хорошо Хорнблауэр их помнил! Поколения Ладонов, графов де Грасай, плели в замке интриги; быть может, короли и принцы проскальзывали через эту дверь к дамам сердца.

Мари ждала, истомленная желанием, истомленная любовью, нежная, сладостная. Хорнблауэр приник к ней, чувствуя, что погружается в покой и блаженство, безбрежные, как залитое солнцем море. Его голова лежала на ее груди, аромат кожи разом умиротворял и пьянил. Мари плакала от счастья, хотя и знала, что ей принадлежит лишь половина его сердца. Да, он жесток, он бездумно эгоистичен, но этот худощавый мужчина, которого она сжимала в объятиях, был для нее важнее всего в мире. Чудовищно, что он вернулся и затребовал ее назад. Она знала, что новые страдания будут горше прежних, и все же понимала, что он таков. Таким она его любит. Время летит стремительно: у нее есть лишь эти светлые мгновения, а за ними – целая беспросветная жизнь. Так надо спешить! Она притянула его к себе, рыдая от счастья, умоляя время остановиться. И оно остановилось. Время застыло, а мир вихрем проносился вокруг нее.

Глава восемнадцатая

– Можно с вами поговорить, милорд? – спросил Браун.

Он только что поставил рядом с кроватью завтрак на подносе и отодвинул полог. За окном блестела под весенним солнцем Луара. Браун почтительно дождался, когда Хорнблауэр выпьет первую чашку кофе, и лишь потом задал вопрос.

– В чем дело? – Хорнблауэр заморгал со сна.

Браун вел себя как-то необычно: предупредительная осанка камердинера сменилась прежней дисциплинированной выправкой – так настоящий матрос держит голову и плечи, когда его приговаривают к порке или хвалят за отвагу в бою.

– В чем дело? – повторил Хорнблауэр. Его уже разобрало любопытство.

Дикое подозрение, что Браун хочет заговорить об их близости с Мари, мелькнуло и тут же исчезло – такое было попросту невозможно. И все же Браун вел себя странно; можно было подумать даже, что он робеет.

– Дело в том, сэр… простите, милорд… – За все время, что Хорнблауэр носил титул, Браун ошибся впервые. – Я не знаю, понравится ли вашей милости… Я не беру на себя смелость, сэр… милорд.

– Выкладывай! – резко перебил Хорнблауэр. – И можешь называть меня «сэр», если тебе так проще.

– В общем, так, милорд. Я хочу жениться.

– Боже! – Хорнблауэр всегда считал Брауна сердцеедом и подумать не мог, что тот вздумает связать себя узами брака. – И кто же счастливица? – поспешил он задать наиболее уместный вопрос.

– Аннета, милорд, дочь Жанны и Бертрана. А счастливец – я, милорд.

– Дочь Жанны? Ах да, хорошенькая брюнетка.

Хорнблауэр не видел никаких препятствий к браку здоровяка-англичанина и бойкой француженки. Браун будет хорошим мужем – во всяком случае, лучше многих. Его избраннице, безусловно, повезло.

– Ты разумный человек, Браун. Тебе незачем спрашивать об этом меня. Я уверен, что ты сделал правильный выбор, так что от всей души желаю тебе счастья.

– Спасибо, милорд.

– А если Аннета стряпает так же хорошо, как ее мать, – задумчиво продолжал Хорнблауэр, – то ты и впрямь счастливец.

– Это еще одно, о чем я хотел поговорить с вами, милорд. Она хоть и молода, но готовит – лучше некуда. Сама Жанна так говорит, а уж если она…

– То можно не сомневаться, – кивнул Хорнблауэр.

– Я подумал, милорд, не беря на себя смелость предполагать, что, если ваша милость решит оставить меня при себе, вы могли бы взять Аннету кухаркой.

– Силы небесные! – выговорил Хорнблауэр.

Только представить, что он до конца дней будет есть такие обеды, как у Жанны! В Смолбридже готовили почти хорошо, но уж очень однообразно и просто. Английское поместье и французская кухня – интригующий контраст. И уж точно с Аннетой в роли кухарки Смолбридж станет куда привлекательней… О чем он думает? Куда подевались все прежние сомнения? Не он ли говорил себе, что останется с Мари? И вот теперь ему рисуется Аннета во главе смолбриджской кухни.

– Конечно, я не могу принять такого решения сам, – произнес Хорнблауэр, чтобы выгадать время. – Ты же понимаешь, Браун, надо посоветоваться с ее милостью. У тебя есть какие-нибудь другие варианты?

– О да, лишь бы они устроили вашу милость. Я сберег все призовые деньги и подумывал открыть небольшую гостиницу.

– Где?

– Наверное, в Лондоне, милорд. А может, в Париже. Или в Риме. Мы это обсуждали с Феликсом, Бертраном и Аннетой.

– Боже! – повторил Хорнблауэр. Ничего подобного ему в голову не приходило, и все же… – Я уверен, Браун, у тебя все получится.

– Спасибо, милорд.

– Сдается, ты завоевал ее сердце скоропалительно. Так ли это?

– Не совсем так, милорд. Когда мы были тут прошлый раз, у нас с Аннетой… ну, вы понимаете, милорд.

– Теперь понимаю.

Невероятно. Браун, бросивший буксирный конец на «Плутон» и одним ударом утихомиривший полковника Кайяра, преспокойно рассуждает о том, как откроет гостиницу в Риме. Впрочем, это не более фантастично, чем его собственные мысли о возможности забыть Англию и сделаться французским помещиком. А ведь он предавался таким раздумьям не далее как нынешней ночью: за пять дней его любовь к Мари стала только сильнее, даже после того, как первое желание было утолено, и Хорнблауэру хватало ума понять, как много это значит.

– Как скоро вы собираетесь пожениться, Браун?

– Так скоро, как дозволяют законы этой страны, милорд.

– Я понятия не имею, сколько это, – сказал Хорнблауэр.

– Я сейчас выясняю, милорд. Нужен ли я вам сейчас?

– Нет. Я сейчас же встаю – не могу лежать в постели после того, как услышал такую новость. Я подыщу тебе хороший свадебный подарок.

– Спасибо, милорд. Я принесу вам горячую воду.

Мари ждала в будуаре. Она поцеловала его, провела пальцами по гладковыбритым щекам, и они, обнявшись, подошли к окну башни: Мари хотела показать, что на яблонях в саду распустились первые цветы. Хорошо любить и быть любимым весной в цветущем краю. Хорнблауэр взял ее руки в свои и перецеловал каждый пальчик. День ото дня он все больше восхищался Мари, ее добротой и жертвенной любовью. Смесь уважения и любви пьянила Хорнблауэра, как самое крепкое вино: он готов был упасть перед нею на колени, словно перед святой. Мари чувствовала его растущую страсть, как чувствовала все, что с ним происходит.

– Орацио, – сказала она. Почему его нелепое имя в ее неверном произношении всякий раз действовало на него с такой силой?

Он припал к Мари, и она прижала его к себе, не думая о будущем. Впереди у нее – горечь и одиночество, но сейчас она ему нужна.

Чуть позже, когда они лежали рядом, улыбаясь друг другу, Хорнблауэр спросил:

– Ты слышала о Брауне?

– Он женится на Аннете. Я очень за нее рада.

– Для тебя это не новость?

– Я узнала раньше Брауна. – Мари заулыбалась, так что на щеках у нее появились ямочки, а в глазах сверкнул озорной блеск. Она была невероятно желанна.

– Из них получится прекрасная пара, – сказал Хорнблауэр.

– Ее сундук с бельем уже готов, и Бертран дает за ней приданое.

Они спустились в гостиную сообщить графу новость, которую тот принял с большой радостью.

– Гражданскую церемонию я могу совершить сам. Вы же помните, Орацио, что я – здешний мэр? Благодаря трудолюбию моего адъюнкта это почти что синекура, но я могу воспользоваться своей властью, когда заблагорассудится.

На счастье (по крайней мере, в рассуждении сроков), Браун, за которым тут же послали, оказался сиротой и старшим в семье, так что не нуждался в родительском разрешении, требуемом по французским законам. А король Людовик XVIII хоть и объявил, что вновь сделает венчание обязательным, пока не издал соответствующего закона. Впрочем, молодые все равно хотели еще и венчаться. Разрешение было дано со всеми принятыми в таких случаях оговорками: что Аннета не оставит попыток обратить мужа к истинной вере и что дети будут воспитываться в католичестве. Браун, когда ему это объяснили, только кивнул: видимо, конфессиональные вопросы не слишком его занимали.

Смолбриджцы и без того были шокированы, что хозяйка привезла с собой горничную-негритянку, и осуждали дикарский обычай господ ежедневно принимать ванну; что они скажут о кухарке-папистке и целом папистском семействе, Хорнблауэр не брался вообразить. Ну вот, он вновь думает о Смолбридже – двойная жизнь в самом прямом смысле слова. Хорнблауэр беспокойно глянул на графа – человека, чей кров оскверняет. Трудно было думать о своей любви к Мари как о низости или преступлении. Мари ни в чем не виновата. А он сам? Можно ли раскаиваться в том, чему не мог противостоять? Был ли он виновен, когда Луара кружила его и тащила на дно меньше чем в миле отсюда? Хорнблауэр перевел взгляд на Мари, и в нем вновь всколыхнулось желание. Он вздрогнул, поняв, что граф к нему обращается:

– Орацио, будем ли мы танцевать на свадьбе?

Праздник закатили на славу – к большому удивлению Хорнблауэра, имевшего самые смутные и превратные представления о том, как старорежимные французские сеньоры обходились со своими крестьянами. На заднем дворе выставили огромные бочки вина, собрали целый оркестр скрипачей и музыкантов с инструментами наподобие шотландских волынок – их пронзительные звуки резали Хорнблауэру слух. Граф повел в танце толстуху Жанну, отец невесты – Мари. Пили, ели, отпускали скабрезные шутки и произносили напыщенные тосты. Жители Грасая на удивление терпимо отнеслись к тому, что местная девушка выходит за английского протестанта, – крестьяне хлопали Брауна по спине, их жены с радостным визгом целовали его в обветренные щеки. Впрочем, Браун был здесь всеобщим любимцем, да и плясал едва ли не лучше всех.

Хорнблауэр, неспособный отличить одну ноту от другой, вынужден был напряженно прислушиваться к ритму и следить, что делают другие танцоры, но даже он откалывал неуклюжие коленца в паре с краснощекими селянками. То он сидел, отяжелев от обжорства, за составленными из досок столами, то скакал по двору за руки с двумя аппетитными красотками и хохотал до упаду. Изредка, когда удавалось по привычке взглянуть на себя со стороны, Хорнблауэр дивился, что может так веселиться. Мари улыбалась ему из-под ресниц.

Невероятно усталый и невероятно счастливый, он развалился в гостиной, неизящно вытянув ноги, а Феликс, вновь преобразившийся в образцового дворецкого, наливал им с графом вина.

– Ходят чудны́е слухи, – сказал граф. Он сидел в кресле очень прямо, как всегда щеголеватый и по виду ничуть не усталый. – Я не хотел омрачать праздник такими разговорами, но говорят, что Бонапарт бежал с Эльбы и высадился во Франции.

– И впрямь чуднó, – лениво согласился Хорнблауэр; отяжелевший мозг отказывался принимать новость. – И зачем ему это?

– Он вновь объявил себя императором, – произнес граф без тени улыбки.

– Меньше года прошло с тех пор, как народ от него отвернулся.

– Верно. Быть может, Бонапарт разрешит за нас затруднение, которое мы обсуждали несколько дней назад. Теперь король вынужден будет схватить его и расстрелять, чтобы положить конец интригам и беспорядкам.

– Истинная правда.

– И все же, пусть это желание нелепо, я предпочел бы услышать о смерти Бонапарта тогда же, когда услышал о его высадке.

Лицо графа было мрачно, и Хорнблауэру сделалось не по себе. Он доверял интуиции и опыту собеседника, поэтому немного собрался с мыслями и спросил:

– Чего вы опасаетесь, сударь?

– Я опасаюсь, что он добьется каких-нибудь неожиданных успехов. Вы знаете, какой властью обладает его имя, а король – король и королевские советники – после реставрации не проявили всей возможной умеренности.

