Лишь теперь, когда мы приблизились к пуэбло, я смог разглядеть, какое это было мощное внушительное сооружение. Почему-то принято считать, что народам Северной Америки далеко до вершин цивилизации. Но трудно согласиться с тем, что люди, сумевшие сдвинуть такие гигантские каменные глыбы и выстроить из них крепость, неприступную даже для современных пушек, стоят на более низкой ступени развития. Споры о принадлежности современных индейцев к потомкам древнейших цивилизаций Америки не утихают до сих пор, и не следует торопиться с выводами об их дальнейшем развитии. Разумеется, все это имеет смысл только при условии, что их не сгонят окончательно с родных земель, иначе все они вымрут.

Поднимаясь по лестницам, мы достигли третьей террасы. Здесь находились самые лучшие помещения, которые занимали Инчу-Чуна с сыном и дочерью. Там же были предоставлены жилища и нам.

Выделенное мне помещение оказалось очень просторным. Окон в нем не было, но света, что падал через высокие и широкие дверные проемы, хватало вполне. В комнате было пусто, но Ншо-Чи вскоре заполнила ее шкурами, покрывалами и глиняной посудой, придавшими помещению уют и добавившими комфорта. Хокенс, Стоун и Паркер получили не менее просторные покои.

Когда моя «гостиная» была «обставлена» окончательно, Прекрасный День принесла мне трубку мира удивительно тонкой работы и запас табаку. Она собственноручно набила трубку и зажгла ее. После того как я несколько раз затянулся, Ншо-Чи заметила:

– Этот калюмет прислал тебе мой отец Инчу-Чуна. Он сам добыл для трубки глину из священных каменоломен, а я вылепила мундштук. Никто еще не касался ее устами, пусть она станет твоей. Вспоминай нас, когда будешь курить.

– Ваша доброта не знает границ, – ответил я, – не знаю даже, как вас отблагодарить.

– Ты и так сделал для нас очень много. Сколько раз ты спасал Инчу-Чуну и моего брата Виннету! Оба были в твоих руках, но ты не отнял их жизни. И сегодня ты мог бы спокойно умертвить моего отца, но ты этого не сделал! Наши сердца открыты для тебя, и ты будешь нашим братом, если позволишь воинам апачей тебя так называть.

– Как только это произойдет, исполнится мое самое сокровенное желание! Инчу-Чуна – знаменитый вождь и воин, а Виннету я полюбил уже с первой встречи. Для меня великая честь быть их другом и братом! Хотелось бы только, чтобы и мои спутники чувствовали себя среди вас как дома.

– Если они пожелают, мы станем относиться к ним так, будто они родились апачами.

– Мы благодарны вам за все. Неужели ты сама вылепила трубку из священной глины? У тебя просто золотые руки!

Она покраснела и ответила, опустив глаза:

– Я знаю, жены и дочери бледнолицых намного искуснее нас. Подожди, я еще кое-что принесу тебе.

Ншо-Чи вышла и вернулась с моими револьверами, ножом и патронташем – словом, принесла все то, что у меня отобрали, когда я попал в плен. Вещи были в целости и сохранности.

– Мои товарищи тоже получат все обратно?

– Да. Они, наверное, уже что-то получили. Инчу-Чуна об этом позаботится, а меня послали к тебе.

– А как насчет наших лошадей?

– Все в порядке. Будешь ездить на своем жеребце, а Хокенс – на своей Мэри.

– Ого! Ты даже знаешь, как зовут его мулицу?

– Да, и название старого охотничьего ружья Сэма Хокенса тоже знаю – Лидди. Мы много с ним говорили. Он не только отважный охотник, но и большой шутник.

– Ты права, а главное – он настоящий и верный друг. Позволь мне задать еще один вопрос. Ты скажешь мне правду?

– Ншо-Чи никогда не лжет! – гордо прозвучало в ответ. – Тем более тебе.

– Ваши воины все отобрали у кайова?

– Да.

– И у моих товарищей тоже?

– Да.

– Почему же они оставили мне то, что было в карманах?

– Так приказал Виннету, мой брат.

– Почему он это сделал?

– Ты расположил его к себе.

– Несмотря на то, что считал меня своим врагом?

– Да. Ты ведь сам только что сказал, что полюбил его с первой минуты, и он почувствовал к тебе то же самое. Виннету очень жалел, что ты ему враг, и не только…

Она запнулась, опасаясь обидеть меня неосторожным словом.

– Продолжай.

– Нет, не могу.

– Тогда я скажу за тебя. Он был сильно огорчен, думая, что я лжец, замысливший подлое дело, а вовсе не из-за того, что я враг, потому что даже враг может вызывать уважение. Верно?

– Ты сам говоришь это…

– Надеюсь, что теперь он искренне верит, что ошибался. А где сейчас Рэтлер, убийца Клеки-Петры?

– Как раз сейчас его привязывают к столбу пыток.

– Что? Прямо сейчас? И я об этом узнаю самым последним? Почему вы мне до сих пор ничего не рассказали?

– Так пожелал Виннету.

– Но почему?

– Он подумал, что ни глаза, ни уши твои не желают все это видеть и слышать.

– Вероятно, здесь он не ошибался. Но я и увижу, и услышу, если только мое желание будет принято во внимание.

– Какое?

– Скажите сначала, где его станут пытать?

– Внизу, у реки, где ты недавно находился. Инчу-Чуна увел вас всех оттуда – ваше присутствие нежелательно.

– Но я должен быть там! Какие муки ему уготованы?

– Те, которым обычно подвергаются пленники. Он – худший из всех бледнолицых, попадавших когда-либо в руки апачей. Он просто так убил нашего Белого Отца, учителя Виннету, которого все почитали и любили. После пыток его ждет самая суровая кара!

– Но это же бесчеловечно!

– Он заслужил это!

– И ты сможешь смотреть на это?

– Да.

– Ты же девушка?!

Опустив длинные ресницы, Ншо-Чи потупила взор, затем подняла голову и, заглянув мне прямо в глаза, с укором спросила:

– Тебя это удивляет?

– Да. Женщинам не пристало наблюдать такие зрелища.

– Так принято у вас?

– Да.

– Ты говоришь неправду. Но ты не лжец, а значит, просто ошибаешься.

– Считаешь, что у нас возможно такое?

– Конечно.

– Похоже, ты лучше меня знаешь наших женщин и девушек!

– Просто ты их не знаешь! Когда ваши преступники предстают перед судом, это можно слушать всем. Ведь так?

– Так.

– Я даже слышала, что в суде собирается больше слушательниц, чем слушателей. Разве это место для белых скво? Разве хорошо, что их тянет туда любопытство?

– Нет.

– А когда у вас казнят убийц, вешают или отрубают голову, разве при этом не присутствуют скво?

– Так было раньше.

– А теперь им запрещено?

– Да.

– И мужчинам тоже?

– Да.

– Значит, нельзя никому? Но если бы разрешили, женщины обязательно бы пришли. Ты напрасно думаешь, что женщины бледнолицых – нежные создания. Они прекрасно переносят боль, но не свою, а чужих людей и животных. Я не бывала у вас, но Клеки-Петра мне многое поведал. Виннету тоже бывал в больших городах, а вернувшись, рассказывал мне о том, что видел и слышал. Ты знаешь, что ваши скво вытворяют с животными во время приготовления еды?

– Ты о чем?

– Они сдирают живьем кожу, вырывают еще из живых внутренности и живыми бросают в кипяток. А известно ли тебе, что делают шаманы бледнолицых?

– Что ты имеешь в виду?

– Они бросают в кипяток живых собак, чтобы узнать, сколько те вытерпят, выкалывают им глаза и вырывают языки, режут и мучают, чтобы потом об этом написать в книгах.

– Но это вивисекция[32], которая нужна для науки.

– Наука? Клеки-Петра мне о ней много рассказывал. Я многое узнала, поэтому понимаю, что ты имеешь в виду. Неужели ваш Великий Дух терпит такую науку, которая не может обойтись без издевательств над животными? И все это ваши шаманы вытворяют у себя дома, а ведь там живут и их жены. Может быть, они не слышат криков и воя несчастных животных? Разве ваши скво не держат в клетках птиц и не знают, как те страдают? Разве тысячи ваших женщин не радуются, когда на скачках наездники насмерть загоняют лошадей? А там, где дерутся до крови ваши боксеры, разве нет ваших скво? Я еще молода и неопытна, и в ваших глазах я – дикарка, но ваши хрупкие женщины способны на такие поступки, от которых я прихожу в ужас. Нежные и прекрасные белые скво с улыбкой на устах смотрят, как наказывают их рабов и забивают до смерти черных служанок, а ты негодуешь, что я, девушка, могу без содрогания смотреть на казнь подлого убийцы. Да, могу, ведь он умрет той смертью, какую заслужил. И я хочу это видеть. Ты осуждаешь меня за это? А если и так, то кто виноват, что глазам краснокожих стали привычны такие картины? И не сами ли белые вынуждают нас отвечать жестокостью на жестокость?

– Сомневаюсь, чтобы белый судья приговорил индейца к пыткам у столба.

– Не обижайся, но сейчас я повторю то самое слово, которым так часто тебя называл Хокенс: гринхорн! Ты совершенно не знаешь Дикого Запада. Какие здесь судьи? Тут сильный судит слабого. А что делается у лагерных костров бледнолицых? Сколько наших воинов, павших в борьбе с завоевателями, погибло не от пули или ножа в бою, а от пыток в плену! Их вина лишь в том, что защищали свою землю! Убийца будет наказан по заслугам – так решили апачи. И я, дочь своего племени, пойду туда, чтобы увидеть, как убийца Клеки-Петры примет это заслуженное наказание.

До сих пор я видел эту прекрасную юную индианку тихой и нежной, но сейчас передо мной стояла негодующая, с горящим взглядом богиня возмездия, не ведающая жалости. Как она была прекрасна! Осуждать ее я не смел. Да и разве она не права?

– Тогда иди, но я тоже пойду с тобой, – сказал я.

– А вот тебе лучше остаться! – попросила она совершенно иным тоном. – Инчу-Чуна и Виннету будут недовольны.

– Они рассердятся?

– Нет, просто не хотят, чтобы ты смотрел на казнь, хотя запретить не могут – ты наш брат.

– Вот поэтому я пойду. Они простят меня.

Выйдя на террасу, мы увидели там Сэма Хокенса, курившего свою короткую охотничью трубку. Похоже, табак ему уже вернули.

– Ну что, сэр, – сказал он ухмыляясь, – обстоятельства изменились? Да, разыгрывать важную шишку или быть жалким пленником – не одно и то же! Как вам живется в новых условиях?

– Вашими молитвами, – ответил я.

– Вот и мне неплохо. Вождь лично нас угощал, а это вам не пустяк, если не ошибаюсь!

– Где сейчас Инчу-Чуна?

– Опять ушел к реке.

– Вы знаете, что там сейчас творится?

– Могу представить…

– Ну так что же?

– Нежные прощания с дорогими кайова.

– Я не про то.

– А про что еще?

– Там пытают Рэтлера!

– Что? Пытают Рэтлера? А нас, значит, специально увели оттуда? Нет, я должен быть там! Идемте, сэр, мы сейчас же спускаемся вниз.

– Не торопитесь! Неужели у вас нет отвращения к такого рода сценам?

– Отвращение? Что вы за гринхорн, сэр! Потаскайтесь по Западу подольше, и вы не будете задавать мне больше таких глупых вопросов! Парень заслужил смерти, и покарают его на индейский манер. Только и всего!

– Но это слишком жестоко.

– Как вы сказали? Жестоко? И вы так говорите об этом субъекте, по которому веревка навзрыд рыдает? Прикончить его – и точка! Или вы не согласны?

– Согласен. Но пытки-то зачем? Он же все-таки человек.

– «Человек», который без всякой причины убивает другого? Да еще будучи пьяным как скотина!

– Вот именно, он не ведал, что творил.

– Да что вы там несете! Это у вас, в Старом Свете, некоторые господа-юристы пытаются представить алкоголь смягчающим обстоятельством для всяких любителей убивать по пьяной лавочке. А это вдвойне преступно, сэр! Тот, кто напивается в стельку, а потом, как бешеный зверь, кидается на ближнего, заслуживает двойного наказания! Никакой жалости к этому Рэтлеру не испытываю. Вспомните, как он с вами обращался…

– Ладно, Сэм. Я христианин, а не краснокожий. А потому попытаюсь укоротить его мучения.

– Не советую, сэр! Во-первых, он не заслужил такого великодушия, а во-вторых, ваши усилия тщетны. Клеки-Петра был учителем, духовным отцом племени. Его смерть – невосполнимая утрата для апачей, к тому же убийство было совершено без всякого повода. Добиться у краснокожих снисхождения совершенно невозможно.

– И все же я попытаюсь!

– Напрасный труд!

– Тогда я пущу Рэтлеру пулю в сердце.

– Чтобы облегчить его муки? Ради бога, оставьте вы эту затею! Хотите обратить против себя все племя? Выбор наказания – их неотъемлемое право. Если вы лишите их этого права, то недавно заключенной дружбе наступит конец! Так вы идете со мной?

– Да.

– Прекрасно. Только никаких глупостей! Я кликну Дика и Уилла.

Старик скрылся у входа в свое жилище и вскоре вернулся вместе со своими неразговорчивыми спутниками. Мы спустились по ступеням террасы. Ншо-Чи, опередившая нас, успела куда-то скрыться от наших взоров. Когда мы из бокового ущелья вышли в главную долину Рио-Пекос, кайова уже не было видно: они ускакали со своим раненым вождем. Предусмотрительный Инчу-Чуна выслал им вслед лазутчиков, поскольку вероломные кайова легко могли вернуться, чтобы отомстить.

Я уже упоминал, что наш фургон стоял на расчищенной площадке. Когда мы подошли, огромная толпа апачей стояла полукругом, в центре которого находились вождь и его сын. Рядом я заметил Ншо-Чи. Будучи дочерью вождя, она все же не имела права вмешиваться в мужские дела. То, что девушка стояла рядом с отцом и братом, а не с остальными женщинами, было не просто так. Она что-то оживленно говорила своему брату, затем кивнула в нашу сторону и удалилась к женщинам.

Увидев нас, Виннету пробрался сквозь толпу, подошел и спросил довольно серьезным тоном:

– Почему мои белые братья не остались наверху, в пуэбло? Или им не нравятся жилища, в которые их привели?

– Нам все нравится, – ответил я, – и мы благодарны за заботу нашему краснокожему брату. Мы вернулись, потому что услышали, что сегодня должен умереть Рэтлер. Так ли это?

– Да.

– Но я его не вижу.

– Он лежит в фургоне рядом с телом убитого.

– Как он умрет?

– Под пытками.

– Это окончательное решение?

– Да.

– Мои глаза не хотели бы такого зрелища.

– Поэтому Инчу-Чуна и увел вас в пуэбло. Зачем вы вернулись? Зачем мой брат пришел смотреть на то, чего он не хочет видеть?