Вошла Мари, улыбающаяся, счастливая. Мужчины встали, а когда сели обратно, граф не стал возобновлять прерванный разговор. В следующие дни на Хорнблауэра временами накатывали опасения, хотя новые вести лишь подтверждали первую, ничего к ней не добавляя. На его счастье легла тень, однако оно было так велико, что такое крохотное пятнышко не могло омрачить безбрежную радость. Чудесные весенние дни, прогулки в саду под цветущими деревьями и вдоль бурной от паводка Луары, катание на лошадях (почему он раньше не знал, что ездить верхом так приятно?), даже два или три обязательных визита в Невер на официальные церемонии – каждое мгновение было прекрасно. Их не мог отравить страх перед Бонапартом – или даже перед письмом из Вены. Внешне Барбаре не на что было жаловаться: она поехала в Вену, а ее муж тем временем решил навестить старых друзей. Однако Барбара обо всем догадается. Может быть, ничего не скажет, но догадается точно.

Порой Хорнблауэр завидовал безоблачному счастью Брауна, тому, что тот может открыто выказывать свою любовь. Им с Мари приходилось таиться, к тому же его совесть по отношению к графу была не совсем чиста. И все же он был счастлив – счастлив как никогда в своей беспокойной жизни. Исчезло мучительное самокопание, он не сомневался в себе, не сомневался в Мари, и это было настолько внове, что все страхи отступили на второй план. Он будет жить сегодняшним днем; и если бы его счастью недоставало остроты, этой остротой стало бы сознание, что впереди опасность, а он о ней пока не думает. Укоры совести и неопределенность будущего лишь теснее привязывали его к Мари – не потому, что он хотел забыться в ее объятиях, а потому, что надо было спешить.

То была любовь беспримесная, самозабвенная, восторг того, что любишь, изумление, что любят тебя. Она наконец пришла к нему, после стольких лет. Можно цинично сказать, что Хорнблауэр просто очередной раз желал недосягаемого, однако в данном случае он сам этого не осознавал. В те дни ему часто вспоминались слова англиканского молитвенника: «Чье служение есть совершенная свобода». Таким было его служение Мари.

Паводок на Луаре еще продолжался; порог, на котором Хорнблауэр едва не утонул – и который привел его к встрече с Мари, – был сейчас грохочущим склоном зеленой воды в обрамлении белой пены. Хорнблауэр слышал его рокот, лежа в объятиях Мари у нее в башне, а на прогулках вдоль Луары смотрел на порог без дрожи или волнения. Все было позади. Рассудок говорил, что он – тот же человек, что взял на абордаж «Кастилию» и смотрел в глаза взбешенному Эль-Супремо, человек, стоявший под обстрелом в заливе Росас, на залитой кровью палубе. И все же ему казалось, будто все это происходило с кем-то другим. Теперь он – праздный обыватель, и порог на Луаре – просто стремительно бегущая вода, а не место, где он чуть не погиб.

Когда граф явился с хорошими известиями, Хорнблауэру показалось, что иначе и быть не могло.

– Граф д’Артуа разбил Бонапарта в битве на юге. Бонапарт бежит, и скоро его схватят. Известие доставили из Парижа.

Все как и должно быть: война окончена.

– Думаю, сегодня надо устроить праздничный костер, – сказал граф.

Костер зажгли, и возле него пили за здоровье короля.

Однако на следующее же утро Браун, подавая Хорнблауэру завтрак в постель, объявил, что граф просит разрешения побеседовать с ним как можно скорее. Не успел Браун договорить, как вошел граф, непричесанный и в халате.

– Извините за вторжение, – даже в такую минуту он не позабыл о хороших манерах, – но я не мог ждать. Дурные известия. Хуже некуда.

Хорнблауэр мог только смотреть и ждать, покуда граф собирался с силами, чтобы сообщить новость.

– Бонапарт в Париже. Король бежал, и Бонапарт вновь император. Вся Франция ему покорилась.

– А проигранное сражение?

– Слухи… ложь… все ложь. Бонапарт вновь император.

Он не сразу осознал, что это означает. Будет война – в этом Хорнблауэр не сомневался. Как бы ни повели себя другие великие державы, Англия не смирится с присутствием коварного и могущественного врага по другую сторону пролива. Англия и Франция вновь вцепятся друг другу в глотки. Война началась двадцать два года назад – может пройти еще столько же, прежде чем Бонапарта низложат окончательно. Еще двадцать два года нескончаемой бойни.

– Как это случилось? – спросил Хорнблауэр. Он не столько хотел знать ответ, сколько выгадывал время.

Граф безнадежно развел руками:

– Обошлось без единого выстрела. Армия просто перешла на его сторону. Ней, Лабедуайер, Сульт – все предали короля. За две недели Бонапарт дошел от Средиземноморского побережья до Парижа – это скорость кареты шестерней.

– Однако народ его не хочет, мы это знаем.

– Желание народа – ничто против армии, – ответил граф. – Уже известен первый декрет узурпатора. Призыв конскриптов пятнадцатого и шестнадцатого годов. Королевская гвардия упраздняется, вновь создается императорская. Бонапарт готов завтра же воевать с Европой.

Хорнблауэр смутно представил себя на палубе корабля: одиночество, бремя ответственности, опасность со всех сторон. Даже думать об этом было тоскливо.

В дверь постучали, вошла Мари, в пеньюаре, с рассыпанными по плечам волосами.

– Вы слышали новость, дорогая? – спросил граф, не сказав ни слова о ее виде или ее появлении.

– Да, – ответила Мари. – Мы в опасности.

Новость была так ужасна, что Хорнблауэр еще не успел подумать о последствиях для себя лично. Как британского офицера – его схватят и заключат в тюрьму. Более того, Бонапарт собирался расстрелять его по обвинению в пиратстве, а значит, исполнит это сейчас – у тиранов долгая память. А граф? А Мари?

– Бонапарт знает, что вы помогли мне бежать. Он вас не простит.

– Если меня схватят, то расстреляют. – Граф не упомянул Мари, но глянул в ее сторону. Все знали, что Бонапарт не щадит и женщин.

– Мы должны бежать, – сказал Хорнблауэр. – Бонапарт едва ли успел восстановить свою власть по всей стране. На быстрых лошадях мы доскачем до побережья…

Он уже собрался сбросить одеяло, но в последний миг вспомнил, что здесь Мари.

– Я оденусь за десять минут, – сказала она.

Как только дверь за ней и графом закрылась, Хорнблауэр вскочил и заорал: «Браун!» Превращение из сибарита в человека действий заняло лишь несколько мгновений. Срывая с себя ночную рубашку, Хорнблауэр уже мысленно видел перед собой карту Франции, дороги и порты. До Ла-Рошели можно добраться через горы за два дня. Он натянул штаны. Граф – заметное лицо, никто не посмеет схватить такого человека и его спутников без прямых указаний из Парижа; если держаться уверенно и дерзко, можно проскочить. В потайном отделении саквояжа лежали двести наполеондоров. У графа, вероятно, денег больше. На взятки хватит. Они наймут рыбачье суденышко, чтобы добраться до Англии. Или угонят, если потребуется.

Стыдно британскому лорду и коммодору бежать без оглядки при первых известиях о Бонапарте, но его главный долг – сберечь свою жизнь для службы отечеству. В душе нарастала злость на человека, ввергающего его – и весь мир – в пучину войны, однако злость эта была пока ближе к сожалению, чем к бешенству. И одновременно тупая покорность судьбе уступала место неуверенной пока мысли: а правильно ли просто бежать? Сейчас он во Франции, в самом сердце вражеской страны. Нельзя ли нанести ощутимый удар здесь? Натягивая сапоги, Хорнблауэр спросил Брауна:

– Как насчет твоей жены?

– Я надеюсь, что ей можно будет поехать с нами, милорд.

Если оставить Аннету здесь, Браун не увидит ее до конца войны, а если Браун не последует за хозяином, его бросят в тюрьму.

– Она умеет ездить верхом?

– Сумеет, милорд.

– Тогда скажи ей, пусть собирается. Мы возьмем только то, что влезет в седельные сумы. Она сможет прислуживать госпоже виконтессе.

– Спасибо, милорд.

Двести наполеондоров – немалый вес, но их взять необходимо. Хорнблауэр, стуча сапогами, сбежал по лестнице. Мари уже ждала; на ней была черная амазонка и маленькая кокетливая треуголка. Хорнблауэр придирчиво ее оглядел: ничего, что бы привлекало внимание, просто молодая дама, одетая скромно и по моде.

– Взять ли нам кого-нибудь из слуг? – спросила она.

– Лучше не надо, они все слишком старые. Граф, вы, я, Браун и Аннета. Нам понадобятся пять лошадей.

– Так я и думала, – ответила Мари. В минуту опасности она соображала на удивление ясно.

– Мы можем перебраться через реку по мосту в Невере, а оттуда ехать к Буржу и Ла-Рошели. Из Вандеи нам будет выйти легче всего.

– И наверное, лучше выбрать рыбачью деревушку, а не большой порт, – заметила Мари.

– Да, скорее всего. Решим ближе к побережью.

– Хорошо.

Даже когда она давала совет, Мари понимала, что командовать должен один.

– Вы взяли свои ценности?

– Да, мои бриллианты – в седельной сумке.

Покуда они говорили, подошел граф, в сапогах и при шпорах. В руке у него был кожаный мешочек, который звякнул, когда граф положил его на стол.

– Двести наполеондоров.

– У меня столько же, – сказал Хорнблауэр. – Более чем достаточно.

Подошел Феликс с седельными сумами графа и сообщил, что лошади готовы. Браун и Аннета ждали во дворе.

– Идемте, – сказал Хорнблауэр.

Прощание было горьким. Женщины плакали, хорошенькое личико Аннеты распухло от слез. Мужчины, впрочем, молчали со стоицизмом вышколенных господских слуг.

Граф протянул Феликсу руку:

– Прощай, друг мой.

Оба они были старики и понимали, что могут больше не свидеться.

Проехали по дороге к реке; словно в насмешку, стоял чудесный весенний день, с яблонь на всадников дождем летели белые лепестки, Луара весело искрилась под солнцем. За первым поворотом показались шпили Невера, за следующим – дворец Гонзага. Хорнблауэр скользнул по нему взглядом, заморгал и посмотрел снова. Мари ехала рядом с ним, граф – сразу за ней, и он повернулся к ним, ища подтверждения увиденному.

– Белый флаг, – сказала Мари.

– Мне тоже так кажется, – удивленно проговорил Хорнблауэр.

– Мое зрение так слабо, что я не вижу никакого флага, – посетовал граф.

Хорнблауэр обернулся к Брауну, который ехал позади, рядом с Аннетой.

– Над дворцом белый флаг, милорд.

– Трудно поверить, – заметил граф. – Утром из Невера сообщили, что здешний префект, Борегар, перешел на сторону Бонапарта.

И впрямь очень странно; даже если флаг подняли нечаянно, то все равно очень странно.

– Мы скоро узнаем, – сказал Хорнблауэр, сдерживая желание пустить лошадь в галоп.

Они приближались к дворцу. На башне по-прежнему развевался белый флаг, у ворот стояли солдаты в грязных серых мундирах, рядом паслись стреноженные лошади.

– Это мушкетеры королевской гвардии, – сказала Мари.

Хорнблауэр узнал мундиры – он видел их и в Версале, и в Тюильри.

– Королевские мушкетеры нас не тронут, – промолвил граф.

Сержант пристально на них взглянул, вышел на дорогу и спросил, кто едет.

– Луи Антуан Эктор Савиньен де Ладон, граф де Грасай со свитой, – ответил граф.

– Проезжайте, господин граф, – сказал сержант. – Ее королевское высочество в префектуре.

– Какое высочество? – удивленно проговорил граф себе под нос.

Во дворе сидели на лошадях человек двадцать мушкетеров. Колыхались белые знамена. Из дверей префектуры выбежал человек и начал прибивать воззвание. «Французы!» – было первое, самое крупное слово.

– Ее королевское высочество герцогиня Ангулемская, – проговорил граф.

Прокламация звала французов бороться с узурпатором и хранить верность Бурбонам. Дальше утверждалось, что король с войском в Лилле, весь юг под командованием герцога Ангулемского готов противостоять тирану, а европейские армии движутся к Парижу, чтобы заключить кровавое чудовище в цепи и возвратить отцу народа трон его предков.

Герцогиня пылко обрадовалась Хорнблауэру и графу. Ее красивое лицо осунулось от усталости, амазонка была забрызгана грязью. Всю ночь она скакала в Невер вместе с эскадроном мушкетеров и поспела почти одновременно с прокламацией Бонапарта.

– Городские власти тут же перешли обратно на нашу сторону, – заметила герцогиня.

В Невере не было гарнизона; двести мушкетеров заняли префектуру без единого выстрела.

– Я собиралась послать за вами, господин граф, – продолжала она. – Какое счастье, что и лорд Орнблор здесь, – мне это было неизвестно. Я собиралась назначить вас королевским наместником в Ниверне.

– Вы думаете, мятеж может оказаться успешным, ваше высочество? – спросил Хорнблауэр.

– Мятеж? – переспросила герцогиня чуть недовольным тоном.

Для Хорнблауэра это прозвучало реквиемом. Герцогиня – самая умная и отважная из Бурбонов, но даже она не думает о движении, которое создает, как о мятеже. Мятежник – Бонапарт, она подавляет бунт, пусть даже Бонапарт сидит в Тюильри и ему подчиняется армия. Однако это война, война не на жизнь, а на смерть, и некогда препираться с дилетантами.

– Не будем спорить о словах, мадам. Думаете ли вы, что у Франции хватит сил изгнать Бонапарта?

– Его ненавидят все.

– Но это не ответ на мой вопрос, – упорствовал Хорнблауэр.

– Вандея будет сражаться, – ответила герцогиня. – Там Ларошжаклен[56], и народ встанет на его сторону. Мой супруг поднимает юг Франции. Король со своей гвардией обороняет Лилль. Гасконь даст отпор узурпатору – вспомните, как Бордо откололся от него в прошлом году.

Вандея, быть может, и восстанет, но Хорнблауэр не верил, что герцог Ангулемский и толстый подагрический король сумеют повести народ. Что до Бордо, он помнил Руан и Гавр, безразличных жителей, конскриптов, желавших одного – избежать службы. Год они прожили в мире при довольно мягком правлении, так что, возможно, будут сражаться за свое благополучие. Возможно.

– Вся Франция знает теперь, что Бонапарта можно победить и свергнуть, – продолжала герцогиня. – Это многое меняет.

– Пороховой погреб разлада и недовольства, – сказал граф. – Одна искра – и он взорвется.

Хорнблауэр, занимая Гавр, думал то же самое – и, как на грех, в тех же самых выражениях.

– У Бонапарта армия, – ответил он. – Чтобы разбить армию, нужна армия. Где мы ее возьмем? Старые солдаты преданы Бонапарту. Станут ли гражданские воевать, а если да, успеем ли мы их обучить и вооружить?

– Вы пессимистично настроены, милорд, – заметила герцогиня.

– Бонапарт – самый талантливый, самый искусный и самый смелый полководец, какого знала история. Чтобы отразить его удар, нужен стальной щит, а не бумажный цирковой круг.

Хорнблауэр глянул поочередно на герцогиню, на графа, на Мари, на главного из приближенных герцогини, который с начала разговора молча стоял у нее за спиной. Они были мрачны, но непреклонны.

– Так вы предлагаете, например, господину графу склониться перед узурпатором и ждать, когда европейские армии вновь завоюют Францию? – спросила герцогиня лишь с легкой долей иронии. Она лучше других Бурбонов умела сдерживать чувства.

– Господин граф вынужден бежать из-за проявленной ко мне доброты, – произнес Хорнблауэр. Однако он понимал, что всего лишь уходит от ответа.

Всякое сопротивление Бонапарту во внутренней части Франции лучше, чем ничего, пусть даже его быстро подавят. И не важно, каковы будут жертвы. По крайней мере, Бонапарт не сможет утверждать, что представляет всю Францию. И ему придется отправить сюда войска, а значит, ослабить внешнюю оборону. Хорнблауэр не рассчитывал на победу, но видел, что есть шанс – пусть даже крохотный – развязать партизанскую войну. Сперва небольшие отряды в горах и в лесах, а там – как знать… Он – королевский офицер; если можно уничтожить одного вражеского солдата ценою жизни ста французских крестьян, его долг – это начинание поддержать. Так почему он спорит? Не потому ли, что личные чувства мешают мыслить логически? Ему случалось посылать людей в почти безнадежные предприятия и даже участвовать в них самому, однако нынешняя затея выглядела полностью безнадежной, и в нее могли втянуть графа.

– И все же, – настаивала герцогиня, – вы предлагаете сложить руки и покориться?

Хорнблауэр почувствовал себя осужденным, который последний раз перед казнью смотрит на залитый солнцем мир. Вокруг сгущалась сумрачная неизбежность войны.

– Нет, – ответил он, – я предлагаю бороться.

Мрачные лица просветлели, и Хорнблауэр понял, что выбор зависел от него. Продолжи он отговаривать от мятежа, герцогиня бы сдалась. От этой мысли ему сделалось еще тяжелее, как ни убеждал он себя, что все решила судьба и в этих обстоятельствах никто бы не смог ответить иначе. Жребий был брошен.

– Ваше королевское высочество обвинили меня в пессимизме, и обвинили справедливо. Это безнадежное предприятие, но отсюда не следует, что от него надо отказаться. Однако мы не должны обольщаться надеждой на легкий успех. Борьба будет долгой, бесславной и трудной. Нам предстоит стрелять по солдатам из-за деревьев, подползать с ножом к часовому. Сжечь мост, перерезать горло нескольким тягловым лошадям – это будут наши великие победы.

Он чуть было не сказал «наши Маренго и наши Иены», но при роялистах не следовало упоминать победы Бонапарта.

– Наши Стенкерки и Фонтенуа[57], – продолжал Хорнблауэр. Нелегко в нескольких фразах объяснить профанам, что такое партизанская война. – Королевский наместник в Ниверне будет спать на голых камнях и есть сырое мясо, чтобы не выдать себя дымом костра. Только такими усилиями можно чего-либо достигнуть.

– Я готов, – ответил граф.

В противном случае его ждало изгнание до конца дней.

– Я знала, что могу положиться на верность Ладонов, – проговорила герцогиня. – Ваше назначение будет подписано немедленно, господин граф. Вы получите всю полноту королевской власти в Ниверне.

– А каковы намерения вашего королевского высочества? – спросил Хорнблауэр.

– Я поеду в Бордо, подниму Гасконь.

Вероятно, это самое разумное: чем шире распространится восстание, тем больше неприятностей оно доставит Бонапарту. Мари поедет с герцогиней, и в случае поражения они смогут бежать в Англию морем.

– А вы, милорд? – спросила герцогиня.

Все взгляды были обращены на Хорнблауэра, но он, вопреки обыкновению, этого не замечал. Ему предстояло сделать сугубо личный выбор. В Англии он получит эскадру линейных кораблей, а через несколько лет войны станет адмиралом, одним из тех, от кого зависит судьба отечества. Здесь его в лучшем случае ждет жизнь среди голодных оборванных беглецов, в худшем – веревка и сук. Возможно, долг требует сберечь себя и свои таланты для Англии, но у королевского флота много толковых офицеров, а в Ниверне у него есть уникальное преимущество: он знает французов, а французы – его. Однако все эти доводы не значили ровным счетом ничего. Он просто не мог разжечь здесь слабенький огонек мятежа и сбежать, бросив друзей на верную гибель.

– Я останусь с господином графом, если, конечно, ваше королевское высочество и он на это согласны. Надеюсь, что смогу быть ему полезен.

– Конечно, – ответила герцогиня.

Хорнблауэр встретился глазами с Мари, и его осенила ужасная догадка.

– Мадам, вы же отправитесь с ее королевским высочеством?

– Нет, – ответила Мари. – Вам нужны люди, а я знаю здесь каждый брод и каждую тропку. От меня будет не меньше проку, чем от мужчины. Я тоже останусь с господином графом.

– Но, Мари… – начал граф.

Хорнблауэр и не пытался спорить. Что толку спорить с ветром, когда тот меняет направление, или с падающим деревом? Это рок, и он неотвратим. Граф лишь раз глянул на Мари и тут же умолк.

– Очень хорошо, – сказала герцогиня.

Она глянула на них троих – пора было переходить к делу. Хорнблауэр отбросил все личные чувства. Это война – война со всеми проблемами времени, расстояний и психологии. Почти машинально он принялся распутывать их клубок. Над столом, где еще недавно сидел префект, ожидая указаний из Парижа, висела крупномасштабная карта департамента, по стенам – еще более подробные карты супрефектур. Дороги, реки, леса. Прощай, Англия.

– Прежде всего надо узнать, где находятся ближайшие регулярные части, – сказал Хорнблауэр.

Кампания на Верхней Луаре началась.

Глава девятнадцатая

Тропа, по которой они шли, утыкалась в другую почти под прямым углом. Даже здесь, под соснами, чувствовалась удушающая предгрозовая жара. Хорнблауэр стер ноги в кровь и еле ковылял, хотя под ногами был мягкий ковер сосновых иголок. Стояла полная тишь: ни шороха, ни шелеста веток. Три вьючные лошади с провиантом и боеприпасами и три верховые (на двух ехали раненые, на одной – его превосходительство королевский наместник в Ниверне) ступали почти беззвучно. Двадцать мужчин и женщин, идущих с Хорнблауэром по тропе, составляли ядро армии его христианнейшего величества. Авангард – пять человек под командованием Брауна – двигался впереди, арьергард – еще пять человек – замыкал тыл.

На перекрестке ждал связной, которого Браун, как толковый офицер, оставил, чтобы главные силы знали, куда направиться. Когда они приблизились, тот повернулся и указал на что-то висящее на дереве за тропой. Что-то серое с белым. Это был человек в крестьянской одежде. Хорнблауэр, подойдя ближе, прочел белую печатную листовку на груди повешенного.

Жители Ниверне! – гласила она. – С прибытием крупного контингента войск всякое неподчинение нашему августейшему императору Наполеону должно быть прекращено немедленно. Мне отрадно видеть, что безумная попытка графа де Грасая противостоять императору, возвращенному на престол волею четырех миллионов его верных подданных, практически не получила поддержки. Однако есть несчастные глупцы, которые по его наущению взялись за оружие.

Знайте посему, что милосердный император поручил мне объявить.

Всякий француз, за исключением нижепоименованных, кто добровольно сдастся любым подчиненным мне войскам в течение пятнадцати дней со дня опубликования прокламации, будет полностью амнистирован и вернется на свою ферму, в свою лавку, к своей семье.

Всякий, продолжающий сопротивление, подлежит смертной казни, каковая будет осуществлена на месте.

Всякая деревня, дающая укрытие бунтовщикам, будет сожжена дотла, а самые зажиточные ее домовладельцы – расстреляны.

Всякий, оказывающий помощь бунтовщикам в качестве проводника либо снабжающий их какими-либо сведениями, будет расстрелян.

Амнистия не распространяется на вышеназванного графа де Грасая, его невестку, называемую виконтессой де Грасай, и англичанина, известного как лорд Хорнблауэр. Все перечисленные заплатят за свои преступления жизнью.

Подписано:

Эммануэль Клаузен, граф, дивизионный генерал.

6 июня 1815 г.

Граф глянул на почерневшее лицо покойника.

– Кто это? – спросил он.

– Поль Мари с мельницы, сударь, – ответил связной.

– Бедный Поль Мари!

– Значит, они прошли здесь раньше нас, – сказал Хорнблауэр. – Мы у них в тылу.

Кто-то потянулся к повешенному, видимо намереваясь сорвать листовку.

– Стой! – успел крикнуть Хорнблауэр. – Они не должны знать, что мы здесь прошли.

– И по той же причине нам придется оставить беднягу непохороненным, – добавил граф.

– Надо идти дальше, – сказал Хорнблауэр. – Осталось переправиться через реку, а там можно будет и передохнуть.