– Моя религия велит мне вступиться за Рэтлера.

– А разве твоя религия – это не его религия?

– И его тоже.

– Разве он поступил, следуя ее заветам?

– Нет.

– Значит, теперь и ты не должен следовать им. Твоя и его религия запрещает убивать, а он убил, поэтому сейчас забудем о ней.

– Я должен выполнить свой долг. Так велит моя совесть. Еще раз прошу: смягчите наказание. Пусть этот человек умрет быстрой смертью.

– Решение уже принято.

– Значит, ничего нельзя изменить?

Взгляд Виннету принял очень серьезное выражение. Он на несколько мгновений задумался, после чего ответил:

– Есть только один способ. Но прежде, чем рассказать о нем моему белому брату, хочу попросить его не прибегать к этому способу, иначе он потеряет доброе имя в глазах моих воинов.

– Значит, этот способ бесчестен?

– Да, но только по понятиям краснокожего.

– Так что это за способ?

– Попросить нас отблагодарить тебя.

– Но ни один честный человек не станет просить об этом!

– Не станет. Но мы обязаны тебе жизнью, и ты можешь вынудить меня и моего отца выполнить твою просьбу.

– Как это будет?

– Мы соберем совет, расскажем на нем о твоей просьбе, и воины вынуждены будут выполнить ее в знак благодарности. Но в тот же час ты утратишь все то, чего с таким трудом добился. Стоит ли ради Рэтлера идти на такие жертвы?

– Не думаю.

– Мой брат видит, что я откровенен с ним. Я знаю, какие мысли и чувства терзают его сердце, но моим воинам этого не понять. Они презирают каждого, кто требует награды за доброе дело. Олд Шеттерхэнд, который мог стать самым уважаемым и достойным воином апачей, с того момента превратится в презираемого и должен будет покинуть нас.

Я не мог ничего возразить Виннету. Сердце мое приказывало: настаивай на своем, а разум или, скорее, честолюбие говорило: откажись! Почувствовав все это, благородный Виннету пришел мне на помощь:

– Пусть мой брат подождет здесь. Я поговорю с отцом.

Он удалился.

– Сэр, не делайте глупостей! – подал голос Сэм. – Неужели вы не понимаете, что́ сейчас поставлено на карту? Может, даже ваша жизнь.

– Не думаю.

– А надо думать! Краснокожий действительно презирает любого, кто требует от него награду за услугу. Выполнив просьбу, он перестанет знаться с этим человеком. Нам придется сегодня покинуть лагерь апачей. Но вокруг кайова, и не вам объяснять, что это для нас означает.

Инчу-Чуна и Виннету тем временем вели очень серьезный разговор. Закончив, вождь подошел к нам.

– Если бы Клеки-Петра не рассказал нам о вашей вере, я посчитал бы тебя человеком, достойным презрения. Только благодаря Клеки-Петре я понимаю, о чем ты говорил моему сыну. Но моим воинам объяснить это трудно, и они все равно станут тебя презирать.

– Дело не только во мне, но и в Клеки-Петре.

– О чем ты?

– Он исповедовал ту же веру, что и я, она призывает меня обратиться к тебе с этой просьбой. Поверь, останься жив Клеки-Петра, он никогда бы не позволил умереть его убийце в жестоких муках.

– Ты действительно так считаешь?

– Да, я в этом убежден.

Вождь медленно покачал головой и произнес:

– Что за люди эти христиане! Если они плохие, то их бесчестие доходит до непостижимых глубин, а если они хорошие, их доброта не знает границ!

Обменявшись с сыном многозначительным взглядом, Инчу-Чуна вновь обратился ко мне:

– Этот убийца был и твоим врагом?

– Да.

– Но ты его простил?

– Да.

– Тогда слушай мои слова! Мы хотим узнать, жива ли еще в этом человеке хотя бы самая малая искра добра. Если это так, то я исполню твое желание, но чтобы не навредить тебе. Садитесь и смотрите, что сейчас произойдет. Когда я дам знак рукой, ты подойдешь к Рэтлеру и потребуешь у него извинения. Если тебе удастся добиться, чтобы он, твой враг, перед пыткой попросил у тебя прощения, он умрет без мучений.

– Могу я сообщить ему об этом?

– Да.

Инчу-Чуна с сыном вернулся в круг. Мы сели на землю там же, где стояли.

– Никогда бы не поверил, что вождь пойдет на ваши условия, – заговорил Хокенс, наклонившись к моему уху. – Должно быть, вы у него на особом счету.

– Причина не в этом.

– А в чем же?

– Это влияние Клеки-Петры, которое после его смерти еще больше возросло. Эти краснокожие впитали в себя христианства гораздо больше, чем они думают. Мне очень любопытно, что же будет дальше.

– Поживем – увидим! Только будьте предельно осторожны!

Тем временем с повозки сняли полотняный тент, и все увидели на ней странный продолговатый предмет, к которому был привязан человек.

– Да это же гроб! – присвистнул Сэм. – Взгляните, эти ловкие парни сделали его из двух пустотелых половинок какого-то ствола. Сложили их вместе и обернули мокрыми шкурами. Когда кожа высохнет, она натянется и навсегда захлопнет этот «ящик».

Недалеко от того места, где боковое ущелье примыкало к главной долине, вздымалась скала, на которой располагалась сложенная из больших камней шестиугольная постройка, открытая спереди. Повсюду вокруг были навалены беспорядочные груды скальных обломков. Снятый с фургона гроб с привязанным к нему человеком перенесли наверх и поставили рядом с шестиугольником. В связанном я узнал Рэтлера.

– А вы знаете, для чего здесь свалены эти камни? – спросил Сэм.

– Думаю, да.

– Ну и?

– Они хотят из них сложить могилу.

– Верно! Двойную могилу.

– Приберегли место для Рэтлера?

– Вот именно. Убийцу хоронят вместе с его жертвой. Вообще-то, так следовало бы поступать при всяком убийстве, если это только было возможно.

Тем временем гроб поставили вертикально. Теперь Рэтлер мог стоять на ногах, и его вместе с гробом привязали крепкими ремнями к каменной стене. Краснокожие – мужчины, женщины, дети – приблизились к месту пытки и образовали вокруг него полукруг. Виннету и Инчу-Чуна стояли рядом с гробом, справа и слева от него. Воцарилась глубокая, напряженная тишина, которую через некоторое время расколол громкий голос вождя:

– Воины апачей собрались здесь для того, чтобы вершить суд. Суд, вызванный тяжелой утратой, постигшей наше племя. Утратой, которую виновный должен искупить своей смертью…

Инчу-Чуна продолжал свою речь со свойственной индейцам образностью. Сначала он вспоминал о Клеки-Петре, о его характере и его делах, а затем подробно описал обстоятельства, при которых было совершено убийство. Рассказал он и о том, как был схвачен Рэтлер, и наконец объявил, что убийца будет замучен до смерти и похоронен вместе с жертвой в том же положении, в котором он привязан к гробу. В этот момент Инчу-Чуна подал мне знак, и я подошел к Рэтлеру.

Гроб был шириной в человеческое тело, длиной – более четырех локтей и напоминал обрубок толстого бревна, обтянутого кожей. Рэтлер был привязан к нему с кляпом во рту, он не мог шевельнуть ни головой, ни рукой. Однако по его виду нельзя было сказать, чтобы его морили голодом или мучили жаждой.

Я приблизился. Вытащив у него изо рта кляп, Инчу-Чуна обратился ко мне:

– Мой белый брат хотел поговорить с убийцей. Я разрешаю это!

Увидев меня на свободе, Рэтлер должен был смекнуть, что индейцы – мои друзья, и я ждал от него просьбы о помощи. Вместо этого, освободившись от кляпа, он в ярости прохрипел:

– Что тебе от меня нужно?! Убирайся отсюда!

– Мистер Рэтлер, вы слышали, что вас приговорили к смерти, – спокойно начал я. – Приговор окончательный, и вы умрете. Но я полагаю, что…

– Прочь, собака! Катись к дьяволу! – С этими словами он плюнул в меня, но не попал, потому что не мог двигать головой.

– Итак, какой будет ваша смерть, – продолжал я спокойно, – зависит только от вас. Апачи собираются вас пытать. И я вам не завидую! Но хочу избавить вас от мучений. Инчу-Чуна по моей просьбе готов облегчить ваши страдания, если вы выполните всего лишь одно условие.

Я замолчал, ожидая от него вопроса, но в ответ услышал такие страшные проклятия, которые не стерпит даже бумага. И все же я решил довести дело до конца:

– Инчу-Чуна хочет, чтобы вы извинились передо мной.

– Просить прощения? У тебя? – бешено заорал Рэтлер. – Я скорее откушу себе язык и выдержу все пытки, какие только ни придумают эти красномазые ублюдки!

– Мистер Рэтлер, это не мое условие, и в ваших извинениях я не нуждаюсь. Подумайте лучше о своем положении. Вас ждет страшная смерть, ужасные муки, от которых может спасти всего лишь одно слово извинения!

– Никогда этого не сделаю, ни за что! Пошел прочь! Не могу видеть твою мерзкую рожу!

– Я уйду, но больше не вернусь. Не будьте же безумцем и скажите это слово!

– Нет! – взревел он. – Исчезни! Дьявол! Почему я связан? Будь у меня свободны руки, я бы тебе показал!

– Ну хорошо, я ухожу. Но тогда, может быть, у вас есть последнее желание? Я исполню его. Может быть, передать кому-нибудь от вас привет? У вас есть близкие?

– Катись к дьяволу в ад, там самое место такому подонку. Ты снюхался с краснокожими собаками, и теперь я у них в руках! За это…

– Ошибаетесь! – прервал я поток брани. – Значит, у вас нет последнего желания?

– Только одно: чтобы все вы как можно скорее последовали за мной! Только это!

– Достаточно! Мне как христианину ничего не остается, как дать вам совет: не приумножайте грехи ваши, а лучше подумайте об их искуплении, пока еще есть время.

Инчу-Чуна взял меня за руку и отвел в сторону.

– Мой белый брат видит, что этот убийца не достоин его заступничества, – произнес вождь. – И это христианин! Вы называете нас язычниками, но разве краснокожий воин позволил бы себе произносить подобные слова?

Я не ответил, потому что сказать мне действительно было нечего. Вообще, поведение Рэтлера меня озадачило. Раньше, достаточно было завести разговор об индейских пытках, он весь белел от страха, а сегодня, казалось, все на свете мучения ему были нипочем.

– Это не мужество, а безысходная злоба, – пояснил Сэм Хокенс.

– Но почему?

– Сэр, он полагает, что именно из-за вас попал в лапы краснокожих. С того дня, как его поймали, он ничего не знал про нас, а сегодня, увидев на свободе, понял, что мы в хороших отношениях с апачами. Теперь вот и думает, что тогда, замышляя нападение на апачей, мы морочили ему голову. Когда начнут пытать, запоет по-другому! Запомните мои слова, если не ошибаюсь!

Время тянуть апачи не собирались. Поначалу я хотел было удалиться, но, поскольку никогда раньше не видел ничего подобного, решил все же остаться до тех пор, пока это будет возможно.

Зрители расселись. Несколько молодых воинов с ножами в руках выступили вперед и выстроились приблизительно в пятнадцати шагах от Рэтлера. Апачи стали метать в него ножи, но старались не причинить ему вреда. Лезвия, все до одного, вонзались в кожаную обивку гроба, к которому он был привязан. Первый нож воткнулся справа, второй – слева от ступни, слегка ее касаясь. Дальше продолжалось в том же духе до тех пор, пока обе ноги не были обрисованы контуром из четырех рядов острых лезвий.

До этого момента Рэтлер держался довольно сносно. Но когда ножи стали втыкаться все выше и выше, его обуял ужас. Всякий раз, когда клинок со свистом врезался в гроб, Рэтлер издавал вопль, и эти его вопли становились тем сильнее и отчаяннее, чем выше целились индейцы.

Дошла очередь до головы. Первые два ножа вонзились в гроб по обе стороны шеи, следующие чуть выше, и так вплоть до макушки. В конце концов вокруг головы не осталось больше места.

Затем апачи неспешно вытащили все ножи, а юноши, метавшие их, расселись по своим местам. Оказалось, что завершившаяся часть зрелища была не более чем вступление, задуманное как своего рода испытание, чтобы молодые люди могли показать свое умение точно попадать в цель.

Теперь Инчу-Чуна вызвал более зрелых мужчин племени, готовых метать ножи с расстояния тридцати метров. Он подошел к Рэтлеру и, указав на определенное место в верхней части его правой руки, скомандовал первому из приготовившихся к метанию воинов:

– Целься сюда!

Острый нож попал точно в указанное место и, пробив мускул насквозь, воткнулся в древесный ствол. Положение становилось серьезным. Рэтлер почувствовал боль и завыл, думая, что уже настала его последняя минута. Второй нож вонзился в мышцу другой руки, и вой стал вдвое сильнее. Третий и четвертый ножи были направлены в ноги, попадая и здесь в точно обозначенные вождем места. Крови не было видно, ибо Рэтлер был в одежде, и индейцы целились только в те части тела, ранение которых не могло вызвать смерть. Когда еще несколько холодных лезвий пробили ему руки и ноги, крики пленника слились в один непрерывный вопль.

По толпе зрителей прокатился ропот, а потом и шум. Апачи не скрывали своего явного презрения – индеец у столба пыток ведет себя совершенно иначе: до самого последнего момента он поет песнь смерти, восхваляет свои подвиги и насмехается над мучителями. Чем сильнее боль, тем язвительнее насмешки, но вы никогда не услышите из его уст ни единого жалобного стона. Когда наступает смерть, мучители возносят хвалу тому, кого только что убили, хоронят, как подобает по индейским обычаям, со всеми почестями. А для себя считают большой честью быть свидетелями столь достойной смерти.

К трусу, визжащему от каждой царапины и молящему о пощаде, отношение совершенно иное. Пытать его – позор, ни один воин не захочет марать о него руки. Такого обычно забивают до смерти камнями или лишают жизни еще более бесславным способом. Именно таким трусом оказался Рэтлер.

Инчу-Чуна подал знак остановиться и обратился ко мне:

– Пусть мой белый брат подойдет к нему и спросит, почему он так дико кричит. Ножи не могли причинить ему сильного вреда.

– Идите… идите сюда! – завопил Рэтлер в отчаянии. – Я должен… должен с вами поговорить…

Я подошел к связанному:

– Чего вы хотите?

– Вытащите ножи из моих рук и ног!

– Я не могу этого сделать.

– Я сейчас умру! Разве можно выдержать такие муки?!

– Вы думали, что вас оставят в живых?

– Вам-то жизнь сохранили!

– Но я никого не убивал!

– Я не могу отвечать за это! Я был пьян!

– Это дела не меняет. Вас о пьянстве предупреждали давно. Вы и слушать не желали!

– В вас нет ни капли сострадания! Попросите за меня!

– Я это уже сделал. Стоило вам только извиниться, и вы умерли бы легкой и быстрой смертью.