Он оглядел свою жалкую армию. Некоторые бойцы в изнеможении лежали на земле. Другие стояли, опершись на ружья, кто-то читал прокламацию на груди повешенного. Они видели такую не в первый раз.

– Вперед, дети мои, – сказал граф.

Старик был бледен от усталости и едва держался в седле; его заморенная лошадь, понуждаемая шпорами, с трудом побрела вперед. Грязные, оборванные, измученные партизаны двинулись за ним. Почти все, проходя, смотрели на повешенного. Хорнблауэр приметил, что некоторые замешкались, и вернулся к ним; за поясом у него были пистолеты. Отряду нельзя терять людей, а главное, дезертиры выдадут их намерение перейти реку вброд. Клаузен умно рассчитал, предложив амнистию. Многие бойцы – и Хорнблауэр знал, кто именно, – и без того сомневались, стоит ли продолжать борьбу. Люди, не ждущие пощады, сражаются куда отчаяннее тех, кто может сдаться в плен. Немалая часть его соратников с горечью думает сейчас, что срок, отпущенный им Клаузеном, истекает. Сегодня 18 июня. 18 июня 1815 года, воскресенье. Надо удержать их вместе еще три дня, и тогда они будут драться до последнего.

После короткой передышки рядом с повешенным Полем Мари идти стало еще больнее. К ногам, занемевшим было от долгой ходьбы, вновь вернулась способность чувствовать, и должно было пройти время, прежде чем они занемеют вновь. Хорнблауэр заставил себя прибавить шаг и догнать Мари, которая вместе с Аннетой шла в середине отряда. Мари отрезала свои длинные волосы – отхватила их ножом после первой же ночевки в лесу, – и неровные пряди свисали на потные, в грязных разводах щеки. И все же обе женщины были в куда лучшей форме, чем сам Хорнблауэр; они по-прежнему шагали легко, а он еле ковылял на стертых ногах. Мари младше его на десять лет, Аннета – на пятнадцать.

– Можно оставить Пьера здесь и взять его лошадь, Орацио, – сказала Мари, поправляя ружье за спиной.

– Нет, – ответил Хорнблауэр.

– Он все равно умрет от гангрены.

– Если мы бросим его умирать в одиночестве, это плохо подействует на остальных, – сказал Хорнблауэр. – Кроме того, если Клаузен найдет его живым, то сможет узнать, куда мы направляемся.

– Так убьем его и закопаем, – предложила Мари.

Женщины на войне безжалостнее мужчин и доводят безумную логику убийства до еще большего логического предела. И это нежная Мари, ласковая и чуткая, рыдавшая от любви в его объятиях!

– Нет, – повторил Хорнблауэр. – Мы скоро раздобудем еще лошадей.

– Если раздобудем, – ответила Мари.

Лошадей в таких условиях сберечь трудно: они издыхали или хромели, а люди по-прежнему были живы и шли. Всего две недели назад Клаузен, прибыв из Бриара с войском, вынудил их оставить Невер. За это время, отступая, они потеряли десятки лошадей. Клаузен решителен и упорен: его колонны преследуют бунтовщиков по пятам. Лишь благодаря стремительным ночным переходам, стратагемам и хитрости отряд до сих пор не попал в клещи. Дважды они вступали в яростные арьергардные бои с преследователями, один раз подстерегли противника в засаде – Хорнблауэр помнил, как гусары в ярких мундирах падали с коней под огнем. Теперь наполовину поредевший отряд шел уже более суток, чтобы вырваться из окружения, обойдя с тыла одну из колонн Клаузена. Мари знала опасный и почти никому неведомый брод. На другом берегу можно будет отдохнуть день в Рюнском лесу, а затем нанести удар в долине Алье. Клаузен тут же вновь бросит против них войска, но так далеко лучше не загадывать: новые действия будут диктоваться новыми обстоятельствами.

Да, Клаузен решителен и упорен, – вероятно, он научился бороться с партизанами в Испании. И у него большое войско. Хорнблауэр знал про 14-й легкий пехотный полк и 40-й линейный; был еще один полк, с которым они пока не встречались, и по меньшей мере один эскадрон гусар. Девять батальонов или даже больше – шесть или семь тысяч человек – против тридцати оборванцев. Хорнблауэр выполнил свой долг: эти семь тысяч солдат пригодились бы Бонапарту на границе с Бельгией, где явно намечается крупное столкновение. Его дело – продолжать борьбу: пусть эти семь тысяч и дальше сбивают подметки и слабеют духом. Это в его силах! Хорнблауэр стиснул зубы. Стертые ноги уже занемели, и боль не чувствовалась – только бесконечная усталость.

Вдали глухо зарокотало.

– Пушки? – удивился Хорнблауэр.

– Гром, – ответила Мари.

Как беспечно они бродили когда-то, рука об руку, без всяких забот! Трудно поверить, что все это и впрямь было в короткую мирную передышку – до того, как Бонапарт бежал с Эльбы. Сейчас Хорнблауэру было не до любви – усталость прогнала всякие чувства. Гром зарокотал снова, жара давила все сильнее. Тело под одеждой покалывало от пота. Хотелось пить, но жажда мучила куда меньше усталости. В лесу быстро темнело, хотя до вечера было еще далеко. Кто-то рядом застонал, и Хорнблауэр заставил себя обернуться.

– Кто тут мычит, как корова? – спросил он. – Старый папаша Фермиак? На пять лет младше меня, а его зовут «папашей» – и он мычит, как корова! Держись, папаша! Может, на той стороне Луары мы отыщем тебе быка!

Кто-то рассмеялся истерически, кого-то насмешил его акцент, кого-то – французская крестьянская шутка из уст знатного англичанина. Гром ударил почти прямо над головой, дождь застучал по кронам. На потные лица упали первые капли.

– Вот и дождь, – сказал кто-то.

– У меня вода под ногами уже два дня, – заметил Хорнблауэр. – Видели бы вы мои волдыри! Наш добрый Господь и Тот ходил по воде меньше, чем я.

Грубое богохульство вновь вызвало смех, и отряд прошел еще ярдов сто. Небеса над головами разверзлись, дождь лил как из ведра. Хорнблауэр дождался замыкающих с вьючными лошадьми и проверил кожаные клапаны на корзинах. Там лежали две тысячи ружейных патронов, которые во что бы то ни стало следовало сберечь; даже провиант и обувь добыть легче. Они продолжали идти в полутьме, намокшая одежда оттягивала плечи. Земля под ногами размокла и хлюпала, а дождь и не думал переставать. Гром по-прежнему грохотал, вспышки молний озаряли темное пространство между деревьями.

– Сколько до брода? – спросил Хорнблауэр у Мари.

– Примерно две с половиной лиги.

Еще три часа ходьбы; едва ли удастся дойти засветло.

– Из-за дождя река поднимется, – проговорила Мари с ноткой новой тревоги в голосе.

– О боже! – вырвалось у Хорнблауэра.

Их окружает восемнадцать полубатальонов. Он рискнул практически всем, чтобы перейти реку там, где враг этого не ждет, и на время оторваться от погони. Если брод окажется непроходим, то они – в смертельной опасности. Почва здесь каменистая, от дождей вода прибывает быстро. Хорнблауэр обернулся и крикнул отстающим, чтобы прибавили шаг. До конца этого кошмарного перехода ему пришлось подгонять их каждые несколько минут. Дождь хлестал во тьме, лошади спотыкались, двое раненых вскрикивали от боли. Граф ехал молча, сгорбившись в седле, с него струями лилась вода. Было видно, что он держится из последних сил.

Из темноты и ливня донесся оклик; это был еще один связной Брауна. Авангард достиг края леса, впереди, за каменистой поймой, лежала река. Наконец весь отряд собрался на опушке, и Хорнблауэр выслал вперед разведчиков – выяснить, не патрулируется ли этот участок берега. Осторожность никогда не повредит, хотя в такую ночь всякий уважающий себя часовой спрятался бы куда-нибудь от дождя.

– Река шумит, – заметила Мари.

Они лежали рядом в мокрой грязи. Рев воды различался даже сквозь грохот ливня, и Хорнблауэру не хотелось думать, что это означает.

Вернулся посланец от Брауна. Разведчики обследовали берег и никого не обнаружили, как Хорнблауэр и предполагал: Клаузену нелегко растянуть свои войска так, чтобы поставить заслон у всех известных бродов, а уж на то, чтобы стеречь всю реку, – и подавно. Отряд поднялся с земли; волдыри у Хорнблауэра заболели с новой силой. Он через силу сделал первый шаг; ноги почти не слушались. Граф сумел взобраться на лошадь, но та, судя по виду, чувствовала себя не лучше Хорнблауэра. Жалкая кучка беглецов спотыкаясь заковыляла к реке. Гром давно утих, но дождь, похоже, зарядил на всю ночь.

В сумерках перед ними поблескивала стремительно несущаяся река.

– Брод сразу за теми деревьями, – сказала Мари. – Это уступ, идущий наискось до середины реки, – по нему можно преодолеть самую глубокую часть.

– Тогда вперед, – ответил Хорнблауэр. Боль и усталость были такие, что он предпочел бы последние полмили преодолеть на карачках.

Дошли до воды; она бурлила и пенилась на камнях у самых их ног.

Мари первая произнесла вслух то, о чем подумали все.

– Уже слишком глубоко. – Голос ее звучал глухо, без всякого выражения. – Я возьму лошадь и попробую проехать верхом. Помогите Пьеру слезть.

– Давайте лучше я попробую, мадам, – предложил Браун, но Мари словно не услышала.

Она села в седло по-мужски, подобрав под себя юбку, и направила лошадь к воде. Животное заартачилось, едва не оступилось на невидимых камнях и наконец, понуждаемое всадницей, ступило в реку. Вскоре оно было уже почти по брюхо в воде, и вновь Мари ударами каблуков погнала его дальше по уступу. Три шага – и лошадь оскользнулась на неровном дне, ушла в воду почти с головой, и тут же ее повлекло стремительным течением. Мари, выпавшая из седла, кое-как ухватилась за луку, не попав под панически бьющие копыта. Лошадь рванула к берегу и, испуганно отфыркиваясь, выбралась на мелководье. Мари в отяжелевшем от воды платье вылезла вслед за ней. За все время никто не проронил ни слова, даже когда Мари была в смертельной опасности. Всем было окончательно ясно, что брод непроходим.

– Придется нам идти по воде вслед за милордом, – сказал кто-то. Никто не рассмеялся.

Хорнблауэр заставил себя сбросить оцепенение. Надо было думать, решать, вести за собой.

– Нет, – сказал он. – По воде умею ходить только я, а плыть никому из нас неохота. Верно? В таком случае мы пойдем вдоль реки и отыщем лодку. Меняю десять чудес на одну лодку.

Ответом ему было глухое молчание. Хорнблауэр гадал, испытывает ли кто-нибудь из этих людей хотя бы половину его усталости. Он заставил себя встать, неимоверным усилием воли превозмогая боль в стертых ногах.

– Идемте. Здесь оставаться нельзя.

Ни один вожак партизанского отряда, если он в своем уме, не останется пережидать паводок у реки, за которую не может отступить при появлении противника.

– Идемте, – повторил он. – Вперед, французы.

И тут же понял, что проиграл. Двое или трое нехотя начали вставать, еще несколько человек приподнялись, глядя, что будут делать остальные, и тут же решительно легли обратно – кто на спину, кто лицом на руки. Дождь все не переставал.

– Час передышки, – послышалось из темноты.

Кто-то – кажется, юный Жан, которому еще не исполнилось семнадцати, – рыдал в голос. Люди достигли того предела, за которым слова бессильны. Кто-то другой, сполна наделенный умением вдохновлять, сумел бы их убедить, говорил себе Хорнблауэр. Но только не он. Окажись брод проходим, они бы переправились на другую сторону и прошли еще милю-две, однако разочарование отняло у них последние силы. Все не хуже его знали, что идти дальше некуда и незачем. Гроза и разлив Луары положили конец мятежу, и не важно, сдадутся они сейчас или будут брести, пока не умрут от изнеможения. Две недели партизанской войны научили их смотреть правде в глаза, и они понимали: любые дальнейшие действия будут всего лишь жестом. И каждый из них помнил о прокламации Клаузена. Браун стоял рядом, красноречивый в своем молчании, положив руку на пистолет за поясом. Браун, он сам, Мари, граф и Аннета – вот все, на кого можно положиться. Наверное, еще человека два-три, в том числе старый Фермиак. Сейчас бы этого хватило. Он мог бы застрелить одного-двух смутьянов, и остальные пошли бы против воли. Однако он не сумел бы удержать их в темноте, когда так легко ускользнуть в лес. Когда любой от отчаяния может всадить ему нож в спину или приставить пистолет к ребрам и спустить курок. Хорнблауэр готов был на этот риск, готов был застрелить тех, кто откажется подчиниться, однако не видел в этом смысла. У партизанского вожака в безнадежном положении есть один последний выход: распустить отряд и надеяться на лучшие дни. Это горькая пилюля, и опасность для графа с Мари возрастет многократно, но выбирать приходилось не между двумя годными вариантами, а между плохим и очень плохим. И все же как больно признать поражение!

– Очень хорошо, – сказал он. – Здесь мы распрощаемся.

При этих словах люди в темноте зашевелились.

– Орацио! – начала Мари и тут же осеклась. За эти дни дисциплина вошла в ее плоть и кровь.

– Ваша жизнь вне опасности, – продолжал Хорнблауэр. – Все вы читали прокламацию Клаузена. Завтра – или сегодня ночью, если хотите, – вы разыщете его войска и сдадитесь. Возвращайтесь по домам. Мадам, граф и я продолжим путь.

Люди в темноте молчали, оглушенные его словами. Никто не шелохнулся. Две недели смертельной опасности, тягот и трудов многим показались целой жизнью. Непросто было поверить, что целая жизнь закончилась.

– Мы вернемся, – продолжал Хорнблауэр. – Вспоминайте нас у себя в домах. Думайте о нас. Мы вернемся и вновь призовем к оружию, и тогда мы все сообща сбросим тирана. Помните об этом. А теперь, в последний раз: Vive le Roi!

Остальные подхватили. Голоса их звучали слабо, но Хорнблауэр добился, чего хотел: он бросил семя будущего мятежа. Когда Клаузен уведет свою дивизию, Ниверне можно будет поднять вновь, если найдутся вожаки и если они с графом сумеют сюда вернуться. Крохотная, жалкая надежда – однако она лучше, чем ничего.

– Клянусь Богом! – проговорил Фермиак. – Я остаюсь с вами.

– И я! – подхватил другой голос.

Сейчас Хорнблауэр мог воззвать к чувствам этих людей, и они, вероятно, пошли бы за ним. Искушение было велико, но он трезво взвесил все за и против. Такого истерического порыва надолго не хватит; многие просто не в состоянии идти. Нет, так не годится: к рассвету у него останется не больше шести человек, а время будет потеряно безвозвратно.

– Спасибо, – ответил Хорнблауэр. – Я этого не забуду, Фермиак, друг мой. Однако нам надо скакать верхом, и скакать быстро. Вчетвером с шестью лошадьми будет надежней всего. Так что возвращайся к жене, Фермиак, и постарайся не бить ее по субботам.

Удивительно, но глупая шутка вызвала смех. Это позволило расстаться без надрыва, как Хорнблауэр и хотел, с мыслью о будущем. Однако он знал, что никакого будущего у них нет, чувствовал это нутром, сердцем, печенкой – даже когда отдавал приказ развьючить лошадей, даже когда в жестком споре убеждал Брауна, что Аннету ради ее спасения надо оставить здесь. Он погибнет; Браун, вероятно, тоже. И Мари, милая Мари… Чувства – горечь и страх, сожаление и злоба на свои просчеты, неуверенность и отчаяние – накатывали волнами, и только любовь к Мари высилась нерушимо, так что ее имя постоянно присутствовало в его мыслях, ее образ постоянно стоял у него перед глазами. Милая, нежная, возлюбленная Мари.

Она вела одну запасную лошадь, Браун – вторую. Усталые животные, спотыкаясь на мокрых камнях, выбрались на дорогу, идущую вдоль реки, и понуро побрели сквозь темноту. Хорнблауэра мутило, голова шла кругом, так что приходилось держаться за луку. На мгновение он закрыл глаза, и тут же его повлекло вниз, вниз, словно лодку на речном пороге четыре года назад. Он качнулся в седле и резко выпрямился, цепляясь за луку, как утопающий. Но, даже проваливаясь в небытие, он знал, что там, в глубине, его ждет Мари.

Хорнблауэр отогнал морок. Надо составлять планы, думать, как выбраться. Он мысленно нарисовал карту и отметил на ней, где в последний раз находились войска Клаузена. Они составили полукруглый кордон, диаметром которого была река, а центром – место, где ехал сейчас отряд. То самое место, куда Хорнблауэр завел своих людей в надежде на брод. Полубатальон 14-го легкого пехотного полка, судя по всему, двигался за беглецами по прямой, в то время как остальные колонны брали их в окружение. С наступлением ночи он должен был остановиться милях в шести-семи отсюда, если только офицер не отдал приказ продолжать марш в темноте – что, кстати, вполне вероятно. Попытаться прорвать кордон или ехать вдоль реки, в надежде раздобыть лодку?

Лошадь под графом упала, та, на которой сидел Хорнблауэр, шарахнулась в сторону, чтобы на нее не наступить, и он едва не вылетел из седла.

– Вы не расшиблись, сударь? – раздался из темноты голос Брауна; тот, видимо, сразу спрыгнул на землю.

– Я – нет, – тихо отозвался граф, – а вот лошадь, боюсь, да.

Звякнула узда – граф и Браун в темноте ощупывали лошадь.

– Да. Она вывихнула лопатку, – сказал Браун. – Я сниму с нее седло и надену на другую.

– Вы точно не расшиблись, отец? – спросила Мари. Хорнблауэр впервые слышал, чтобы она так обращалась к графу.

– Ничуть, дорогая, – отвечал граф тем же тоном, каким говорил в гостиной.

– Если отпустить лошадь, они ее обнаружат, милорд, – сказал Браун.

«Они», разумеется, означало правительственные войска.

– Да, – ответил Хорнблауэр.

– Я отведу ее в сторону и пристрелю, милорд.

– Ты не сможешь отойти далеко, – вмешался граф.

– Хватит и двух ярдов, – ответил Браун, – если вы любезно подержите этих двух лошадей, сударь.

Они сидели и ждали, покуда Браун уговаривал несчастное животное отковылять на несколько шагов от дороги. Сквозь тихий шум дождя долетел звук осечки, а чуть позже – Брауну пришлось сменить порох на полке – щелчок выстрела.

– Спасибо, сударь, – произнес Браун в темноте, видимо забирая у графа лошадь, затем добавил: – Если позволите, мадам, я поведу вашу запасную лошадь.

За это время Хорнблауэр принял решение.

– Проедем еще немного вдоль реки, – сказал он. – Потом сделаем привал, а как рассветет, попробуем переправиться на ту сторону.

Глава двадцатая

В ту ночь все спали мало – час-полтора в общей сложности, – задремывая ненадолго и тут же просыпаясь. Одежда вымокла насквозь. Они нашли на берегу заросший травой пятачок, но даже здесь камни были сразу под тонким слоем почвы. И все же усталость была так велика, что беглецы по временам проваливались в сон, несмотря на холод и боль во всем теле. Хорнблауэр с Мари лежали в обнимку, подстелив под себя один мокрый плащ и накрывшись другим. Наверное, они бы легли вместе для тепла, даже если бы их ничего не связывало. В некотором смысле так оно и было. Любовь и нежность в душе Хорнблауэра не имели никакого отношения к тому, что чувствовало его измученное тело, в котором даже близость Мари не могла пробудить желание. Однако Мари обнимала его в темноте; она была моложе, не так устала, а может – любила сильнее. В те блаженные полчаса перед самым рассветом, когда дождь закончился и Хорнблауэр спокойно уснул на ее плече, он полностью принадлежал ей. Позади была война, впереди – смерть, но сейчас их ничто не разделяло. Быть может, это были счастливейшие полчаса, что он ей подарил.

Он проснулся с первым светом. Над землей висел плотный туман, в котором смутно различалось что-то темное. Вглядевшись, Хорнблауэр понял, что это граф, – тот сидел, завернувшись в плащ. Рядом тихо посапывал Браун, – очевидно, они тоже провели ночь под одним плащом. Секунду-другую Хорнблауэр соображал, где они и что происходит, прежде чем грохот реки окончательно вернул его к яви. Он сел, и Мари рядом с ним проснулась. Стоило подняться, и боль в стертых ногах вернулась с новой силой; все суставы нестерпимо ломило. Каждый шаг был изощренной средневековой пыткой, и все же Хорнблауэр молчал.

Лошади, судя по виду, отдохнули не лучше седоков и брели вперед полумертвые. Туман быстро таял. День обещал быть таким, как обычно летом в этих краях – солнечным и ветреным. Река по-прежнему ревела и грохотала; сквозь редеющий туман проступала широкая серая полоса, испещренная белой пеной. Чуть правее тянулась большая дорога в Бриар и Париж; они ехали по проселку вдоль самой Луары. Глядя на нее, Хорнблауэр быстро прикидывал, как можно переправиться. Насколько он знал, бóльшую часть серого простора составляли мелководья. Фарватер располагался иногда ближе к правому берегу, иногда к левому, иногда посередине – как хорошо это помнилось ему по тем дням, когда они сплавлялись к Нанту на лодке! Если пересечь фарватер и переправить лошадей вплавь, то мели их уже не остановят. Вчерашний брод проходил по низкой воде за счет идущего через фарватер уступа; раз не получилось там, надо придумать что-нибудь еще. Достаточно и маленькой лодочки из тех, что держат прибрежные крестьяне. Брод был бы лучше, поскольку враги не знали бы, что беглецы уже на другой стороне, но выбирать не приходилось. За рекой они смогут украсть свежих лошадей и оторваться от преследователей. При слове «украсть» граф негромко фыркнул, но вслух не возразил.

Солнце пробило туман и теперь светило почти горизонтально из-за холмов справа; над водой все еще клубилась дымка. День точно обещал быть жарким. И тут они увидели то, что искали: сельский дом со службами почти у самой реки, темный и четкий на фоне искристого тумана. Всадники тут же свернули в ложбинку за ивами и спешились.

– Прикажете мне пойти первым, милорд? – спросил Браун.

Возможно, для него это было способом сохранить здравый рассудок – говорить и держаться все в той же манере образцового слуги.

– Да, иди, – ответил Хорнблауэр.

Он переместился к краю лощины, откуда мог видеть, как Браун осторожно пробирается к дому. Если поблизости есть войска, то они расквартированы здесь. Однако в таком случае солдаты уже ходили бы между сараями, а ни одного человека в мундире видно не было. Пока Хорнблауэр смотрел, из дома вышла девушка, потом старик. И тут он задохнулся от радости и надежды: на каменистом берегу у самой воды лежала лодка. Девушка направилась к винограднику, расположенному чуть выше строений, и Браун, укрывшийся в канаве, видимо, тихонько ее окликнул. Они заговорили, потом Браун встал и пошел к дому. Через минуту он показался снова и замахал, давая им знак подъехать. Они забрались в седла (Мари вела лошадь Брауна, Хорнблауэр – запасную) и двинулись к дому. Браун ждал с пистолетом за поясом, старик завороженно смотрел, как всадники спешиваются. Хорнблауэр – грязный, оборванный, небритый – подумал, что зрелище и впрямь необычное. Мари походила на уличную девчонку.

– Лягушатники были здесь вчера, милорд, – доложил Браун. – Кавалерия – думаю, те самые гусары, которым мы задали жару на прошлой неделе. Вчера утром они ушли.

– Отлично, – сказал Хорнблауэр. – Спускаем лодку.

– Лодку! – воскликнул старик, тараща на них глаза. – Лодку!

– Что такое? – резко спросил Хорнблауэр, мучительно гадая, какую новую подлость приготовила им судьба.

– Гляньте на нее! – сказал старик.

Они подошли к лодке. Кто-то нанес ей топором четыре мощных удара; дно было пробито в четырех местах.