– Но я не хочу умирать! Я хочу жить!

– Это невозможно.

Бросив на меня ненавистный взгляд, Рэтлер поднял глаза к небу и буквально завыл койотом. Я не мог больше его слушать и удалился.

– Стойте! Останьтесь! Давайте поговорим еще раз!.. – послышалось мне вслед.

Но тут раздался властный окрик Инчу-Чуны:

– Перестань выть, собака! Ты просто вонючий койот, и воину стыдно марать о тебя свое оружие.

После чего вождь обратился к своим воинам:

– Кто из сыновей апачей займется этим трусом?

Ответа не последовало.

– Значит, никто?

В ответ – молчание.

– Уфф! Убийца недостоин даже того, чтобы мы его убили. Я принял решение: с Клеки-Петрой мы его не похороним. Жалкая жаба никогда не попадет в Страну Вечной Охоты вместе с орлом! Отвяжите его!

Инчу-Чуна подал знак. Два подростка подскочили к пленнику, вырвали ножи из его тела и быстро развязали ремни, освободив от гроба. По знаку Инчу-Чуны они скрутили руки Рэтлеру за спиной.

– Оттащите его к реке и столкните в воду! Если он сможет добраться до того берега, пусть уходит.

Не дав Рэтлеру даже опомниться, его отнесли к воде, где просто столкнули в реку. Руки у него были связаны, но ноги оставались свободными. Воспользовавшись этим, Рэтлер перевернулся на спину и сделал попытку удаляться от берега, думая, наверное, что его отпустили.

Но разве справедливо позволить ему спастись? Он виноват в жестоких преступлениях и, если останется жив, продолжит совершать их в будущем. Нет, этот бандит заслуживал смерти.

Два индейца по-прежнему стояли у самой воды, молча глядя ему вслед. Они ждали приказа. Наконец Инчу-Чуна скомандовал:

– Поднимите ружья и стреляйте!

Индейские юноши вскинули оружие. Похоже, они умели неплохо с ним обращаться. Оба тщательно прицелились и спустили курки, сопроводив выстрелы боевым кличем. Пули попали в голову обреченного, и он тотчас же скрылся под водой.

Раздался победный клич, хотя и не такой радостный, каким мог быть, поскольку апачам пришлось лишить жизни труса. Презрение их к Рэтлеру было столь велико, что дальнейшая судьба трупа их совершенно не интересовала. Когда мертвое тело, уносимое течением, поплыло вниз по реке, они не удостоили его даже взглядом. Может быть, он не был убит, а только ранен, может быть, он притворился мертвым и ушел под воду, чтобы в безопасном месте вновь появиться на поверхности? Так или иначе, но им больше никто не занимался.

Вождь апачей подошел ко мне и спросил:

– Доволен ли теперь мой молодой бледнолицый брат?

– Да. Благодарю тебя.

– У тебя нет причины меня благодарить. Даже если бы я не знал твоего желания, я поступил бы точно так же. Эта собака не стоила того, чтобы тратить на нее время у столба пыток.

– Что теперь предпримут апачи? Похоронят Клеки-Петру?

– Да.

– Позволят ли мне и моим друзьям принять участие в церемонии?

– Конечно. Даже если бы ты не обратился ко мне, я сам попросил бы вас присутствовать. Но у меня к тебе есть вопрос. Ты разговаривал тогда с Клеки-Петрой, когда мы ушли за лошадьми. Это был обычный разговор?

– Нет, этот разговор был очень серьезный и важный как для него, так и для меня. Вы хотите знать, о чем мы говорили?

Говоря это, я употребил множественное число, ибо к нам подошел Виннету.

– Говори!

– Когда вы ушли, мы сели рядом. Оказалось, что у нас общая родина, и мы стали разговаривать на нашем родном языке. Он многое пережил, многое перенес и обо всем этом мне поведал. Он сказал мне, что очень полюбил вас и хотел бы умереть за Виннету. И вот несколько минут спустя Великий Дух исполнил его желание.

– Почему он хотел умереть за меня?

– Потому что он любил тебя, и еще по одной причине, которую я назову тебе позже. Он полагал, что смерть его будет искуплением.

– Когда он, умирая, лежал у меня на груди, он говорил с тобой на языке, которого я не понимал. Что это был за язык? – спросил Виннету.

– Наш родной язык.

– Он говорил обо мне?

– Да.

– Что он сказал?

– Просил меня стать тебе верным другом.

– Но ведь ты меня тогда еще совсем не знал!

– Я уже знал тебя. Кто хоть раз увидит Виннету, сразу поймет, с кем имеет дело. К тому же он мне рассказывал о тебе.

– Что же ты ему ответил?

– Я обещал ему исполнить его желание.

– Это была его последняя воля. Ты исполнил ее. Ты охранял меня и берег мою жизнь, в то время как я преследовал тебя как врага. Удар моего ножа любому принес бы смерть, но твое крепкое тело вынесло его. Я в долгу перед тобой. Будь моим другом!

– Я давно твой друг.

– Будь моим братом!

– Я очень хотел бы им стать.

– Тогда мы заключим наш союз у его могилы. Пусть моя кровь станет твоей кровью, а твоя кровь – моей! Я буду пить твою кровь, а ты – мою. Инчу-Чуна, великий вождь апачей и мой отец, даст мне на это свое разрешение!

Вождь протянул к нам обе руки и искренне ответил:

– Разрешаю. Будете не просто братьями, а как один муж и воин в двух телах. Хуг!

Мы отправились к месту, выбранному для погребения. Я уточнил, как будет выглядеть могила, и попросил дать мне несколько томагавков. Затем вместе с Сэмом, Диком и Уиллом мы пошли вверх по реке, в лес, где отыскали нужное дерево и с помощью томагавков соорудили большой христианский крест. Когда мы вернулись в лагерь, обряд погребения уже начался. Индейцы разместились вокруг строящегося склепа и затянули монотонные траурные песни. Однообразная мелодия прерывалась время от времени лишь жалобными вскриками.

Среди апачей, занятых могилой, и плачущей толпой медленно и замысловато двигалась и приплясывала странно одетая и разукрашенная фигура.

– Это шаман? – спросил я.

– Да, – кивнул Сэм.

– Индейский обряд на похоронах христианина? Что на это скажете, любезный Сэм?

– А вам не нравится?

– Не очень.

– Смиритесь, сэр! У них свои обычаи. И ни слова вслух, не то смертельно обидите апачей.

– Маскарад этот неприятен мне гораздо больше, чем вы думаете.

– Они поступают так из самых чистых побуждений! Для вас это богохульство?

– Безусловно.

– Чепуха! Эти простые, бесхитростные души верят в Великого Духа, к которому отправился их друг и учитель. Они должны совершить обряд расставания, как завещали их предки. Все, что тут выплясывает шаман, носит чисто символический характер. Позволим же им делать так, как велит их обычай, а мы поставим на могиле свой крест.

Когда мы положили крест рядом с могилой, Виннету спросил:

– Этот знак христиан будет стоять на камнях?

– Да.

– Хорошо. Я сам собирался просить моего брата Шеттерхэнда сделать это, потому что в комнате Клеки-Петры всегда висел такой же и он перед ним молился. Мне хотелось, чтобы его могилу охранял символ его веры. Где должен стоять крест?

– Он должен возвышаться над могилой.

– Как на высоких домах, в которых христиане поклоняются своему Великому Духу? Я прикажу поставить его там, где ты скажешь.

Через некоторое время работы почти завершились, и крест был установлен наверху высокой насыпи из камней, под которой находилась свежевырытая усыпальница, там, где нужно. Гроб пока стоял рядом с могилой. Оставалось опустить его в яму и заложить отверстие камнями.

В это время Ншо-Чи принесла из пуэбло две чаши из обожженной глины, наполненные водой, и поставила их на крышку гроба. Для чего – предстояло скоро узнать.

Теперь все было готово к погребению. Инчу-Чуна подал знак, и траурные песнопения прекратились. Шаман присел на корточки, а вождь приблизился к гробу и медленно начал торжественную речь:

– Солнце восходит ранним утром на востоке, а вечером заканчивает свой путь на западе. С приходом весны начинается год, а зимой все засыпает. Не так ли?

– Хуг! Хуг! Хуг! – завторил хор одобрительных голосов.

– Человек, словно солнце, восходит всю свою жизнь, вздымается на ее гребень и нисходит в могилу. Он появляется на земле подобно весне и уходит на покой, словно тихая зима. Когда солнце садится вечером, оно встает снова следующим утром. Так и зима вновь сменяется весной. Это так?

– Хуг!

– Так учил нас Клеки-Петра. Человек опускается в могилу, но по другую сторону смерти воскресает, словно новый день и новая весна, чтобы жить дальше в Стране Великого Духа. Так говорил нам Клеки-Петра. А сегодня наступил его час проверить самому, правда ли это. Он исчез, как день или год, а его душа отправилась одна в Страну Мертвых, куда всегда стремилась. Это так?

– Хуг!

– Его вера отличалась от нашей. Мы любим друзей и ненавидим врагов, а он учил, чтобы мы возлюбили и врагов наших, ибо и они наши братья. На самом деле наши веры очень близки, а мы просто не поняли этого до конца. Мы говорим, что наши души попадут в Страну Вечной Охоты, а он твердил, что его душа будет пребывать в Стране Вечного Блаженства. Но я часто думаю о том, что наша Страна Вечной Охоты и есть та самая его Страна Блаженства. Это так?

– Хуг!

– Часто рассказывал он нам о Спасителе, который пришел в мир, чтобы дать счастье всем людям. Мы верили в истинность этих слов, ибо его уст никогда не касалась ложь. Этот Спаситель пришел ко всем людям. Но посетил ли он краснокожих? Появись он здесь, мы встретили бы его с великой радостью, потому что находимся под давлением белых и ждем его пришествия. Это так?

– Хуг!

– Да, таким было его учение. А теперь я скажу о его конце. Смерть настигла его, как хищник настигает свою добычу. Случилось это неожиданно и очень быстро. Он был совершенно здоров, пока не попал под пулю убийцы, когда мы собирались возвращаться домой и уже садились на коней. Пусть мои братья и сестры скорбят о нем!

Долгий и печальный стон прокатился по поляне. А вождь продолжал:

– Мы отомстили за его смерть, но душа убийцы ушла. Она не будет служить Клеки-Петре по ту сторону могилы, она испугалась и не пошла за ним. Мы застрелили паршивого пса, которому она принадлежала, и труп его сейчас плывет вниз по реке. Теперь Клеки-Петра не с нами, но осталось его тело, которому мы воздвигли памятник, чтобы всегда помнить о нашем добром Белом Отце и Учителе. Не наша земля породила его, он прибыл сюда из далекой страны, с другого берега Большой Воды, где, как мы от него узнали, растут высокие дубы. В знак любви и уважения мы собрали желуди и посадили их вокруг могилы. Они прорастут, и родятся могучие деревья. Точно так же слова его прорастут в наших сердцах, а наши души найдут под ними тихую тень. Он всегда думал и заботился о нас, и даже в свой смертный час, навеки покидая этот мир, завещал свое дело бледнолицему, которому суждено занять его место и стать нашим другом и братом. Перед вами Олд Шеттерхэнд, белый человек, пришедший из той же страны, что и Клеки-Петра. Он знает все, что знал Клеки-Петра, и при этом он еще более сильный воин. Он заколол ножом большого серого медведя, ударом кулака собьет с ног любого врага. Инчу-Чуна и Виннету испытали на себе его силу, но он не убил их, а даровал жизнь, потому что он друг краснокожих. Это так?

– Хуг!

– Умирающий Клеки-Петра выразил свою последнюю волю. Теперь Олд Шеттерхэнд должен стать его преемником у апачей, и бледнолицый обещал исполнить ее. Апачи примут его в свое племя как вождя. Все будет происходить так, будто он краснокожий и родился среди нас. В подтверждение заключенного братства он должен был бы раскурить калюмет со всеми воинами племени. Но этого не нужно – он будет пить кровь Виннету, а Виннету будет пить его кровь. Он станет кровью от нашей крови и плотью от нашей плоти. Согласны ли воины апачей?

В ответ трижды раздалось очередное громкое и радостное «хуг!».

– Пусть Шеттерхэнд и Виннету станут у гроба, чтобы их кровь пополнила Воду Братства!

Итак, предстоял обряд кровного братания, самого настоящего кровного братания, – обряд, о котором я так часто читал в книгах! Он встречается у многих диких и полудиких народов. Суть его в том, что малая часть крови обоих братающихся смешивается в общем сосуде, а затем выпивается ими, или же каждый из будущих братьев пьет кровь другого, не смешивая ее заранее со своей. Это братство священно, оно крепче, нежели просто родственные узы.

Мы встали по обе стороны гроба. Инчу-Чуна взял руку Виннету и, обнажив ее по локоть, сделал на ней ножом маленький надрез. Кровь тонкой струйкой потекла в одну из приготовленных чаш с водой. Ту же операцию он произвел и надо мной, причем капли крови из моей руки упали в другую чашу. Виннету была подана чаша с моей кровью, а я получил ту, в которой была кровь Виннету.

– Душа обитает в крови! – провозгласил Инчу-Чуна. – Души двух молодых воинов сольются в одну. Что задумает Шеттерхэнд – станет мыслью Виннету; а что захочет Виннету – станет желанием Шеттерхэнда! Пейте!

Я выпил из своей чаши, Виннету – из своей. Это были несколько капель крови, разбавленные водой из Рио-Пекос.

После этого вождь подал мне руку и сказал:

– Теперь ты равен Виннету, сыну от моей плоти и воину нашего народа. Слава о твоих подвигах скоро распространится повсюду, и ни один из воинов не превзойдет тебя. Ты станешь вождем апачей, и все племена нашего народа будут тебя почитать как большого вождя!

Я пока еще не мог до конца осознать оказанного мне доверия. Это произойдет позже. Еще совсем недавно я был домашним учителем в Сент-Луисе, затем стал геодезистом-землемером, а теперь «дикари» возвели меня в сан вождя. Честно признаюсь, мои дикари мне нравились значительно больше, чем те белые, с которыми мне в последнее время приходилось иметь дело.

Чтобы избежать недоразумений, пожалуй, стоит сделать одно замечание. Ходит поверье, что заключение подобного братства, или еще более церемониального, является чуть ли не мистическим ритуалом, после свершения которого судьбы людей сопровождают явления необыкновенные и таинственные. Что, среди прочего, обоих братьев ожидает смерть в один и тот же день и час. Скажем, если один из них, слабый и болезненный, отправляется в Италию и там вдруг умирает от холеры, то другой, сильный и вполне здоровый, оставшийся, например, в Германии, неминуемо умирает в ту же секунду. Это, конечно, полная чушь. О подобном суеверии между мной и Виннету не могло быть и речи. Для нас это событие носило исключительно символический характер.