– Это все они, гусары. «Изрубите лодку!» – приказал офицер, и они изрубили. – Старик явно упивался мрачными подробностями.

Гусары, разумеется, не хуже Хорнблауэра знали, что единственная надежда для беглецов – перебраться на другой берег, и сделали все, чтобы лишить их этой возможности. Вот почему вчерашний брод, окажись он проходим, стал бы для них спасением.

Удар был сокрушительным. Хорнблауэр глянул на бурно несущуюся реку, на поля и виноградники в теплом свете раннего утра. Мари и граф ждали его решения.

– Мы все равно можем спустить лодку на воду, – сказал он. – Весла есть. Привяжем два пустых бочонка под банками, – раз здесь делают вино, должны быть бочонки. Немного подлатаем пробоины, и бочонки удержат ее на плаву. Браун, начинаем.

– Есть, сэр. Инструменты вон в том сарае.

Работы предстояло на несколько часов, и следовало застраховаться от неожиданностей.

– Мари, – позвал Хорнблауэр.

– Да, Орацио?

– Поезжайте на тот край виноградника. Будете следить за дорогой. Помните, что и вас, и лошадь не должно быть видно.

– Да, Орацио.

«Да, Орацио» – и ничего больше. Лишь мгновение спустя Хорнблауэр осознал: любая другая на месте Мари словами или тоном показала бы, что последняя фраза была излишней. Однако Мари просто села на лошадь и поехала, куда велено. Хорнблауэр глянул на графа, желая сказать, чтобы тот отдохнул – лицо у старого аристократа было того же серого цвета, что густая щетина на щеках, – но сдержался. Графа необходимо подбодрить, а значит, незачем лишний раз грубо напоминать, что он из них самый старый и слабый.

– Нам скоро понадобится ваша помощь, сударь, – сказал он. – Можно ли позвать вас, когда вы будете нужны?

– Да, конечно, – ответил граф.

Вернулся Браун с бочарными досками, молотком, гвоздями и несколькими мотками веревки.

– Отлично! – сказал Хорнблауэр.

Они лихорадочно принялись за работу. В двух местах гусары разрубили и каркас, и обшивку. Залатать дыры не составляло особого труда, а вот с каркасом дело было куда труднее. Чтобы преодолеть быстрое течение, придется сильно грести, и лодка может не выдержать нагрузки. Проще всего укрепить ее, усилив обшивку одним-двумя диагональными слоями дополнительных досок.

– Когда перевернем ее, увидим, что получилось, – сказал Хорнблауэр.

Они застучали молотками, вбивая гвозди и сплющивая головки. Хорнблауэр мысленно представлял сильные удары весел, которыми они поведут лодку поперек стремительного течения. И продольная, и поперечная нагрузка будет огромной. Они работали без остановки. Старик стоял рядом, приговаривая, что скоро появятся гусары. Они постоянно объезжают берег, сообщил он с тем удовольствием, с каким люди этого типа предрекают наихудший исход событий.

Он только-только пошел по второму кругу своих предостережений, как топот копыт заставил Хорнблауэра и Брауна поднять голову от работы. Мари скакала от виноградника, подгоняя полуживую лошадь.

– Гусары, – коротко сказала Мари. – Едут по главной дороге с юга. Человек двадцать.

С трудом верилось, что судьба может быть настолько несправедливой. Еще час – и они спустили бы лодку на воду.

– Они сюда заглянут, – радостно объявил старик. – Всегда заглядывают.

И вновь решение надо было принимать немедленно.

– Надо отъехать и спрятаться, – сказал Хорнблауэр. – Больше ничего не остается.

– А лодка, сэр? Они увидят, что мы ее чинили, – заметил Браун.

– Они в миле отсюда, – добавила Мари. – Будут здесь через пять минут.

– Уходим, – сказал Хорнблауэр. – Пожалуйста, садитесь на лошадь, граф.

– Если гусары увидят лодку, скажи им, что сам начал ее чинить, – велел Браун старику, придвигая свое заросшее лицо совсем близко к его морщинистому.

– Идем, Браун, – приказал Хорнблауэр.

Они отъехали к ложбинке, где укрывались вначале, привязали лошадей к ивам и подошли к камням, из-за которых открывался вид на дом. Не успели занять позицию, как Мари указала на подъезжающих гусар. Это был небольшой патруль – шесть рядовых и сержант. Сперва над гребнем холма показались кивера с султанами, затем – серые мундиры. Гусары проехали по дороге вдоль виноградника к дому. Старик ждал их у входа во двор. Они придержали коней, и сержант что-то спросил. Хорнблауэр с замиранием сердца смотрел, как старик отвечает. Тут сержант нагнулся в седле, схватил старика за грудки и тряхнул. Последняя надежда исчезла. Одно напоминание об угрозах Клаузена – и старик заговорит; он и упирался-то лишь для очистки совести. Сержант тряхнул его еще раз; один рядовой неторопливо подъехал к реке, осмотрел лодку и вернулся с известием, что ее недавно чинили. Старик начал говорить. Гусарские лошади, заразившись волнением седоков, приплясывали на месте. Офицер махнул рукой, и один из рядовых поскакал вверх по склону – надо думать, за остальным эскадроном. Старик указал в сторону лощины; гусары повернули коней и на рысях поскакали в сторону беглецов. Все было кончено.

Хорнблауэр глянул на своих спутников, те – на него. В эти короткие минуты мозг работал стремительно. Вскакивать на лошадей и скакать прочь было бесполезно: гусары на свежих конях догнали бы их в считаные минуты. Граф достал пистолет и проверил затравку.

– Я оставила ружье у брода, – сдавленно проговорила Мари, однако у нее в руке был пистолет.

Браун спокойно смотрел по сторонам, оценивая тактическую ситуацию.

Значит, они будут биться до последнего. Чувство неотвратимости, преследовавшее Хорнблауэра с разговора между ним и герцогиней Ангулемской, нахлынуло с новой силой. Это и впрямь конец. Умереть средь камней сейчас или перед расстрельным взводом завтра. И та и другая смерть не слишком достойная, но, может быть, первая – лучше. И все же ему не казалось правильным умирать сейчас. Целое мгновение он не мог принять свою участь с тем же спокойствием, какое видел на лицах спутников; ему было по-настоящему страшно. И тут страх исчез так же, как и пришел: Хорнблауэр был готов драться, разыгрывать безнадежную партию до последней карты.

Первый из скачущих гусар был уже в нескольких ярдах от лощины. Браун навел пистолет и выстрелил.

– Промах! – с досадой проговорил Браун.

Гусар поворотил коня и отъехал на безопасное расстояние. Остальные при звуке выстрела принялись окружать лощину. Им сразу стало ясно, что беглецы в ловушке и можно не спешить. Гусары сидели на лошадях и ждали.

Подкрепление прибыло меньше чем через полчаса: еще два отряда под предводительством офицера – султан из перьев и расшитый золотыми шнурами доломан явственно говорили о традиционном гусарском щегольстве. Трубач рядом с ним был обмундирован почти так же блестяще. Сержант показал офицеру, где укрылись беглецы, и тот принялся отдавать приказы. Для массированной кавалерийской атаки местность здесь была слишком неровная; новоприбывшие с дисциплинированной быстротой спешились, отвели лошадей за деревья и приготовились с карабинами в руках рассыпанной цепью двинуться на лощину с двух сторон. К пешим кавалеристам в сапогах и при шпорах, с короткими карабинами, в девяти случаях из десяти бьющими мимо цели, и без нужной выучки, Хорнблауэр в обычных обстоятельствах отнесся бы с презрением, однако пятьдесят гусар против трех мужчин и одной женщины, вооруженных пистолетами, – это верная смерть.

– А теперь каждая пуля должна попасть в цель, – сказал он. Это были его первые слова за долгое время.

Браун и граф лежали между камнями; Мари переползла на другое место, чтобы стрелять по отряду, наступающему с фланга. За сотню ярдов от лощины гусары начали перебегать от одного камня или куста к другому, видимо ожидая огня. Один или двое выстрелили из карабинов, но Хорнблауэр даже не слышал, как пролетели пули. Он легко мог вообразить, как сержант честит рядовых, напрасно истративших патроны. С такого расстояния уже можно было стрелять из его нарезных пистолетов – подарка Барбары. Хорнблауэр лежал, уперев правый локоть в камень. Он медленно и тщательно прицелился в самую легкую цель – гусара, который двигался по открытому месту, – нажал на спуск и сквозь дым увидел, как гусар упал и через мгновение сел, придерживая раненую руку. В азарте боя Хорнблауэр выстрелил из второго ствола; гусар распластался на земле, безжизненный и неподвижный. Хорнблауэр горько обругал себя, что истратил выстрел на раненого, который и без того вышел из схватки. По кольцу атакующих прокатился яростный крик. Хорнблауэр, сдерживая лихорадочное возбуждение, перезарядил пистолет: высыпал порох в стволы, завернул пули, забил их шомполом и аккуратно вложил капсюли. Атакующие, несмотря на боевые возгласы, двигались теперь еще осторожнее: никому не хотелось стать следующей жертвой. Сержант пытался увлечь их вперед. Хорнблауэр снова прицелился и выстрелил – сержант упал. Так-то лучше. Была жестокая радость в том, чтобы убивать, когда тебя скоро убьют. По всему кольцу стреляли карабины. Пули свистели над головой.

Тут громко запела труба. Через секунду звук повторился. В редеющем пороховом дыму Хорнблауэр увидел, что офицер шагом подъезжает к лощине, размахивая белым платком. Рядом ехал трубач. Переговоры по всем правилам воинского этикета.

– Застрелить его, сэр? – спросил Браун.

– Нет, – ответил Хорнблауэр. Приятно было бы забрать офицера в ад вместе с собой, но это даст Бонапарту лишний повод облить грязью его имя и скомпрометирует роялистское движение в целом. Хорнблауэр встал на одно колено за камнем и крикнул: – Не приближайтесь!

Офицер натянул поводья.

– Почему вы не сдаетесь? – крикнул он. – Дальнейшее сопротивление ничего вам не даст!

– Каковы ваши условия?

Офицер передернул было плечами, но вовремя сдержался.

– Честный суд. И вы можете воззвать к милости императора.

Даже будь ирония намеренной, она не прозвучала бы большей издевкой.

– К чертям ваши условия! – заорал Хорнблауэр. – И к чертям Десятый гусарский! Прочь, или я выстрелю!

Он поднял пистолет, и офицер, поворотив коня, рысью поскакал прочь. Чего ради было унижать человека за полчаса до собственной смерти? Откуда такая личная ненависть к офицеру, который всего лишь выполнял свой долг, пытался сберечь солдат? Хорнблауэр продолжал анализировать свои мотивы даже сейчас, когда, бросившись на живот, выбирал позицию для стрельбы. Он успел почувствовать стыд и омерзение к себе, прежде чем пуля, просвистевшая прямо над головой, прогнала все мысли, кроме самых насущных. Если гусары вскочат и бросятся в атаку, они потеряют человек пять, но все закончится быстро. Справа щелкнул пистолет Мари. Хорнблауэр глянул в ее сторону.

И тут это произошло. Хорнблауэр слышал, как ударила пуля, видел, как Мари отбросило назад и перекатило на спину. На ее лице проступило удивленное выражение, которое тут же сменилось гримасой боли. Хорнблауэр сам не понял, как оказался подле нее на коленях. Пуля попала в бедро. Он задрал подол короткого платья для верховой езды; одна штанина темных бриджей уже пропиталась кровью. Пока Хорнблауэр смотрел, собираясь с духом, кровь выступила еще дважды, толчками. Алая кровь. Пуля разорвала бедренную артерию. Наложить жгут… пережать… – он лихорадочно вспоминал, что делают в таких случаях. Хорнблауэр запустил руку ей в пах – бесполезно, мешала плотная ткань бриджей. Нельзя было терять ни мгновения. Он вытащил складной нож, чтобы разрезать штанину, и тут сокрушительный удар в плечо бросил его на землю. Хорнблауэр не слышал, как гусары побежали в атаку, как отстреливались Браун и граф. Пока приклад карабина не обрушился на плечо, он не знал, что происходит. Даже сейчас он по-прежнему пытался встать на колени с единственной мыслью – пережать артерию. В сознание смутно проникали слова офицера, который кричал солдату не повторять удар, но они ничего не значили. Хорнблауэр раскрыл нож, однако тело Мари под его рукой уже обмякло, рот был раскрыт, и она смотрела в небо, как смотрят только мертвые. Он стоял над ней на коленях, с ножом в руке, полностью оглушенный. Нож выпал на землю.