Однако слова Инчу-Чуны о слиянии наших двух душ в одну впоследствии обретут свой истинный смысл. Иной раз достаточно было лишь взгляда, чтобы один из нас точно знал, что имеет в виду другой. Мы оба чувствовали друг друга не только без слов, но и на расстоянии. Наша кровь тут, естественно, совершенно ни при чем. Все это было следствием глубочайшей дружбы и просто индивидуальных особенностей восприятия действительности у каждого из нас.

Когда Инчу-Чуна закончил свою речь, все апачи, в том числе и дети, поднялись со своих мест и в подтверждение его слов звучно прокричали «хуг!». Вождь не без удовольствия оглядел толпу и произнес:

– Теперь мы снова обрели нового живого Клеки-Петру и можем спокойно предать могиле нашего Белого Учителя. Пусть мои братья начинают!

Вождь подал знак воинам, занимавшимся могилой. Они бережно поместили останки бывшего раскаявшегося революционера внутрь каменного склепа и заложили отверстие камнями.

Пока закрывали склеп, снова раздались звуки надгробного плача. Обряд похорон закончился лишь тогда, когда последний камень был водворен на свое место. После этого все обратились к более веселому времяпрепровождению, каковым является еда. Инчу-Чуна лично пригласил меня разделить с ним трапезу.

Он занимал самое большое помещение уже упомянутой террасы. Оно было убрано довольно просто, если не считать висевшей на стенах богатой коллекции индейского оружия, сразу привлекшей мое внимание. Ншо-Чи прислуживала нам за едой, и я нашел, что индейские блюда, которыми она нас угощала, были приготовлены ею с истинным мастерством. Мы почти не разговаривали во время еды. Краснокожие вообще больше молчат, а в тот день было сказано слишком много, поэтому мы решили отложить на будущее все, что еще осталось обсудить.

Виннету обратился ко мне:

– Мой белый брат желает отдохнуть или пойдет со мной?

– Пойду с тобой, – ответил я без лишних расспросов.

Мы вдвоем спустились к реке. Виннету тянуло к могиле учителя. Мы сели рядом со склепом и так долго сидели молча, каждый думая о своем.

Здесь я хотел бы заметить, что далеко не все апачи жили в пуэбло. Даже такое большое сооружение не могло вместить всех. Там обитали Инчу-Чуна и самые известные воины, там проходили наиболее важные встречи представителей деревень всех мескалеро, кочевавших и охотившихся в окрестностях. Здесь была резиденция вождя апачей, отсюда посылали гонцов к льянеро, хикарилья, тараконам, чирикауа, пинал, гила, мимбреньо, липан и другим, которые все подчинялись власти верховного вождя апачей Инчу-Чуны. Даже навахо если и не выполняли его приказов, то к советам прислушивались.

Те мескалеро, что не жили в пуэбло, вернулись после погребения в свои вигвамы. Здесь остались лишь те, кто приглядывал за добытыми у кайова лошадьми. Поэтому мы с Виннету спокойно, не привлекая излишнего внимания, сидели у могилы. Кстати, желуди, разбросанные вокруг могилы на следующий день после похорон, со временем дали свои побеги. Раскидистые дубы стоят там и сегодня.

Первым долгое молчание нарушил сын вождя:

– Надеюсь, что мой брат забудет о нашей прежней вражде.

– Уже забыл.

– Но одного ты не сможешь простить нам.

– Ты о чем?

– Оскорбления от моего отца.

– Когда это было?

– Во время нашей первой встречи.

– Когда он плюнул мне в лицо?

– Да.

– Почему я не смогу его простить?

– Потому, что такое оскорбление смывается только кровью.

– Пусть мой брат Виннету не беспокоится. Я забыл об этом.

– Я не понимаю моего брата.

– Поверь мне. Я давным-давно доказал, что забыл это. Или ты полагаешь, что Шеттерхэнд позволит себе плюнуть в лицо и не ответит, если сочтет это оскорблением?

– Поэтому мы тогда были сильно удивлены, что ты не ответил.

– Отец моего брата не может оскорбить меня. Я простил ему все и забыл. Давай больше не вспоминать об этом!

– Но ты должен знать обычаи нашего народа. Ни один воин, тем более вождь, не признается в том, что поступил неправильно. Инчу-Чуна знает, что был не прав, но он не может у тебя просить прощения. Поэтому он поручил мне поговорить с тобой. Виннету просит тебя от имени отца.

– Совершенно напрасно – мы в расчете, я тоже обидел вас. Разве удар кулаком – не оскорбление? А я вас ударил.

– Это было в бою. Мой брат благороден и великодушен, и мы никогда не забудем об этом.

– Давай поговорим о другом. Я стал сегодня вашим сородичем. А как насчет моих друзей?

– Мы не можем принять их в наш род, но тоже будем считать нашими братьями.

– Что для этого надо сделать?

– Завтра мы выкурим с ними трубку мира. В стране моего брата нет такого обычая?

– Нет. Христиане – братья друг другу без всяких обрядов.

– Разве эти «братья» не воюют друг с другом?

– Бывает, что воюют.

– Тогда они ничем не отличаются от нас. Учат любви к ближним, а сами забывают про нее. Почему мой брат покинул родину?

Вопрос из уст индейца по меньшей мере странный. Но Виннету имел на него право, потому что назывался моим братом и хотел поближе узнать меня. Вопрос был задан неспроста.

– Искал здесь счастье, – отвечал я.

– Счастье? А что такое счастье?

– Наверное, богатство.

Услышав это, апач отпустил мою руку, которую держал прежде, и замер. Я понял, что мои слова поразили его.

– Вот почему мы видели тебя с…

Он с трудом пытался подобрать слово, но я поспешил ему на выручку:

– С захватчиками вашей земли?

– Мой брат сам признался. Значит, он делал это, чтобы стать богатым. Ты действительно думаешь, что богатство делает счастливым?

– Да.

– Ты ошибаешься. Золото принесло индейцам несчастье. Из-за золота бледнолицые прогоняют нас с наших земель, заставляя кочевать с места на место, пока мы не умрем. Золото – это наша смерть. Брат мой, не ищи его!

– Мне нужно вовсе не золото!

– Но ты сам признался, что ищешь счастье в богатстве.

– Я так сказал, но богатство – это не только золото. Это и мудрость, и опыт, и здоровье, и честь. Человека делают богатым милость Всевышнего и уважение людей.

– Уфф! Так вот ты о чем! Так какое богатство выбрал мой брат?

– Последнее.

– Божья милость? Значит, ты очень настоящий, праведный христианин?

– Не мне судить. Богу виднее. Я просто стремлюсь стать таким.

– А нас считаешь язычниками?

– Нет. Вы почитаете Великого Духа и не поклоняетесь идолам.

– Брат мой, не говори со мной о своей вере и не пытайся меня в нее обратить. Я не хочу тебя потерять. Все происходит так, как говорил Клеки-Петра. Возможно, твоя вера самая истинная, но индейцам ее не понять. Если бы христиане не убивали и не преследовали нас, может быть, мы смогли бы со временем понять ее, вникнуть в то, о чем говорит ваша священная книга и ваши священники. Обреченные на смерть не в состоянии поверить, что религия убийц есть религия любви.

– Ты должен различать религию и тех ее приверженцев, которые только говорят о ней, но нарушают заветы.

– Так говорят все бледнолицые. Они называют себя христианами, а поступают не по-христиански. У нас есть бог Маниту. У него есть единственное желание, чтобы все люди были добрыми. Я стараюсь быть добрым – значит я христианин и, несомненно, лучше тех белых, кто думает не о ближних, а о собственной выгоде. Никогда не говори со мной о вере и не старайся сделать из меня так называемого христианина! Вот о чем я хотел просить тебя!

Я молча пожал ему руку в знак согласия.

– Почему мой брат оказался вместе с хищниками, алчущими наши земли? – спросил Виннету. – Разве ты не знал, что по нашим законам это преступление?

– Я об этом не думал и был просто рад получить место геодезиста, потому что мне обещали хорошо заплатить.

– Заплатить? Но вы не успели закончить работу? Вам платят до окончания работ?

– Мне выдали небольшой аванс и снабдили снаряжением. Остальное должны были выплатить после завершения всех работ.

– Значит, теперь ты потерял эти деньги?

– Да.

– И много?

– Для меня – много.

Виннету замолчал, потом сказал:

– Жаль, что из-за нас мой брат потерял так много. Сколько еще оставалось доделать?

– Не очень много, где-то пара дней работы.

– Уфф! Если бы я тогда знал тебя, как сейчас, мы бы напали на кайова чуть позже.

– Чтобы я успел все сделать до конца? – искренне удивился я его великодушию.

– Да.

– И ты был готов согласиться, чтобы мы украли вашу землю?

– Не украли, а закончили ее измерять. Линии, что вы чертите на бумаге, ничего не значат, земля от этого никуда не исчезнет. Преступление совершается, когда рабочие бледнолицых начинают прокладывать дорогу для Огненного Коня.

Он немного помолчал, затем продолжил:

– Для того чтобы получить деньги, тебе нужны те самые бумаги?

– Да.

– Тогда ждать нечего, потому что все ваши бумаги мы уничтожили…

– А что с нашим снаряжением и инструментами?

– Наши воины хотели все сломать, но я запретил. Я не ходил в школу бледнолицых, но понимаю, что это очень дорогие предметы. Я приказал сохранить их и перевезти сюда. Я хочу вернуть их моему брату.

– Благодарю тебя. Впрочем, пользы теперь от них никакой, но, по крайней мере, я смогу их вернуть.

– Значит, они не нужны тебе?

– Нужны как раз для завершения измерений.

– Но у тебя ведь нет бумаги!

– Мне давно подсказали, что документы всегда надо копировать. Я это предусмотрел.

– И бумага у тебя с собой?

– Да, вот здесь, в кармане. Хорошо, что твои воины не почистили его.

– Уфф! – обрадовался Виннету и замолчал, что-то обдумывая.

Когда позже я узнал о его мыслях, я был поражен – вряд ли такое могло прийти в голову моим бледнолицым собратьям.

Поднявшись, Виннету сказал:

– Мы возместим ущерб моему брату. Но сначала тебе надо до конца поправиться.

Мы вернулись в пуэбло. Впервые за последние дни мы, четверо белых, провели спокойную ночь. На следующий день Хокенс, Стоун и Паркер торжественно выкурили с апачами трубку мира. Речи лились рекой, особенно усердствовал Сэм. Он то и дело подшучивал, и даже всегда серьезные индейцы тщетно пытались сдерживать приступы смеха. Потом мы удалились, чтобы с мельчайшими подробностями обсудить события прошедших дней. Когда разговор коснулся освобождения Инчу-Чуны и Виннету, Хокенс ни с того ни с сего прочитал мне целую нотацию:

– Вы просто чудовищно коварный человек! От друзей нельзя ничего скрывать, особенно если они столько для вас сделали. Вспомните, кем вы были, когда мы впервые встретились в Сент-Луисе? Не отнесись мы к вам серьезно и с должным пониманием, сидеть вам на прежнем месте. Короче, мы заменили вам отца с матерью, дядю и тетю, носили на руках, кормили лучшими кусками мяса, чтобы вы окрепли телом, отдавали весь свой опыт и мудрость, чтобы вы возмужали духовно. Взамен мы вправе были ждать уважения и почитания, а что получили? Какую благодарность? Похоже, мы слишком много вам позволяли. Я не в состоянии перечислить все ваши выходки, но самым ужасным было то, как вы тайком от нас освободили двух вождей. Этого я никогда вам не прощу и запомню на всю оставшуюся охотничью жизнь! Но послушайте меня! Любовь – дело непонятное и темное, как сама женщина: чем хуже с ней обходишься, тем сильнее она любит. Итак, мы сохраняем вас в наших рядах и наших сердцах и на сей раз, но при условии, что вы одумаетесь и впредь станете умнее. Вот вам моя рука. Вы обещаете исправиться, дорогой сэр?

– Конечно, – ответил я, улыбаясь и пожимая его руку. – Буду брать пример с вас и скоро стану таким, как Сэм Хокенс.

– Гринхорн надумал сравниться с самим Сэмом Хокенсом! Напрасный труд! Шансов примерно столько же, как у земляной лягушки стать оперной дивой. Я бы…

Однако тут с хохотом вмешался Дик Стоун:

– Постой, помолчи, старый болтун! Вы только послушайте, что он тут наговорил! Будь я Шеттерхэнд, не потерпел бы, чтобы меня то и дело обзывали гринхорном!

– Не потерпел бы? Но он и в самом деле гринхорн!

– Чепуха! Кому мы обязаны жизнью? Сто лучших вестменов, вместе со мной и с тобой, не смогли бы сделать того, что он совершил вчера. Он защищает нас, а не мы его, поэтому прекращаем смеяться над парнем! Если бы не он, не сидеть бы тебе, старый болтун, сейчас здесь с поддельными волосами на голове!

– Что ты сказал? Мой парик – это поддельные волосы? А ну-ка, повтори! Это самые настоящие волосы, можешь проверить.

Сэм сдернул парик и протянул его Стоуну.

– Убери! Оставь себе этот скальп! – засмеялся Дик.

– Как ты его назвал? Ну уж от тебя не ожидал! Ты сам как был гринхорном, так им и остался. Дьявол, никто не ценит старика Сэма! Никчемные людишки, я презираю вас и пойду лучше к своей Мэри, посмотрю, как она там.

В сердцах махнув рукой, Хокенс вышел из комнаты.

На следующий день возвратились разведчики, преследовавшие кайова. Они донесли, что последние удалились, не сделав ни одной остановки. Таким образом, напрашивался вывод, что враждебных действий от них пока не ожидалось.

Наступили дни покоя, но для меня это было время, полное деятельности. Сэму, Дику и Уиллу было по нутру гостеприимство апачей, и они очень неплохо отдохнули. Хокенс был ежедневно занят исключительно верховыми прогулками на Мэри, которая, как он сам выразился, обучалась «тонкостям искусства» и привыкала к особенностям его езды.

Валяться на медвежьей шкуре времени не было. Виннету принял меня в свою «индейскую школу». Мы часто совершали далекие поездки, во время которых я должен был упражняться во всем, что касалось войны и охоты. Мы много блуждали по лесам, и благодаря этому я прошел превосходную школу разведчика. Виннету проводил со мной настоящие «полевые занятия». Часто он прятался от меня и давал мне задание разыскать его. Он делал все возможное, чтобы замести следы, а я старался их найти. Как часто скрывался он в густом кустарнике или стоял в водах Рио-Пекос под прикрытием свисающих ветвей, наблюдая, как я его пытаюсь найти! Он обращал внимание на все мои ошибки и показывал, как я должен поступать, что делать и чего избегать. Это было великолепное обучение, в котором он участвовал с такой же охотой, с какой я был его учеником. К тому же ни одна похвала не сорвалась с его уст, как не коснулось моего слуха и то, что мы подразумеваем под «порицанием». Мастер ловкости и проворства, столь необходимых в жизни индейца, он был великолепным мастером преподавания.

Сколько раз я возвращался домой разбитый и усталый! Но и тогда мне не было покоя. Я хотел выучить язык апачей и брал в пуэбло уроки. Два учителя было тогда у меня и одна учительница: Ншо-Чи обучала меня наречию мескалеро, Инчу-Чуна – языку льянеро, а Виннету – диалекту навахо. Все эти языки были родственны между собой и не обладали обилием слов, поэтому мои занятия проходили весьма успешно.

Бывало так, что мы с Виннету не сильно удалялись от пуэбло, и тогда в наших походах принимала участие и Ншо-Чи. Она искренне и горячо радовалась, когда я правильно выполнял задания.

Как-то раз, находясь в лесу, Виннету велел мне куда-нибудь уйти на три четверти часа. Вернувшись и не найдя их на старом месте, я должен был пуститься на поиски Ншо-Чи, которая великолепно умела прятаться. Я отошел на значительное расстояние, выждал назначенное время и возвратился назад. Следы обоих ушедших были вначале довольно четкими. Но затем отпечатки ног индианки внезапно терялись. Я, правда, знал, что у нее исключительно легкая походка, но земля была мягкая, и след, безусловно, должен был сохраниться. Но я не находил ровно ничего – ни одного помятого или сорванного растения, хотя как раз на этом месте все поросло густым и нежным мхом. Только отпечатки ног Виннету были ясно видны. Однако меня это не касалось, потому что я должен был искать не апача, а его сестру. Он наверняка находился поблизости, чтобы втайне наблюдать за моими ошибками.

Я снова и снова кружил в поисках, но не находил никаких примет. Непременно должны были остаться следы, ведь здесь ни одна нога не могла коснуться земли, чтобы мягкий мох не выдал ее присутствия. Коснуться земли? А что, если Ншо-Чи ее вообще не касалась? Эта догадка придала мне энтузиазма.

Я внимательно исследовал следы Виннету: они были глубоко вдавлены, гораздо глубже прежнего. Не перенес ли он свою сестру на руках? В конце концов задачу, которую он поставил передо мной и которая, на его взгляд, была очень сложной, я разрешил, предположив, что Виннету перенес Ншо-Чи на руках.

Самое главное теперь – установить, в каком направлении скрылась индианка. Искать ее по следам на земле не имело смысла, и я обратил внимание на другие признаки. Виннету, неся сестру на руках сквозь кусты, безусловно, должен был оставить сломанные ветки. Я шел дальше по следам индейца, но главное внимание обращал не на них, а на окружающие меня заросли. И в самом деле, временами мне попадались надломленные веточки кустов и смятые листья. Раньше, когда Виннету прятался один, всего этого я не замечал.

Следы вели напрямую к лесной поляне и так же прямо пересекали ее. По другую ее сторону, вероятно, и спрятались они оба, втайне довольные тем, что я не решу загадку. Я мог бы просто перейти поляну, но задумал кое-что поинтереснее, чтобы застать их врасплох.

Я стал осторожно пробираться вокруг поляны, все время оставаясь скрытым от чьих-либо глаз. Миновав ее, я принялся снова искать следы Виннету. Если он направился дальше, то след обнаружится; если же я ничего не найду, то станет ясно, что они спрятались вместе с Ншо-Чи. Я лег на землю и бесшумно пополз вперед, стараясь держаться под прикрытием кустов и деревьев. На земле не было никаких следов. Значит, они спрятались, и, скорее всего, у того самого края поляны, где кончались следы, по которым я следовал до сих пор.

Очень тихо, почти неслышно пополз я к тому месту. От меня требовалась необыкновенная осторожность, поскольку даже малейший шум мог достичь их изощренного слуха. Это удалось мне лучше, чем я ожидал: я сразу увидел их обоих. Они сидели рядом, спиной ко мне, среди раскидистых кустов дикой сливы, ожидая увидеть меня с противоположной стороны. Разговаривали они шепотом, и слов я не мог разобрать.

Подползая все ближе, я чрезвычайно радовался тому, что застал их врасплох. Наконец они были совсем рядом, я мог дотронуться до них рукой. Уже собираясь вытянуть руку, чтобы коснуться сына вождя, я был внезапно остановлен его словами:

– Пора сходить за ним?

– Нет, – уверенно ответила Ншо-Чи, – он придет сам.

– Он не придет.

– Нет, придет!

– Моя сестра ошибается. Он усвоил все очень быстро. Но твоих следов просто нет – как сможет он их найти?

– Он найдет их! Мой брат Виннету сам сказал мне, что Шеттерхэнда невозможно ввести в заблуждение. Почему же теперь он говорит обратное?

– Потому что сегодня ему предстоит выполнить самое трудное задание. Его глаза отыщут любой след, но твои следы можно прочитать только мыслью, а этого он еще не умеет.

– Он придет, потому что он может все, что захочет.

Ншо-Чи прошептала эти слова с таким доверием и уверенностью, что я мог этим гордиться.

– Я не знал еще человека, который бы обладал такой находчивостью! – ответил Виннету. – Есть только одно, перед чем он теряется, и это причиняет мне боль!

– Что это?

– Желание, которое есть у каждого из нас.

Я уже собрался обнаружить свое присутствие, но что-то задержало меня. О чем говорил Виннету? Любопытство заставило меня выждать. Получается, что они чего-то желали и не говорили мне этого, думая, что я не исполню. Может быть, я сейчас услышу, в чем оно заключается. Я решил молчать и слушать.

– Говорил ли уже об этом с ним мой брат Виннету? – спросила Ншо-Чи.

– Нет.

– Отец наш, Инчу-Чуна, тоже не говорил?

– Нет. Он хотел сказать, но я не позволил.

– Почему? Ншо-Чи очень любит этого бледнолицего, а она – дочь вождя всех апачей!

– Да, но она еще выше, чем думает! Каждый из бледнолицых и индейских воинов был бы счастлив назвать невестой мою сестру. Только Олд Шеттерхэнд – исключение.

– Откуда знает это мой брат Виннету, если он не говорил с бледнолицым?

– Мне это известно потому, что я знаю его. Он не таков, как все белые, он стремится к более высокому, чем они. Он не возьмет в жены индианку.

– Он это сам сказал?

– Нет.

– Может быть, его сердце принадлежит белой?

– Не думаю.

– Ты в этом уверен?

– Да. Мы говорили с ним о белых женщинах.

– Но со мной он заговорит.

– Пусть моя сестра не обольщается! Мысли и стремления Шеттерхэнда направлены на другое. Если он выберет себе невесту, то она должна быть такова среди женщин, каков он среди мужчин.

– Но я разве не такая?

– Среди краснокожих женщин тебе нет равных! Но что ты видела, слышала и чему ты училась? Тебе хорошо известна жизнь апачей, но ты ничего не знаешь из того, что должна знать белая женщина. Разящую Руку не привлекает ни блеск золота, ни красота лица. Он стремится к другому, чего ему не найти у краснокожей девушки.

Сестра Виннету молчала, опустив голову, а он, ласково погладив ее по щеке, проговорил:

– Мне больно причинять горе любимой сестре, но Виннету привык говорить правду, даже если она печальна. Но, быть может, он знает, каким путем Ншо-Чи может достичь цели, к которой она стремится!

Девушка быстро подняла голову и спросила:

– Что имеет в виду мой брат?

– Ты должна побывать в городе бледнолицых.

– Думаешь, мне следует поехать туда?

– Да.

– Но зачем?

– Чтобы научиться всему тому, что ты должна знать, когда тебя полюбит Олд Шеттерхэнд.

– Тогда я отправлюсь туда как можно скорее! Но исполнит ли мой брат Виннету одно мое желание?

– Какое?

– Скажи об этом нашему отцу Инчу-Чуне! Попроси его отпустить меня к бледнолицым! Он не откажет, потому что…

Дальше я ничего не услышал, потому что уже бесшумно пополз обратно. Я чувствовал за собой вину, ибо подслушал сокровенный разговор брата с сестрой. Только бы они этого не заметили! В какое смущение это привело бы как их, так и меня! Теперь, возвращаясь, мне следовало быть гораздо более осторожным, чем раньше. Самый легкий шум, малейшее неловкое движение могло обнаружить, что мне известна тайна индианки. В таком случае я вынужден был бы немедленно покинуть моих краснокожих друзей.

К великому счастью, мне удалось выбраться незамеченным. Удалившись от них на значительное расстояние, я поднялся с земли и быстро обошел поляну, чтобы отыскать прежние следы. Найдя их, я пошел в том направлении, откуда ждала меня Ншо-Чи. Сделав несколько шагов по просеке, я закричал:

– Пусть мой брат Виннету выйдет ко мне!

В ответ я не услышал ни звука. Тогда я крикнул еще раз:

– Пусть мой брат выйдет, потому что я вижу его!

Виннету не появлялся.

– Он сидит в кустах дикой сливы. Неужели мне надо самому его вывести?

Только теперь зашевелились ветви, и появился Виннету, но один. Он не мог больше скрываться, но убежище своей сестры хотел оставить в тайне.

– Нашел ли мой брат Ншо-Чи? – прозвучал его первый вопрос.

– Да.

– Где?

– Там, в кустарнике, где она спряталась.

– В каком кустарнике?

– К которому привели меня ее следы.

– Разве ты их видел?

Его вопрос был полон недоумения. Виннету не мог поверить, что я говорю неправду. По его мнению, я просто ошибался, будучи введенным в заблуждение.

– Да, – ответил я, – я их видел.

– Моя сестра была так осторожна, что ее следы совсем незаметны.

– Ты ошибаешься. Я их заметил.

– Не может быть!

– Они незаметны на земле, но их видно на ветках! Ншо-Чи не касалась земли, когда ты нес ее, но вы оставили за собой сломанные ветви и сорванные листья.

– Уфф! Кто тебе это сказал?

– Твои следы. Они внезапно стали глубже, когда ты поднял свою ношу. Веса своего тела ты не мог изменить, а ноша сделала тебя тяжелее. Это могла быть только твоя сестра. По моим наблюдениям, ее нога не касалась мха.

– Уфф! Ты ошибаешься. Возвратись обратно и поищи снова.

– Это ни к чему, потому что Ншо-Чи сидит там же, где был ты. Я пойду и приведу ее.

Я решительно направился прямо через поляну, но Ншо-Чи сама вышла из кустарника и обратилась к брату со словами, полными удовлетворения:

– Я же говорила тебе, что он найдет меня, и была права.

– Моя сестра говорила справедливо, а я заблуждался! Мой брат Олд Шеттерхэнд может читать следы не только глазами, но и в мыслях. Теперь почти ничего не осталось, что он мог бы еще изучить.

– Нет! Осталось еще много, очень много! – ответил я. – Мой друг Виннету незаслуженно хвалит меня. Но то, что я еще не знаю, я изучу с ним.

Впервые я услышал похвалу, сорвавшуюся с его уст. Признаюсь, что я был горд ею не меньше, чем раньше бывал польщен похвалой какого-нибудь профессора.

Вечером того же дня Виннету принес мне хорошо сработанный охотничий костюм из белой кожи, украшенный индейской вышивкой и бахромой.

– Этот наряд послала тебе Ншо-Чи. Шеттерхэнду не пристало ходить в лохмотьях, – сказал он.

Действительно, в своей прежней одежде я напоминал последнего бродягу. Но мог ли я принять такой дар от Ншо-Чи? Виннету понял мои сомнения.

– Прими этот дар, я сам просил ее сшить костюм для тебя. Или бледнолицым нельзя принимать подарки от женщин?

– Пожалуй, только от жены или родственницы.

– Шеттерхэнд – мой брат, и, значит, Ншо-Чи – твоя родственница. А потом, это подарок от меня, она его только сшила.

На следующее утро померив костюм, я был приятно поражен, увидев, что сидит он на мне как с иголочки. Даже заправский нью-йоркский портной не смог бы его так скроить! Я поспешил показаться в нем Ншо-Чи, рассыпался в похвалах ее искусству, чем сильно ее порадовал. Потом появились Дик Стоун и Уилл Паркер. На них тоже были новые одежды, сшитые индианками.

А когда несколько часов спустя я упражнялся в метании томагавка, на поляну выплыло нечто совершенно непостижимое в наряде апачей, в огромных старинных сапожищах и в еще более древней фетровой шляпе с отвисшими полями. Из-под шляпы торчали спутанная борода, здоровенный носище и постреливали хитрющие глазки. Я сразу узнал добряка Сэма Хокенса.

Подойдя ко мне и широко расставив свои тонкие кривоватые ножки, он спросил:

– Сэр, узнаете, кто перед вами?

– Хм, сейчас поглядим.

Взяв его за плечи, я повернул его, внимательно оглядел с головы до ног и сказал:

– Как будто Сэм Хокенс, если не ошибаюсь!

– Не ошибаетесь, милорд! Сэм Хокенс во всем великолепии! Видите что-нибудь новенькое?

– Ваш наряд?

– Наконец-то!

– Где же вы его взяли?

– Помните ту шкуру медведя, что вы мне подарили?

– Понятно, но кто вам его сшил?

– Кто? Хм! Да есть тут одна… собственно, не совсем…

– Не понимаю.

– Одна прекрасная особа… Клиуна-Аи. Разве вы не знакомы с ней, сэр?

– Нет. Клиуна-Аи означает Полная Луна. Она замужем?

– И да и нет, или, вернее, и нет и да.

– Она что, одинока?

– Ничего подобного. Если она и замужем и не замужем одновременно – это означает, что она вдова. Ее муж, апач, погиб в последней схватке с кайова.

– Вы решили ее утешить?

– Угадали! Я желаю ей всяческого добра, к тому же она приглянулась мне, и даже очень…

– Что вы говорите, Сэм?

– Клиуна-Аи – отличная партия!

– Неужели?

– Она лучше всех индианок выделывает шкуры.

– А-а, вот почему вы решили рискнуть своей!

– Шутки в сторону, сэр! Мне не до них, мы бы так счастливо зажили с ней… ну, вы меня понимаете? У нее такое большое, такое круглое лицо, ну совсем как луна. Я, кажется, женюсь на Полной Луне, если не ошибаюсь!

– Надеюсь, новолуния не будет? Как вы познакомились?

– Да все из-за вашей шкуры. Я искал, кто бы смог ее выделать, меня послали к Клиуне-Аи. Я принес ей шкуру, а она когда увидела, то пришла в такой восторг…

– От шкуры?

– Да нет, разумеется, от меня!

– У нее хороший вкус, дорогой Сэм.

– Вот именно, а кроме того, она такая умница, не только обработала шкуру, но даже сшила мне этот наряд. Как он вам?

– Верх элегантности!

– Прямо как настоящий джентльмен! Она аж подпрыгнула, увидев меня в новом одеянии. Честное слово, сэр, я женюсь!

– А где ваша старая одежда?

– Я ее выбросил.

– А кто как-то говорил мне, что и за десять тысяч долларов не продаст свою куртку?

– Это было давно, до знакомства с Клиуной-Аи. Что поделать, все меняется. Ну мне пора!