Рядом – тоже на коленях – стоял кто-то еще. Он тоже смотрел на Мари.

– Умерла, – произнес незнакомый голос. – Как жаль…

Офицер поднялся, Хорнблауэр остался на коленях.

– Вставай, ты, – раздался другой голос, погрубее, и Хорнблауэра тряхнули за плечо. Он поднялся, по-прежнему ничего не соображая, и огляделся. Граф стоял между двумя гусарами, Браун сидел на земле, держась руками за голову, и медленно приходил в себя после удара, – видимо, он на время потерял сознание. Солдат держал его под дулом взведенного карабина.

– Суд пощадил бы мадам, – сказал офицер. Казалось, он говорит за мили отсюда.

Горечь упрека прогнала туман, застилавший мысли Хорнблауэра. Он рванулся, и тут же двое схватили его за руки. Боль в плече, куда его ударили прикладом, отозвалась по всему туловищу. Мгновение все молчали.

– Я доставлю этих людей в штаб, – объявил офицер. – Сержант, отнесите тела в дом. Распоряжения пришлю позже.

Граф тонко, по-детски застонал.

– Есть, сэр, – ответил сержант.

– Приведите коней, – скомандовал офицер. – Этот человек сможет сесть в седло? Да.

Браун ошалело озирался. Одна половина лица у него вспухла и побагровела. Мари лежала, невидяще глядя в небо. Все было как во сне.

– Вперед, – сказал кто-то, и Хорнблауэра потащили под локти. Колени у него были как ватные, стертые ноги отказывались двигаться, он бы упал, но его поддержали с двух сторон и поволокли дальше.

– Смелей, трус, – бросил один из конвоиров.

Никто еще так его не называл – только он сам. Хорнблауэр попытался вырваться, но его только схватили крепче, и по плечу прокатилась новая волна боли. Третий солдат уперся ему в спину, и Хорнблауэра без всяких церемоний вытащили из лощины. Сотня лошадей взволнованно била копытами. Его усадили на коня и разделили поводья: гусар слева взял одну половину повода, гусар справа – другую. То, что он сидит в седле, но не держит уздечку, еще усиливало ощущение беспомощности. Лошадь под ним беспокойно переступала. Брауна с графом тоже усадили в седла, и кавалькада тронулась к дороге. Здесь они перешли на рысь, и Хорнблауэр ухватился за луку. Его мотало из стороны в сторону. Один раз он чуть не свалился, но солдат справа его поддержал.

– Если упадешь в такой колонне, – добродушно заметил гусар, – то всем твоим печалям конец.

Его печалям! Мари лежит там мертвая, и он, можно сказать, убил ее собственными руками. Она умерла… умерла. Безумием было начинать мятеж, еще большим безумием – не отослать Мари с герцогиней. Зачем он позволил ей к ним присоединиться? А человек более сообразительный, более ловкий успел бы пережать артерию. Хэнки, врач на «Лидии», говорил как-то (почти причмокивая губами), что с перебитой бедренной артерией живут самое большее тридцать секунд. Не важно. Он дал Мари умереть. У него было тридцать секунд, и он ничего не сделал. Полный крах – на войне, в любви, с Барбарой… Боже, отчего он вспомнил о Барбаре?

От умопомешательства его спасла боль в плече. Мучения, причиняемые тряской рысью, не замечать дальше было невозможно. Хорнблауэр просунул болтающуюся руку между пуговицами сюртука, так что получилась импровизированная повязка. Стало немного легче. Еще легче стало, когда офицер во главе колонны скомандовал перейти на шаг. Изнеможение тоже брало свое: в голове все так же проносились мысли, однако они утратили определенность – скорее, то были образы, кошмарные, но расплывчатые. Кавалькада вновь перешла на рысь, и боль в плече вернула его из лихорадочного полузабытья. Шагом, рысью, шагом, рысью – гусары торопились вперед, увлекая пленников к их участи.

Штаб Клаузена располагался в замке, охраняемом полубатальоном пехотинцев. Пленники вместе с конвоирами въехали во двор. Здесь все спешились. Графа было почти не узнать за густой щетиной; у Брауна, такого же заросшего, на пол-лица расплылся багровый синяк. Они только обменялись взглядами и не успели сказать ни слова, когда к ним вышел щеголеватый адъютант.

– Генерал вас ждет, – объявил он.

– Вперед, – приказал гусарский офицер.

Два солдата взяли Хорнблауэра под локти, чтобы вести в дом, и вновь его ноги не пошли. Мышцы отказывались сокращаться, волдыри не давали на них ступить. Он попытался сделать шаг, но колени подогнулись. Гусары подняли его, он попытался снова – бесполезно. Ноги заплетались, как у изможденной лошади, и по той же самой причине.

– Живей! – прикрикнул адъютант.

Гусары потащили Хорнблауэра, волочащего ноги, по широкой мраморной лестнице, через вестибюль, в обшитое деревом помещение, где за столом сидел генерал Клаузен – дородный краснощекий эльзасец с голубыми глазами навыкате и щеткой рыжих усов. Голубые глаза вытаращились еще сильнее при виде трех несчастных, которых привели гусары. Генерал, не в силах скрыть изумление, переводил взгляд с одного на другого. Щеголеватый адъютант, который опустился на соседний с ним стул и придвинул к себе бумагу и перья, старательно проявлял сдержанность.

– Кто вы? – спросил генерал.

Через мгновение граф заговорил первым.

– Луи Антуан Эктор Савиньен де Ладон, граф де Грасай, – произнес он, чуть задрав подбородок.

Круглые голубые глаза устремились на Брауна.

– А вы?

– Моя фамилия Браун.

– Слуга одного из главарей, ясно. А вы?

– Горацио, лорд Хорнблауэр. – Горло у Хорнблауэра пересохло, голос хрипел.

– Лорд Орнблор. Граф де Грасай, – повторил генерал, поочередно их оглядывая.

Он ничего не сказал, но этот взгляд сам по себе был достаточно красноречив. Глава древнейшего французского рода и самый прославленный капитан британского флота – два измученных оборванца.

– Трибунал соберется сегодня вечером, – продолжал он. – У вас есть день на то, чтобы приготовить свою защиту.

Он не добавил: «Если вам есть что сказать».

Хорнблауэру пришла в голову мысль, и он заставил себя заговорить:

– Этот человек – Браун. Он военнопленный, мсье.

Изогнутые светлые брови выгнулись еще больше.

– Он – моряк флота его британского величества и выполнял свой долг по моему приказу как старшего по званию, а следовательно, не подлежит трибуналу.

– Он сражался на стороне бунтовщиков.

– В данном случае это несущественно, мсье. Он – служащий вооруженных сил британской короны в звании… э…

Даже ради спасения своей жизни Хорнблауэр не вспомнил бы, как по-французски «старшина», поэтому за неимением лучшего употребил английское слово.

Голубые глаза Клаузена сузились.

– Тот же довод вы будете выдвигать в свою защиту на трибунале. Вам он не поможет.

– Я не думал о своей защите. – Это было сказано так чистосердечно, что прозвучало убедительно. – Я думал только о Брауне. Вам не в чем его обвинить. Вы сами солдат и должны понять.

За мыслями о том, как выгородить Брауна, он забыл про усталость, забыл, что ему грозит смерть. Искренняя забота о подчиненном со стороны человека, которому так мало осталось жить, тронула генерала. В голубых глазах блеснуло что-то вроде восхищения, но Хорнблауэр, при всей своей обычной проницательности, этого не заметил. Для него вступиться за Брауна было настолько естественно, что он не видел никаких поводов восхищаться.

– Я рассмотрю этот вопрос, – сказал Клаузен и добавил, обращаясь к эскорту: – Уведите пленных.

Щеголеватый адъютант что-то быстро зашептал ему на ухо, и генерал с эльзасской суховатой важностью кивнул.

– Примите те меры, какие сочтете нужными, – сказал он. – Ответственность возлагаю на вас.

Адъютант встал и вслед за солдатами, которые вели Хорнблауэра, вышел в коридор. Здесь он сразу принялся отдавать приказы.

– Этого, – он указал на Брауна, – в кордегардию. Этого, – указывая на графа, – в комнату. Сержант, вы будете его стеречь. Лейтенант, за арестанта Орнблора отвечаете вы лично. Возьмите двух рядовых и ни на секунду не спускайте с него глаз. Ни на секунду. Под замком есть подземелье. Отведите его туда и оставайтесь с ним. Я буду иногда заходить и проверять. Четыре года назад он бежал от жандармов и уже заочно приговорен к смерти. Он хитер и готов на все.

– Есть, сэр, – отвечал лейтенант.

Каменная лестница вела в подземелье – пережиток времен, когда владетель поместья самолично вершил суд над своими вассалами. Лейтенант отодвинул тяжелый железный засов. Все свидетельствовало, что люди давно здесь не бывали. Подземелье оказалось не сырым; напротив, в воздухе висела сухая пыль. Через высокое зарешеченное окошко падал узкий сноп света. Лейтенант оглядел голые стены: всю мебель составляли две тяжелые цепи, прикрепленные к полу большим кольцом.

– Принеси стулья, – сказал он одному из своих людей, потом глянул на арестанта. – И какой-нибудь матрас или хотя бы мешок с соломой.

В подземелье было зябко, но у Хорнблауэра на лбу выступил пот. Ноги подгибались, перед глазами плыло. Едва тюфяк принесли, он рухнул на солому. Все было на время позабыто, даже тоска о Мари. Не осталось места для горя, для страха перед будущим. Он лежал ничком в полузабытьи, между сном и бодрствованием: жжение в ногах, гул в ушах, боль в плече, уныние в сердце – все отступило.

Когда грохот засова возвестил о приходе адъютанта, Хорнблауэр немного пришел в себя. Он по-прежнему лежал ничком, но испытывал почти радость оттого, что не надо двигаться или думать.

– Говорил ли арестованный? – донесся до него голос адъютанта.

– Ни слова, – ответил лейтенант.

– Бездна отчаяния, – нравоучительным тоном произнес адъютант.

Слова эти разозлили Хорнблауэра, а еще больше разозлило, что его застали в таком недостойном виде. Он повернулся, сел и неприязненно глянул на адъютанта.

– У вас есть какие-нибудь пожелания? – спросил тот. – Быть может, вы хотите написать письмо?

Он не хотел писать письмо, на которое тюремщики набросятся как коршуны. Однако надо было срочно что-нибудь потребовать, развеять впечатление, будто он сломлен. И тут же Хорнблауэр понял, чего хочет, причем хочет отчаянно.

– Вымыться. – Он провел рукой по заросшему лицу. – И побриться. Чистую одежду.

– Вымыться? – с легким удивлением повторил адъютант. И тут же на его лице проступило подозрение. – Я не могу дать бритву. Вы попытаетесь уйти от расстрела.

– Прикажите своему человеку меня побрить, – сказал Хорнблауэр и, подыскивая, как бы задеть адъютанта за живое, добавил: – Можете на это время связать мне руки. Но сперва ведро воды, мыло и полотенце. И хотя бы чистую рубашку.

– Хорошо, – сдался адъютант.

На Хорнблауэра накатила странная эйфория, и она его спасла. Он без всякого стеснения разделся под взглядами четырех тюремщиков, смыл с себя грязь и, превозмогая боль в плече, насухо вытерся полотенцем, зная, что их жадный интерес вызывает не столько легендарный и непонятный англичанин, сколько человек, обреченный на смерть. Этот худой мужчина, трущий себя мылом, раньше их пройдет сквозь врата, которые ожидают всех; его бледное тело скоро прошьют ружейные пули. Он телепатически ощущал острое любопытство зрителей и с гордым презрением позволял им наглядеться вволю. Пока он одевался, они все так же следили за каждым его движением.

Вошел солдат с помазками и бритвами.

– Полковой цирюльник, – сказал адъютант. – Он вас побреет.

О том, чтобы связать Хорнблауэру руки, больше не упоминали. Пока бритва скребла ему горло, он думал о том, чтобы резко ее выхватить. Его яремная вена, его сонная артерия так близко – один раз чиркнуть себя по шее, и все будет кончено, а что особенно приятно – адъютант останется в дураках. Целое мгновение соблазн был неимоверно велик: Хорнблауэр живо представлял, как его тело валится со стула, кровь хлещет из горла, тюремщики в ужасе. Почти минуту он упивался этой картиной. Однако самоубийство не вызовет такого возмущения, как убийство юридическое. Надо исполнить последний долг перед страной, позволить Бонапарту его убить. И Барбара – он бы не хотел, чтобы она думала о нем как о самоубийце.

Эту новую цепочку мыслей вовремя прервал цирюльник, поднеся ему зеркало. На Хорнблауэра смотрело его прежнее, знакомое лицо, черное от загара. Может быть, складки у губ стали чуть-чуть заметнее, глаза – немного печальнее, а безобразная залысина, как ни гадко признать, еще увеличилась. Хорнблауэр одобрительно кивнул цирюльнику и, как только тот убрал полотенце, встал, заставляя себя стоять прямо, несмотря на волдыри. Он вызывающим взглядом обвел тюремщиков, и те потупились. Адъютант вытащил часы – вероятно, просто чтобы скрыть неловкость.

– Трибунал соберется через час, – сказал он. – Желаете поесть?

– Конечно, – ответил Хорнблауэр.

Ему принесли хлеба, вина, сыра, омлет. Разумеется, и речи не было о том, что кто-нибудь разделит с ним трапезу: они сидели и провожали взглядом каждый кусок, который он нес в рот. Последний раз он ел очень давно и после мытья почувствовал зверский голод. Пусть себе пялятся. Ему хочется есть и пить. Вино было превосходное, и Хорнблауэр пил с жадностью.

– На прошлой неделе император одержал две крупные победы, – внезапно произнес адъютант.

Хорнблауэр, вытиравший рот салфеткой, замер.

– С вашим Веллингтоном наконец-то покончено, – продолжал адъютант. – Маршал Ней разбил его наголову в месте под названием Катр-Бра, к югу от Брюсселя. В тот же день его величество разгромил Блюхера и пруссаков у Линьи – согласно карте, на поле древних сражений при Флерюсе[58]. Это две победы столь же решающие, как Иена и Ауэрштедт.

Хорнблауэр заставил себя с видом полной невозмутимости вытереть рот, затем налил второй бокал вина. Он чувствовал, что адъютант, раздосадованный внешним безразличием пленника, пытается этим разговором задеть его побольнее. Надо было придумать ответный выпад.

– Откуда у вас эти известия? – светски полюбопытствовал он.

– Нам доставили официальный бюллетень от третьего дня. Император шел маршем на Брюссель.

– Мои поздравления, мсье. Ради вас я надеюсь, что известия верны. Однако разве у вас в армии не говорят: «Лжет как бюллетень»?

– Бюллетень из штаба его императорского величества, – оскорбленно проговорил адъютант.

– Тогда, разумеется, мой вопрос снят. Будем надеяться, что Ней верно изложил императору события, поскольку его победа над Веллингтоном и впрямь стала бы исторической. В Испании Веллингтон нанес ему много сокрушительных поражений – а также Массена́, Сульту, Виктору, Жюно и другим.

По лицу адъютанта было видно, как сильно он уязвлен.

– В этой победе сомневаться не приходится, – сказал он и добавил мстительно: – Париж в один и тот же день узнает о вступлении его величества в Брюссель и о победе над разбойниками в Ниверне.

– О, – вежливо проговорил Хорнблауэр, поднимая брови, – у вас в Ниверне есть разбойники? Весьма сочувствую, но я за время путешествий в этих краях не встретил ни одного.

Лицо адъютанта вытянулось еще больше. Хорнблауэр прихлебывал вино, очень довольный собой. В нынешнем приподнятом настроении его совершенно не пугала скорая смерть. Адъютант встал и, звеня шпорами, вышел из камеры. Хорнблауэр отодвинул стул и вытянул ноги с видом полного блаженства – ему даже не пришлось особенно притворяться. Они довольно долго сидели в молчании, он и трое тюремщиков, прежде чем засов заскрежетал снова.

– Трибунал ждет, – объявил адъютант.

Никакое ощущение довольства не могло исцелить Хорнблауэра от боли в стертых ногах. Он пытался идти с достоинством, но мог только неуклюже ковылять. Вчерашний опыт показал, что первые сто ярдов после отдыха самые тяжелые, а здесь ему предстояло пройти куда меньше ста ярдов. На первом этаже Хорнблауэр и его конвоиры столкнулись с графом, которого тоже сопровождала охрана. Обе группы остановились.

– Сын мой, сын, – сказал граф, – прости меня за все.

Хорнблауэр почему-то совсем не удивился, что граф называет его сыном. Он машинально ответил так же:

– Мне не за что вас прощать, отец. Это я прошу вашего прощения.

Что заставило его опуститься на одно колено и склонить голову? И почему старый вольтерьянец и вольнодумец протянул к нему руку?

– Да благословит тебя Бог, сын мой. Да благословит тебя Бог.

Они направились каждый в свою сторону; и когда Хорнблауэр обернулся, граф уже дошел до конца коридора. Миг – и сухощавая фигура исчезла из виду.

– Его расстреляют завтра на рассвете, – сообщил адъютант, открывая дверь в большой зал.

Клаузен сидел все за тем же столом, по обеим сторонам от него расположились по три офицера, и еще два офицера помладше, с бумагами, на противоположных концах стола. Когда Хорнблауэр подошел, офицер в одном конце стола поднялся и спросил:

– Ваше имя?

– Горацио, лорд Хорнблауэр, кавалер досточтимого ордена Бани, коммодор флота его британского величества.

Члены трибунала переглянулись; офицер за дальним концом стола – видимо, секретарь – принялся лихорадочно водить пером. Тот, кто задал вопрос – очевидно, прокурор, – повернулся к судьям:

– Арестованный признал свою личность. Насколько мне известно, он уже сделал это ранее в присутствии генерала Клаузена и капитана Флери. Его внешность также соответствует описанию. Таким образом, его личность считается доказанной.

Клаузен глянул на других судей. Те кивнули.

– В таком случае, – продолжал прокурор, – мне осталось лишь предъявить вердикт военно-полевого суда от десятого июня тысяча восемьсот одиннадцатого года, каковым упомянутый Орацио Орнблор был заочно, по причине его бегства, приговорен к смертной казни за пиратство и нарушение законов войны; вердикт утвержден четырнадцатого июня того же года его императорским и королевским величеством Наполеоном. Заверенные копии лежат перед судьями. Я прошу привести приговор в исполнение.

И вновь Клаузен взглянул на судей, и вновь те кивнули. Некоторое время генерал глядел в стол и барабанил пальцами, затем поднял голову и заставил себя посмотреть Хорнблауэру в глаза. С неожиданной ясностью тот понял, что Бонапарт слал Клаузену приказ за приказом: «Хорнблауэра схватить и расстрелять на месте». Голубые глаза явно смотрели виновато.

– Приговор военной комиссии, – медленно проговорил Клаузен, – упомянутого Орацио Орнблора расстрелять завтра на рассвете, сразу после казни бунтовщика Грасая.

– Пиратов вешают, ваше превосходительство, – вмешался прокурор.

– Приговор военной комиссии: Орнблора расстрелять, – повторил Клаузен. – Уведите арестованного. Заседание объявляю закрытым.

Итак, это произошло. Хорнблауэр, поворачиваясь к выходу, знал, что все взгляды устремлены на него. Он хотел бы выйти широким шагом, гордо подняв голову, но мог лишь торопливо ковылять, опустив плечи. Ему не дали сказать ни слова в свою защиту, и, может быть, так даже лучше. Он бы запинался и мычал, поскольку не подготовил речи. Вот и ступени в подземелье. По крайней мере, его расстреляют, а не повесят, но будут ли пули безболезненнее стягиваемой на шее веревки? В камере было совершенно темно. Хорнблауэр нашел в темноте соломенный тюфяк и сел. Это полное поражение – с такой стороны он еще дело не рассматривал. Бонапарт выиграл последний раунд борьбы, которую Хорнблауэр вел с ним последние двадцать лет. С пулями не поспоришь.

Тюремщики принесли три свечи, и в камере стало очень светло. Да, это поражение. С горьким презрением к себе Хорнблауэр вспомнил, как гордился жалкими словесными победами над адъютантом. Глупец! Граф приговорен к смерти, а Мари… о, Мари, Мари! На глазах выступили слезы, и он торопливо повернулся на тюфяке, чтобы тюремщики их не увидели. Мари любила его. Безумие – вот что ее сгубило. Его безумие – и превосходящий гений Бонапарта. Боже, если бы только прожить эти три месяца заново! Мари, Мари! Хорнблауэр чуть было не закрыл лицо руками, но вспомнил, что на него смотрят три пары глаз. Пусть никто не скажет, что он умер как трус. Ради маленького Ричарда, ради Барбары он должен держаться. Барбара будет любить Ричарда и заботиться о нем, – в этом Хорнблауэр не сомневался. Как она будет вспоминать покойного мужа? Барбара узнает – догадается, – зачем он поехал во Францию, поймет, что он ей изменил, и будет сильно страдать. Коли так, она не обязана хранить верность его памяти. Она вновь выйдет замуж. Молодая, красивая, богатая, с прекрасными связями – конечно выйдет. О боже, это было еще мучительнее – воображать Барбару в объятиях другого мужчины, смеющуюся от счастья. А ведь он изменил ей с Мари. О, Мари…

Ногти вонзились в ладони, так крепко он сжал кулаки. Оглянувшись, Хорнблауэр поймал на себе взгляды тюремщиков. Нельзя выказывать слабость. Если бы не начался ливень, если бы Луара не разлилась, он был бы свободен, Мари – жива, а мятеж продолжался бы. Лишь объединившись, злой рок и гений Бонапарта сумели его одолеть. Сражения в Бельгии… может быть, бюллетени лгут о победах Бонапарта. Может, эти победы не решающие. Может, не удержи он в Ниверне дивизию Клаузена, они стали бы решающими. Может быть… какой он глупец, что утешается подобными фантазиями! Он умрет, он разрешит ту загадку, о которой лишь изредка позволял себе думать. Завтра – уже через несколько часов – он ступит на дорогу, пройденную столькими до него.

Зажгли новые свечи – старые догорели. Неужели ночь проходит так быстро? Скоро рассветет – в июне светает рано. Он встретился взглядом с одним из тюремщиков, тот быстро отвел глаза. Хорнблауэр заставил себя улыбнуться и тут же понял, что улыбка – кривая и вымученная. Шум за дверью. Не может быть, чтобы пришли за ним! Так и есть. Загромыхала щеколда, дверь открылась, вошел адъютант. Хорнблауэр попытался встать и, к своему ужасу, понял, что ноги не слушаются. Снова попробовал встать, снова безуспешно. Придется сидеть, и его потащат, как труса. Он заставил себя задрать подбородок и посмотреть на адъютанта, стараясь, чтобы взгляд не был совсем уж стеклянным.

– Это не смерть, – сказал адъютант.

Хорнблауэр хотел заговорить, но ни звука не вырывалось из открытого рта. Адъютант изобразил чарующую улыбку.

– Новости из Бельгии, – сказал он. – Император проиграл великую битву. В месте под названием Ватерлоо. Веллингтон и Блюхер перешли границу и идут на Париж. Император уже там, и сенат требует его отречения.

Сердце Хорнблауэра билось так сильно, что он по-прежнему не мог выговорить ни слова.

– Его превосходительство генерал, – продолжал адъютант, – решил по этому поводу отменить назначенный на сегодняшнее утро расстрел.

Хорнблауэр наконец обрел дар речи.

– Я не буду настаивать, – сказал он.

Адъютант продолжал говорить что-то о реставрации его христианнейшего величества, но Хорнблауэр уже не слышал. Он думал о Ричарде. И о Барбаре.