С этими словами новоявленный жених-коротышка в медвежьей шкуре гордо зашагал прочь. Не сделал он и пары шагов, как, обернувшись, небрежно бросил:

– В новом наряде я чувствую себя совсем другим человеком, словно заново родился! Зачем мне старье? Костюм делает меня неотразимым!

На следующий день я встретил его в долине очень задумчивым.

– Сэм, что за космические мысли посетили вас?

– Сэр, вы попали в точку. Я думал, что открыл комету, а на самом деле, кажется, это туманность.

– Что за туманность?

– Туманность Клиуна-Аи.

– Неужели? Вчерашняя полная луна превратилась в туманность? Что же случилось?

– Я спросил ее, не собирается ли она снова выйти замуж, а в ответ услышал: нет!

– Ну не вешайте нос! Рим и тот не сразу строился.

– И мой наряд не сшит в одночасье. Вы правы. Я по-прежнему жених. – И он снова пошел к Клиуне-Аи.

Когда наутро я оседлал своего чалого – мы с Виннету собирались на медведя, – словно из-под земли вырос Хокенс и заявил:

– Сэр, можно мне с вами?

– На медведя? Вряд ли. Кажется, вас ждет охота на другого зверя.

– Ох, не везет мне! Она предъявляет свои требования.

– Не понимаю.

– Я опять пошел к ней, сделал… хм… предложение, а она заявила, что сшила наряд по просьбе Виннету.

– А не из любви к вам?

– Выходит, что нет. Потом спросила, что я ей дам за выделку шкуры, потому что, видите ли, я сделал ей заказ. Такие вот дела!

– Значит, она требует платы?

– Ну да. Разве это любовь?

– Не знаю. В таких делах я не мастер. Дети любят родителей, но родители все равно платят за них. А вдруг ваша Полная Луна именно таким образом проявляет свои чувства?

– Полная Луна? Скорее Полумесяц. Может, возьмете меня с собой?

– Виннету берет только меня одного.

– Эх, не везет так не везет!

Незадачливый жених побрел прочь. Но по пути новая мысль пришла ему в голову, он обернулся и спросил:

– Послушайте, сэр, а не кажется ли вам, что моя старая одежда намного удобнее?

– Пожалуй.

– Пожалуй? По-моему, наверняка!

Наш разговор окончился, но на протяжении всех следующих дней Сэм ходил как в воду опущенный. Видимо, луна совсем убывала…

И вот в один прекрасный день я увидел его в старой куртке.

– Что я вижу, Сэм? А я думал, вы ее выбросили.

– Так оно и было.

– Все же нашли?

– Да.

– А что случилось?

– Новолуние, сэр, новолуние. Глаза бы мои не глядели на эту Клиуну-Аи!

– А помните, что я вам говорил?

– Произошло все так, как вы сказали. Ну и потом еще этот случай… Знаете, сэр, я был просто вне себя!

– Так что же произошло?

– Вам я скажу. И только вам! Вчера я опять пришел к ней. В последнее время она страшно злилась, почти не обращала на меня внимания и постоянно огрызалась. Сидел я, значит, рядом, голову прислонил к столбу. А волосы мои, видимо, зацепились за какой-то сучок. Когда я встал, что-то хлопнуло меня по голове. Оборачиваюсь и… о боже, что я вижу!

– Ваш парик?

– Он самый! Висит себе на столбе, а шляпа валяется рядом.

– И от прежней полной луны даже краешка не осталось?

– Уставилась на меня, как на скальпированного.

– А потом?

– Потом принялась орать и вопить, словно скальп сняли уже с нее.

– И чем все кончилось?

– Кончилось? Кончилось новолунием – луна исчезла прочь! Выбежала во двор, вот и все.

– Но она вернется!

– Никогда. Она не желает меня видеть, так и просила передать. Глупая скво, ищет, видите ли, мужа с волосами. Ну что вы на это скажете? Глупо, не правда ли? Ну ладно, счастливо оставаться! – И Сэм понесся как сумасшедший.

– Эй, Сэм, постойте, один вопрос!

– Что еще? – донеслось издали.

– А где он?

– Кто?

– Ваш новый наряд.

– Я его вернул. Хотел надеть на свадьбу, но свадьбой и не пахнет. На кой ляд он мне? Хуг!

Так закончился роман Сэма с Полной Луной. Впрочем, он вскоре успокоился и признался, что рад всему этому: что не женился, что больше никогда не расстанется со своей старой курткой, поскольку чувствует себя в ней гораздо лучше. Мои предчувствия сбылись: жених из Сэма был никудышный.

Вечером того же дня я, по обыкновению, ужинал вместе с Инчу-Чуной и Виннету. Последний ушел сразу после еды. Я тоже собрался уходить, но вождь апачей завел со мной разговор сначала о приключениях Сэма, а потом перешел на обсуждение браков между белыми и индианками. Я заметил, что он хочет меня испытать.

– Как мой младший брат Олд Шеттерхэнд относится к подобным бракам? – спросил вождь.

– Не вижу в этом ничего дурного, если брак заключен священником и если индианка перешла в христианство, – ответил я.

– Значит, брат мой никогда бы не взял в жены краснокожую девушку такой, какая она есть?

– Нет.

– А это очень трудно – стать христианкой?

– Совсем не трудно.

– Может ли после этого такая женщина почитать своего отца, если он не христианин?

– Конечно. Наша религия требует от каждого уважения и почитания родителей.

– Какую невесту предпочел бы мой младший брат, белую или краснокожую?

Если бы я сказал «белую», это бы его обидело. Поэтому я ответил:

– Ничего не могу сказать, потому что здесь решает лишь голос сердца. А когда говорит сердце, его слушает каждый, не обращая внимания на то, какой расы избранница. Перед Великим Духом Любви все люди равны, и предназначенные друг для друга рано или поздно должны встретиться.

– Хуг! Встретятся те, кто должен встретиться. Мой брат сказал совершенно правильно. Он всегда говорит разумно и справедливо.

Я надеялся, что этим вопрос был исчерпан. Конечно, я был очень расположен к Ншо-Чи, дочери благородного краснокожего воина и вождя, но не для того явился я на Дикий Запад, чтобы искать себе краснокожую жену. Впрочем, я никогда не мечтал и о белой девушке. Намеченный мной план жизни совершенно исключал женитьбу.

Последствия своего разговора с Инчу-Чуной я узнал на другой день. Он внезапно повел меня в нижнее помещение, где я еще никогда не был. Там в особом маленьком ящике лежали наши землемерные инструменты.

– Все вещи в целости! – сказал Инчу-Чуна.

Я проверил – все действительно было в порядке. Заметны были лишь некоторые повреждения, требовавшие незначительного ремонта.

– Мой младший бледнолицый брат может взять эти вещи – они снова принадлежат ему.

Я поблагодарил его за такой милостивый жест, но он, отклонив благодарность, объяснил мне:

– Мы отняли все это, когда считали тебя врагом. Теперь мы знаем, что ты наш брат, и должны вернуть все, что тебе принадлежало. Не надо благодарности! Что ты будешь делать с этими предметами?

– Когда уйду отсюда, возьму их с собой и верну людям, давшим их мне.

– Где они живут?

– В Сент-Луисе.

– Я слышал про этот город и знаю, где он находится. Мой сын Виннету был там и рассказывал про него. Значит, ты хочешь покинуть нас?

– Да, но не сразу.

– Ты был воином нашего племени, и я готов дать тебе все могущество и честь предводителя апачей. Мы надеялись, что ты навсегда останешься с нами, как Клеки-Петра, не разлучавшийся с нами до самой своей смерти.

– Его намерения были иные.

– Разве они тебе известны?

– Да. Он рассказал мне все.

– Он тебе сильно доверял, хотя и видел впервые.

– Мы оба родом из одной страны.

– Это не единственная причина. Перед своей смертью он говорил с тобой. Я не знаю языка, на котором вы с ним толковали, и не мог понять ваших слов. Но ты передал нам ваш разговор. По желанию Клеки-Петры ты стал братом Виннету, а теперь вдруг хочешь его покинуть. Здесь что-то неправильно.

– Но братья не обязаны быть всегда вместе. Они разлучаются, если у них в жизни разные предназначения.

– Удастся ли нам еще встретиться?

– Конечно. Вы меня еще увидите, потому что сердце мое будет стремиться к вам.

– Моя душа рада это слышать. Каждое твое посещение будет для нас великой радостью. Мне очень грустно, что ты говоришь о каком-то другом назначении. Разве ты не можешь здесь, с нами, выполнить его так же успешно?

– Этого я и сам не знаю. Я слишком мало жил здесь, чтобы ответить на этот вопрос. Из двух птиц, сидящих на дереве, одна питается его плодами и остается надолго, другая питается иным, она не задерживается на ветвях дерева и улетает прочь.

– Ты ни в чем не будешь у нас нуждаться!

– Я знаю. Но, говоря о пище, я имел в виду не ту, что питает тело.

– Да, вы, бледнолицые, разумеете какую-то духовную пищу, о которой я узнал от Клеки-Петры. Той пищи среди нас ему недоставало. Иногда он бывал очень печален, хотя старался никому не показывать своей грусти. Ты моложе его и поэтому сильнее будешь стремиться уехать. Иди, но мы просим тебя когда-нибудь вернуться. Быть может, ты переменишься и тогда сможешь с нами ужиться. Но я хочу знать, чем займешься ты, когда вернешься в город бледнолицых?

– Я еще не знаю этого.

– Останешься ли ты с белыми, которые строят путь для Огненного Коня?

– Нет.

При этом он взглянул на меня таким проницательным взглядом, что я не решился сказать «да». Он хотел испытать меня.

– Золото вы у меня не забирали, значит мне нечего от вас получать.

– И ты поступишь правильно! Ты был братом краснокожих, и тебе не следует вместе с бледнолицыми лишать нас земли и имущества. Но там, куда ты отправляешься, ты не проживешь одной охотой. Там тебе нужны будут деньги, а Виннету говорил мне, что ты беден. Ты мог бы стать богатым, если бы мы на вас не напали. Поэтому мой сын просил меня предложить тебе награду. Хочешь золото?

Вождь окинул меня острым и испытывающим взглядом. Похоже, он проверял меня.

– Золото? – переспросил я. – Вы у меня ничего не взяли. Почему я должен что-то требовать от вас?

Это был самый дипломатичный ответ, не говоривший ни «да», ни «нет». Я знал, что многим индейцам известны местонахождения благородных металлов, но ни одному белому они не выдавали своей тайны. Конечно, Инчу-Чуна тоже знал такие места и поэтому спросил меня о золоте. Кто из белых ответил бы ему безусловным «нет»?

Я никогда не ценил сокровищ, которые могли стать добычей ржавчины и моли, но золото имело для меня одно-единственное значение – как средство для достижения благих целей. В тот момент я был уверен, что такое отношение к золоту было бы непонятно вождю краснокожих.

– Да, мы у тебя ничего не взяли, – ответил он, – но из-за нас ты не приобрел того, что намеревался получить, и за это я хочу вознаградить тебя. В наших горах лежит много золота. Краснокожие знают места, где его можно найти: нужно только пойти туда и взять. Хочешь, я сам принесу тебе его?

Сотни других, будучи на моем месте, конечно же приняли бы это предложение и ничего бы не добились. Я прочел в его глазах особенное, напряженное выражение ожидания и ответил:

– Благодарю тебя, вождь! Но богатство, приобретенное без труда, не приносит удовлетворения. Только то имеет истинную ценность, что создано собственными руками. Даже если я теперь беден, нет основания думать, что, возвратившись к бледнолицым, я умру с голода.

Напряженное выражение тотчас исчезло с его лица. Он подал мне руку и заговорил сердечным, дружественным тоном:

– Твои слова говорят мне, что мы в тебе не ошиблись. Драгоценная пыль, к которой стремятся золотоискатели, – мертвая пыль! Тот, кто ее случайно находит, обязательно гибнет. Не добивайся ее, потому что она умерщвляет не только тело, но и душу. Я лишь хотел испытать тебя. Золота я не дал бы тебе, но деньги ты получишь – те деньги, на которые ты рассчитывал.

– Это невозможно.

– Я так хочу, и так будет! Мы поедем в те места, где вы раньше работали. Ты окончишь прерванный труд и получишь обещанное вознаграждение.

Я удивленно смотрел на него, не говоря ни слова. Не смеялся ли он? Нет, так не стал бы шутить большой индейский вождь! Или это означало новое испытание? Но и такое предположение казалось невероятным.

– Мой молодой белый брат ничего не отвечает, – продолжал он. – Разве мое предложение неприемлемо?

– Оно приемлемо, но я не могу поверить, что это говорится серьезно.

– Почему?

– Как я смогу окончить то, за что другие были наказаны смертью? Довершить дело, которое ты так строго осудил при нашей первой встрече!

– Ты работал тогда без разрешения того, кто владеет страной. Теперь у тебя оно есть. Мое предложение исходит не от меня, а от моего сына Виннету. Он сказал, что нам не повредит окончание прерванной работы.

– Виннету ошибается. Дорога будет построена, и белые безусловно придут сюда.

Инчу-Чуна мрачно потупил взор и после короткой паузы добавил:

– Ты прав. Мы не можем препятствовать грабежу. Сначала они высылают небольшие отряды, которые мы можем уничтожить. Но это не меняет дела. Потом они придут толпами, и нам придется отступить, чтобы не оказаться раздавленными. Ты тоже не сможешь изменить дела. Или ты думаешь, что они не придут, если ты откажешься измерить этот участок?

– Нет, я так не думаю. Мы можем поступать как угодно, прекратить или продолжать дело, – все равно Огненный Конь промчится через эти земли.

– Тогда прими мое предложение! Ты ничего не потеряешь. Я говорил с Виннету. Мы поедем с тобой – он и я – в сопровождении тридцати воинов. Их будет достаточно, чтобы охранять твой труд и помогать тебе. Потом они проводят нас на восток до тех пор, пока мы не найдем верного пути и не сможем приехать в Сент-Луис, пользуясь Дымящим Каноэ.

– Верно ли я понял? Мой краснокожий брат стремится на восток?

– Да. С тобой отправятся Виннету, Ншо-Чи и я.

– Как? И Ншо-Чи?

– Да, моя дочь тоже поедет. Она очень хочет посмотреть большие поселки бледнолицых. Она останется там, пока не станет похожей на белую скво.

Тут я не мог не выразить удивления, поэтому Инчу-Чуна с улыбкой добавил:

– Мой молодой белый брат, кажется, удивлен! Разве он имеет что-нибудь против того, чтобы мы его сопровождали? Он мог бы об этом прямо сказать.

– Наоборот, я очень рад. В вашем сопровождении я благополучно вернусь на восток. Уже поэтому ваше предложение мне по душе. Кроме того, со мной останутся те, кого я полюбил.

– Хуг! – кивнул он с удовлетворением. – Ты окончишь свою работу и отправишься на восток. Найдет ли там Ншо-Чи людей, у которых она сможет жить и учиться?

– Да. И я лично об этом позабочусь. Однако вождь апачей должен принять во внимание, что бледнолицые не обладают гостеприимством красного человека.

– Я знаю это. Когда бледнолицые приходят к нам не как враги, они получают все, что им нужно. При этом мы не ждем от них чего-то взамен. Если же мы чего-то ищем в стане бледнолицых, то должны оплатить все по высокой, завышенной более чем в два раза цене. Поэтому учебу Ншо-Чи мы обязательно оплатим сами.

– К сожалению, это так. Но великому вождю не стоит так беспокоиться. Благодаря его благородному порыву, я получу немалую сумму, и вы надолго можете стать моими гостями.

– Уфф! Мой юный белый брат так сильно заботится о Виннету и Инчу-Чуне! Но я ему уже говорил, что краснокожие знают много мест, где хранится золото. Есть горы, до основания прорезанные золотыми жилами, или долины, усеянные золотой пылью, которая лежит под очень тонким слоем почвы. Мы приходим в города белых не с деньгами, а с золотом. С золотом, которого достаточно не только для того, чтобы нас угостили глотком воды. И если Ншо-Чи суждено провести у белых много солнц, я дам ей с собой столько золота, чтобы она долгое время ни в чем не нуждалась. Только негостеприимство бледнолицых заставляет нас искать золотые месторождения. Сами для себя мы ими никогда не пользуемся. Когда будет готов к отъезду мой молодой брат?

– В любое время, когда вы сами к этому будете готовы.

– Тогда не будем мешкать. Теперь уже поздняя осень, и скоро наступит зима. Краснокожий воин не нуждается в долгих приготовлениях даже для далекого путешествия. Итак, мы можем выступить очень скоро, если ты будешь готов.

– Я готов. Нужно только выяснить, что мы возьмем с собой, сколько лошадей и…

– Об этом позаботится Виннету, – перебил он меня, – он уже обо всем подумал, и моему молодому белому брату не о чем беспокоиться.

Закончив разговор, мы покинули террасу пуэбло, где мы находились, и поднялись наверх. Перед самым входом в мое жилище меня встретил вышедший оттуда Сэм Хокенс.

– Я хочу сообщить вам нечто новое, сэр, – радостно сказал он. – Если не ошибаюсь, вы будете страшно удивлены.

– Чем же?

– Новостью, которую я вам скажу! Или вам уже все известно?

– Скажите сначала, что у вас на уме, дорогой Сэм!

– Мы уходим отсюда!

– Ах вот оно что! Это я действительно знаю.

– Знаете? А я хотел было обрадовать вас своим сообщением, но, как видно, опоздал.

– Только что мне об этом сказал Инчу-Чуна. А кто сказал вам?

– Виннету. Я встретил его внизу, у источника, где он отбирал для похода лучших лошадей. А Ншо-Чи тоже едет с нами… Мне это по душе. Кажется, она будет жить в Сент-Луисе, в пансионе. Правда, не могу понять зачем и для чего…

Старик прервался, многозначительно взглянул на меня своими маленькими глазками и продолжал:

– Если… хм? Если только Ншо-Чи не станет вашей Клиуной-Аи? Как вы на это смотрите, молодой человек?

– Моей Клиуной-Аи, то есть моей луной? Сэм, оставляю это вам, я в лунах не очень-то разбираюсь. И для чего мне луна, которая то убывает, то прибывает? Мне бы и в голову не пришло потерять индианку из-за моего скальпа.

– Скальпа? Эй, мистер, это самая неудачна шутка, которую я слышал от вас! А вообще, слава богу, что моя любовь к этой убывающей луне закончилась.

– Почему?

– Я бы не смог оставить ее здесь, и пришлось бы тащить ее с собой. Но только дурак станет таскать по прерии луну. Да еще такую… Значит, и в несчастье есть своя выгода. Правда, одна вещь меня бесит!

– Вы о чем?

– О моей отличной медвежьей шкуре. Займись я сам ее выделкой, имел бы сейчас превосходную охотничью куртку, а так – ни куртки, ни шкуры.

– Не горюйте, встречусь еще раз с медведем – и считайте, что шкура ваша.

– Вы мне подарите шкуру гризли? А может, наоборот? Думаете, эти гризли только и ждут, чтобы явился гринхорн и прикончил их? Давайте оставим медведей в покое, по крайней мере на время, пока нас ждет работа. Ведь это отличная мысль – закончить нашу работу, что скажете?

– Благородная, весьма благородная, Сэм!

– Да, теперь мы получим все денежки, что нам обещали. А может… А-а, пусть все катится к дьяволу!

– Не понимаю, Сэм?

– Если бы вы получили все деньги… все!

– Все равно не понимаю.

– Бог мой, что тут понимать? Если работа будет закончена, нам должны заплатить. Ну а раз другие уже мертвы, то вам причитается их доля…

– И не помышляйте об этом, Сэм! Они ни за что не пойдут на такое.

– Нет ничего невозможного. Вам только надо по-умному все представить и потребовать всю сумму. Вы же почти один сделали всю работу! Ну так как?

– Я и не подумаю требовать больше, чем положено.

– Ох, гринхорн… Ну что за мальчишка! Сколько раз повторять, что здесь, в этой стране, ваша немецкая скромность не к месту! Вам никогда не быть вестменом! Никогда! Силенок не хватит. Вас ждет иная судьба, а для этого нужны деньги, деньги и еще раз деньги. Если будете умнее – получите хорошенькую сумму и заживете спокойно. Если не послушаетесь меня – рано или поздно плыть вашему бездыханному телу вниз по течению! Короче, пропадете, как рыба, выброшенная на берег!

– Это уже не ваше дело. Я пересек Миссисипи не для того, чтобы стать вестменом. Вот только вас мне будет очень жаль.

– С чего это?

– Вы отдали столько сил, чтобы из меня что-нибудь получилось. А я так и слышу, как мне будут повторять: вам жутко не повезло с этим никудышным учителем, который ничему не научил.

– Что? Не научил? Сэм Хокенс? Да я… Короче, знать вас больше не желаю! – Старик резко развернулся и гордо удалился, однако с полпути снова вернулся и важно закончил: – Имейте в виду! Если вы не потребуете всех денег, то это за вас сделаю я и запихну их в ваш паршивый карман!

Теперь старик торжествующей походкой зашагал прочь. Он наверняка считал себя королем, хотя на самом деле походил всего лишь на шута. Этот милейший человек, как всегда, желал мне добра. Вот и теперь он хотел, чтобы я получил все деньги, но на это я бы ни за что не согласился.

Вождь апачей Инчу-Чуна оказался прав, когда говорил, что краснокожий воин в любую минуту готов отправиться в самый дальний путь. Тем не менее жизнь в пуэбло текла своим чередом и ничто не напоминало о предстоящем отъезде. Но это было только внешне. Ншо-Чи была такой же, как всегда. Никакой суматохи и нервотрепки, свойственных белым дамам. Эта индианка отправлялась в далекое и опасное путешествие за сомнительными прелестями цивилизации, а держалась удивительно спокойно. Меня никто ни о чем не спрашивал, никто не приставал, я должен был лишь завернуть инструменты в мягкие шерстяные одеяла, которые дал мне Виннету.

Вечер мы провели как обычно, ни словом не обмолвясь о завтрашней поездке. Спокойствие и выдержка индейцев передались и мне, так что я заснул безмятежным сном.

Наутро я проснулся не сам, меня разбудил Хокенс. Он сообщил, что все готово к выступлению. День едва начинался, стояло утро поздней осени, и его холодок ясно напоминал, что путешествие нельзя больше откладывать.

После легкого завтрака все обитатели пуэбло высыпали проводить нас к реке. Там мне предстояло впервые увидеть, как шаман совершает обряд предсказания.

На это зрелище собрались все жители стойбища. Оказалось, что в этом важном обряде не последнюю роль играл наш старый фургон. Он стоял на том же месте, и шаман, повесив на него шкуры и покрывала, спрятался внутри.

Вскоре вокруг повозки образовался широкий круг. И «священное действо», которое я недвусмысленно назвал бы «представлением», началось. Сначала из фургона послышались звуки, напоминавшие ворчанье и фырканье, словно свора собак и кошек готовилась к отчаянной схватке.

Я стоял между Виннету и его сестрой. Последняя сменила девичий наряд на мужской, и теперь ее сходство с братом стало еще заметнее. Непокрытые волосы она завязала узлом на макушке, прямо как Виннету. На поясе висело несколько разных мешочков, нож и револьвер, а на плече – двустволка. В этом новом, вышитом разноцветными нитками, бисером и украшенном бахромой наряде девушка выглядела воинственно, но в то же время очень женственно и привлекательно, отчего все взгляды были устремлены на нее. На мне был такой же костюм, и мы все трое стали очень похожи друг на друга.

Услышав странные звуки из фургона, я, наверное, немного скривился, поскольку Виннету заметил:

– Мой брат не знает нашего обычая, а потому мысленно смеется над нами.

– Я никогда не смеюсь над обрядами, даже если ничего не понимаю.

– Сейчас ты увидишь спор двух сил: злого рока и счастливой судьбы. – И Виннету начал объяснять мне символику звуков, жестов и движений шамана.

Внезапно фырканье прекратилось, и послышалось протяжное завывание, прерывающееся легкими всхлипами. Очень неприятный на слух вой означал, что шаман видит впереди неприятности, а мягкие всхлипы говорили о добрых силах. Это продолжалось довольно долго. Потом шаман резко выскочил из фургона и пустился как сумасшедший с диким ревом бегать по кругу. Затем слегка сбавил темп, перестал выть, напускной страх прошел, и он начал медленный замысловатый танец, сопровождающийся монотонным пением. Его лицо скрывала маска, а тело было увешано разными странными и жуткими на вид предметами. Вскоре танец и пение прекратились, шаман присел, убрал голову в плечи и долго сидел, не двигаясь и не говоря ни слова. Наконец резко поднялся и поведал зрителям то, что ему было дано увидеть в будущем:

– Слушайте, слушайте, сыновья и дочери апачей! Вот что открыл мне Великий Дух Маниту! Вожди Инчу-Чуна и Виннету и наш бледнолицый вождь Олд Шеттерхэнд едут с белыми и краснокожими воинами, чтобы отвезти в город белых Ншо-Чи, юную дочь нашего племени. Добрый Маниту будет оберегать их во время пути, и они возвратятся счастливо домой. Ншо-Чи останется там, а потом тоже вернется. Но одного из них мы не увидим больше никогда.

Шаман замолчал и опустил голову, выражая свое сожаление по поводу грустного пророчества.

– Уфф! Уфф! Уфф! – заволновались краснокожие, но никто не посмел задать вопрос: кого?

Колдун упорно молчал, но тут вмешался Сэм Хокенс:

– Так кто же не вернется? Скажи нам, шаман!

Старый колдун погрозил ему рукой, выждал паузу, затем поднял голову, остановил свой взгляд на мне и воскликнул:

– Лучше бы вы меня не спрашивали! Я не хотел говорить, но любопытный бледнолицый заставил меня открыть его имя. Мы больше не увидим Разящую Руку! Смерть настигнет его очень скоро. И пусть те, кому я предсказал счастливое возвращение, держатся от него подальше, если тоже не хотят умереть! Рядом с ним они в опасности! Так сказал мне Великий Дух! Хуг!

Шаман больше ничего не сказал и вернулся в фургон. Краснокожие, глядя на меня, громко выражали свое сочувствие. Они безраздельно доверяли колдуну.

– Что этому парню пришло в башку? – возмутился Сэм. – Только идиот мог сказать такое! Как такая идея закралась в его скудный мозг?

– Лучше спросите, что за этим кроется! Вы же знаете, что он не любит меня, он ни разу не разговаривал со мной. Хотя я платил ему тем же и просто не замечал. Он опасается, как бы мое влияние на вождей не перекинулось на остальных. Сейчас подвернулся подходящий случай, вот он и напророчил мне беду.

– Я с ним сейчас разберусь! Он узнает…

– Сэм, не делайте глупостей! Дело не стоит того.

Инчу-Чуна, Виннету и Ншо-Чи, услышав такое неожиданное пророчество, озабоченно переглянулись. Не знаю, поверили они в него или нет, зато прекрасно понимали, какое воздействие оно окажет на всех остальных. С нами в путь должны были отправиться тридцать воинов, но если они поверили, что находиться со мной рядом опасно для жизни, переубедить их будет невозможно. Изменить пророчество невозможно, но надо попытаться смягчить его силу. Моментально сообразив это, Инчу-Чуна и Виннету на виду у всех взяли меня за руки, и Инчу-Чуна громко, чтобы все услышали, сказал:

– Пусть мои братья и сестры выслушают меня! Наш брат шаман умеет заглядывать в будущее, и то, что он предвидит, часто сбывается. Но мы не раз убеждались, что он тоже ошибался. Обещал во время засухи дождь, но его до сих пор не было. А перед последним походом против команчей сулил нам большие трофеи, а мы получили лишь несколько старых кляч и три старых ружья. Он советовал нам прошлым летом идти к реке Туга, где пасутся стада бизонов, и мы последовали его совету, но добыли так мало мяса, что зимой чуть не умерли с голоду. Я могу вспомнить и много других случаев. Шаман стареет, и его зрение порой не так остро. Может, он и сейчас ошибается, когда говорит о нашем молодом белом брате. Я предаю его слова забвению. И призываю сестер и братьев моих поступить точно так же. Посмотрим, сбудутся ли они.

И тут вдруг опять вмешался Сэм:

– Не будем ждать и не надо ждать, потому что есть способ сразу проверить, правду ли сказал шаман.

– О чем говорит мне мой бледнолицый брат? – удивился вождь.

– Сейчас скажу. Не только у краснокожих есть шаманы, умеющие видеть будущее. Самый великий из бледнолицых шаманов – это Сэм Хокенс!

– Уфф, уфф! – удивились апачи.

– Не удивляйтесь! Вы считали меня самым обыкновенным вестменом, и все потому, что вы меня плохо знаете. Но я вам не какой-нибудь первый встречный бродяга! Пусть воины возьмут томагавки и выкопают в земле узкую и глубокую яму.

– Мой брат хочет заглянуть внутрь земли? – спросил Инчу-Чуна.

– Да, потому что будущее сокрыто или в чреве земли, или наверху, в звездах. Сейчас, ясным днем, звезд не видно, поэтому я обращаюсь к земле, – вполне логично пояснил Сэм.

Несколько апачей бросились копать томагавками яму.

– Кончайте валять дурака, Сэм, – шепнул я. – Если краснокожие поймут, что вы водите их за нос, дело может принять совсем нежелательный оборот!

– Да вы что? Я вполне серьезен. Что можно шаману, позволительно и мне, если не ошибаюсь, уважаемый сэр. Я знаю, что делаю. Отойдите и не мешайте мне. Если мы ничего не предпримем, то воины, которые пойдут с нами, сбегут от нас.

– Вы, конечно, правы, но только не ломайте комедию!

– Никаких комедий! Не волнуйтесь!

Зная Сэма, мне стало как-то не по себе. Надо было остановить его, но Хокенс уже направился к индейцам, чтобы показать, какой глубины должна быть яма.

Когда та была готова, он приказал воинам вернуться на свои места, а сам снял кожаную куртку, застегнул ее на все пуговицы и поставил над ямой так, чтобы она сыграла роль трубы. Сделав трагическое лицо, Хокенс сказал:

– Пусть мужчины, женщины и дети апачей внимательно смотрят за тем, что я, бледнолицый кудесник, буду делать, и удивление охватит их! От моих волшебных заклинаний разверзнутся недра земли, и я увижу то, что нас ждет в ближайшем будущем.

Отойдя на несколько метров от ямы, он медленно и торжественно стал описывать вокруг нее круги, повторяя, к моему величайшему удивлению, таблицу умножения, причем так быстро, да таким гнусавым голосом и с такими ошибками, что не только индейцы, но даже мы почти не разбирали слов. Дойдя до умножения на девять, он ускорил шаг и для разнообразия принялся быстро подскакивать вокруг куртки, громко завывая и размахивая руками. Набегавшись и накричавшись до хрипоты, он подошел к куртке, несколько раз низко ей поклонился и на удивление всем засунул голову в горловину, чтобы заглянуть внутрь ямы.

Мне казалось, что это уж слишком, но, оглядевшись, понял, что краснокожие весьма серьезно воспринимают этот спектакль. Лица обоих вождей по-прежнему выражали спокойствие, хотя, несомненно, они догадывались, что Сэм ломает комедию.

Старый хитрец продержал голову внутри куртки около пяти минут, при этом размахивал руками, словно видел перед собой страшные и необыкновенные картины. Наконец с важным видом он поднял голову, расстегнул куртку, надел ее вновь на себя и обратился к собравшимся:

– А теперь пусть мои краснокожие братья зароют яму, потому что, пока земля открыта, я не могу говорить.

Когда все было сделано, Хокенс глубоко и облегченно вздохнул, как сильно уставший человек, и начал говорить:

– Будущее совсем другое. Оно не такое, каким его увидел ваш краснокожий брат шаман. Я узнал, что произойдет в ближайшие недели, но всего открыть не могу. Могу лишь кое-что объяснить. Я видел ружья и слышал выстрелы. Тот, кто сделает последний выстрел, останется жив. Могу заверить, что последним выстрелит «медведебой» Шеттерхэнда! И он победит! Несчастье грозит моим краснокожим друзьям, и только рядом с Шеттерхэндом они будут в безопасности. А если сделают так, как говорил ваш шаман, то погибнут все. Я все сказал! Хуг!

Пророчества Хокенса действительно произвели ожидаемое впечатление, по крайней мере в данный момент. Доверчивые апачи ему явно поверили, однако с опаской поглядывали в сторону фургона, ожидая появления шамана. Но тот так и не появился. Для индейцев это было знаком, что он признал себя побежденным. Тут Сэм подошел ко мне и, сверкнув глазками, спросил:

– Ну что, сэр, как у меня получилось?

– Как у самого настоящего шарлатана!

– Значит, все в порядке? Или нет?

– Мне кажется, вы своего достигли.

– Именно! Шаман посрамлен, даже носа не показывает.

Виннету спокойно и многозначительно взглянул на нас. Его отец все же не выдержал, подошел и обратился к Сэму:

– Мой белый брат очень мудр, у него есть куртка пророчеств, и он лишил слова шамана силы. Слава о его куртке пройдет от одной Большой Воды до другой. Но Сэм Хокенс со своим предсказанием зашел слишком далеко.

– Что? – по-настоящему удивился старик.

– Достаточно было упомянуть, что Олд Шеттерхэнд не принесет несчастья. Зачем Сэм Хокенс добавил, что нас подстерегает смерть?

– Я в самом деле видел ее в яме.

В этот момент Инчу-Чуна остановил его:

– Вождь апачей знает, как обстоит дело. И не стоило говорить о смерти, вселяя страх в души наших людей.

– Но воины апачей смелые и бесстрашные люди!

– Да. И мы докажем это, даже если на наш мирный отряд нападут враги. Пора ехать!

Привели лошадей, многие из которых исполняли роль вьючных животных, часть которых везла на себе наши геодезические инструменты, другая – провизию и все необходимое в дальней дороге.

У индейцев существует свой обычай провожать отправляющихся в поход: жители деревни некоторое время просто бегут за ними. На этот раз Инчу-Чуна отменил проводы. Тридцать краснокожих воинов простились с остальными заранее, ибо звание воина не позволяло сделать это при всех.

И только один из нас прощался во всеуслышание. Им был Сэм Хокенс, заметивший среди женщин Клиуну-Аи. Сидя верхом на мулице, он приблизился к Полной Луне и спросил:

– Луна знает, что я видел в яме?

– Я слышала, что ты говорил.

– Я видел еще кое-что, например тебя.

– Меня? Я тоже была в яме?

– Да. Я знаю, что принесет твое будущее. Рассказать?

– Расскажи! – Бедная индианка вся дрожала.

– Оно ничего не принесет. Наоборот, отнимет одну очень ценную вещь.

– Какую? – упавшим голосом спросила она.

– Твои волосы. Через несколько месяцев ты их потеряешь и станешь лысой, как луна, у которой тоже нет волос. И тогда я пришлю тебе мой парик. Прощай же, Печальная Луна!

Старик пришпорил мулицу и с хохотом помчался вперед, а Клиуна-Аи, пряча лицо, сокрушалась, что так глупо позволила посмеяться над собой.

Порядок, в котором мы двигались, установился сам собой. Инчу-Чуна, Виннету, его сестра и я ехали впереди. За нами следовали Хокенс, Паркер и Стоун, а за ними шли тридцать апачей, которые поочередно сменялись, сопровождая навьюченных лошадей. Ншо-Чи сидела на своем скакуне верхом, по-мужски. Я еще раз убедился, что она была превосходной наездницей. Столь же хорошо владела она и оружием. Если бы кто-то встретил нас, не зная, кто она, несомненно, принял бы ее за младшего брата Виннету, и только опытный глаз мог бы заметить женственную мягкость черт ее лица и стройность фигуры, спрятанную в походную мужскую одежду. Она выглядела просто прекрасно.

Первые дни нашего путешествия прошли без особых приключений. Как известно, апачам потребовалось пять дней на преодоление пути от места нападения до пуэбло у Рио-Пекос. Тогда скорость передвижения сильно задерживалась из-за пленных и раненых. В этот раз мы уже через три дня достигли того места, где Клеки-Петра был убит Рэтлером.

Апачи сложили там несколько камней – некое подобие памятника. Виннету выглядел гораздо серьезнее обычного. Я рассказал ему, его сестре и отцу, что́ мне поведал Клеки-Петра о своей прошлой жизни.

На другое утро мы добрались до местности, где на нас напали апачи и где были прерваны наши землемерные работы. Там еще остались наши вешки, и мы могли бы тотчас же начать работу, но пришлось ее отложить и заняться более необходимым. Дело в том, что апачи не пожелали после битвы похоронить убитых кайова и белых, оставив их трупы валяться где попало. Естественно, стервятники и хищные звери в конце концов растерзали их. Кругом лежали обглоданные кости, иной раз с уцелевшим лоскутом мяса. Мне, Сэму, Дику и Уиллу предстоял ужасный труд собрать эти останки и закопать в общей могиле. Апачи в погребении так никакого участия и не приняли.

Прошел целый день, и только на следующее утро я принялся за работу. Кроме воинов, оказывающих мне необходимую поддержку, особенно помогали мне Виннету и его сестра, почти все время находившиеся рядом.

Это была совсем иная работа, чем раньше, когда мне приходилось действовать среди враждебно настроенных людей. Незанятые делом краснокожие бродили по окрестностям и приносили по вечерам свои охотничьи трофеи.

Апачи много помогали нам, но нельзя сказать, что делали они это с большой охотой. Они просто выполняли указания своих вождей. Без последних, думаю, они вряд ли вообще стали бы нам помогать. По вечерам, когда мы собирались у лагерных костров, эти тридцать гордых индсменов садились отдельно от нас. Инчу-Чуна и Виннету все это, конечно, понимали, но ничего не предпринимали и молчали. Только наш незабвенный Сэм долго терпеть не смог. Как-то раз он обратился ко мне:

– Не шибко они тянутся к работе, эти краснокожие. Истина остается незыблемой: краснокожий – отличный охотник и храбрый воин, но в остальном – отъявленный лодырь! Работа ему не по вкусу…

– Все, что они до сего дня сделали, действительно вряд ли назовешь хорошей работой. Но причина тут в другом.

– Да? И в чем же?

– Кажется, они до сих пор под впечатлением предсказания их шамана. Не очень-то они поверили вашему, дорогой Сэм.

– Может быть, но это глупо с их стороны.

– Наша с вами работа кажется им бессмысленной. Вся земля, где мы копаемся, принадлежит им, а я измеряю ее для других людей. Помните об этом, Сэм.

– Но ведь их вожди так захотели!

– Да, это так. Но это не значит, что они со всем согласны. Так они выражают свой внутренний протест. Они сидят вместе и тихо переговариваются. По их лицам видно, что говорят они о нас, и речи их вряд ли бы нас порадовали.

– Скорее всего, вы правы. Но нам не стоит обращать на это внимание. Их мысли и речи не навредят нам. Зато их вожди из кожи вон лезут, чтобы нам помочь, если не ошибаюсь.

Виннету и его отец, в отличие от других воинов, помогали мне во всем с истинно братской предупредительностью, а Ншо-Чи уже по глазам угадывала мои желания. Она исполняла их прежде, чем я мог высказаться, и ее заботливость обо мне распространялась даже на такие мелочи, о которых другой бы и не подумал. С каждым днем я испытывал к ней все большую благодарность. Она оказалась очень тонким наблюдателем и внимательной слушательницей, и, к своему удовлетворению и радости, я заметил, что намеренно или нет, но я стал в некотором роде ее учителем, у которого она брала уроки с большой охотой. Когда я говорил, она не спускала глаз с моих губ, а когда я что-нибудь делал, она повторяла мои поступки, даже если они противоречили обычаям ее народа. Казалось, Ншо-Чи существовала только для меня и заботилась о моем здоровье и удобствах гораздо больше, нежели я сам.

Несмотря на неудобства окружающей местности, мне удалось в течение трех дней достичь ближайшего участка, и требовался всего один день, чтобы завершить все наблюдения и дочертить чертежи.

К вечеру четвертого дня я наконец закончил свою работу и уложил землемерные принадлежности в привезенные для этого ящики. Сделав необходимые приготовления, мы на следующее утро отправились в путь, избрав при этом ту самую тропу, которой привел меня сюда Сэм Хокенс.

Через пару дней мы неожиданно встретили группу белых. В это время мы находились на пологой равнине, поросшей травой и зарослями кустарника. Здесь не было никаких укрытий, а такая возможность далеко видеть высоко ценится на Диком Западе. Никто не знает, кого встретишь в пути, поэтому всегда важно издали заметить приближающегося человека.

Итак, мы заметили четырех всадников. Они тоже увидели нас и остановились, словно раздумывая, продолжить путь прямо или объехать наш отряд. Встреча с тридцатью краснокожими едва ли могла порадовать четырех пришельцев, тем более когда не знаешь, к какому племени принадлежат индейцы. Однако, заметив среди краснокожих белых, они оставили свою нерешительность и продолжали двигаться в прежнем направлении.

Всадники были одеты как ковбои и вооружены револьверами, ножами и ружьями. На расстоянии двадцати шагов они остановили лошадей, держа, по обычаю, ружья наготове, и один из них закричал нам:

– Добрый день, господа! Нам держать вас на мушке или нет необходимости?

– И вам добрый день, джентльмены! – ответил Сэм. – Уберите ваши допотопные «хлопушки»! У нас нет намерения сожрать вас. Можно узнать, откуда вы едете?

– Со старой Миссисипи.

– И куда же?

– В горы, в Нью-Мексико, а оттуда в Калифорнию. Мы слышали, что там нужны пастухи, да и платят там побольше, чем у нас, – вот мы туда и едем.

– Вам виднее, сэр. Но путь ваш неблизок. А мы направляемся в Сент-Луис. Скажите, свободна ли дорога?

– Да. По крайней мере, ничего плохого мы не слышали и не видели. В конце концов, вам нечего бояться, ваш отряд довольно многочисленный. Или краснокожие джентльмены с вами далеко не поедут?

– Только эти два воина с их дочерью и сестрой, Инчу-Чуна и Виннету, вожди апачей.

– Что вы сказали, сэр?! Красная леди едет в Сент-Луис? Можно узнать ваши имена?

– Почему бы нет? Эти имена честны, и их нет основания скрывать. Если не ошибаюсь, меня зовут Сэм Хокенс. Эти двое – мои друзья, Дик Стоун и Уилл Паркер. А здесь вы видите Олд Шеттерхэнда, парня, который может запросто прикончить ножом серого медведя, а самого сильного человека уложить на землю ударом кулака. А теперь настало время и вам представиться?

– Охотно! О Сэме Хокенсе мы кое-что слышали, о других джентльменах – еще нет. Меня зовут Сантер. Я не такой знаменитый охотник Запада, как вы, а просто бедный ковбой.

Он назвал имена трех своих спутников, которые я как-то пропустил мимо ушей, потом задал еще несколько вопросов относительно дороги, после чего они поехали дальше. Когда они были далеко от нас, Виннету спросил Сэма:

– Зачем мой брат дал этим незнакомым людям такие точные сведения?

– Я не должен был этого делать?

– Нет.

– Почему? Нас учтиво спросили, и я так же ответил.

– Я не верю в искренность бледнолицых! Они были учтивы, потому что нас было в восемь раз больше. Мне очень не нравится, что ты рассказал им, кто мы и куда едем.

– Почему? Виннету думает, что мы из-за этого пострадаем?

– Да.

– Каким образом?

– Позже будет видно. Эти бледнолицые мне не по нутру. Глаза говорившего с тобой человека не внушают никакого доверия.

– Я не заметил этого. Даже если и так, эти люди не причинят нам никакого вреда. Они едут в противоположную сторону, и им никогда не придет в голову вернуться и беспокоить нас.

– И все же мне придется узнать, что они намерены делать. Вы медленно поедете дальше, а мы с Олд Шеттерхэндом вернемся и проследим за бледнолицыми. Я должен удостовериться, действительно ли они уехали и не задумали ли чего-нибудь против нас.

Пока остальные продолжили свой путь, мы вместе с Виннету отправились обратно по следу четырех подозрительных всадников. Должен сказать, что этот Сантер и мне не понравился, а его три спутника тоже внушали мало доверия. Но я пока не знал, чем они могли нам повредить. Ведь если даже они рассчитывают на богатую добычу, маловероятно, что они осмелятся выступить против тридцати семи хорошо вооруженных людей. Когда я заметил об этом Виннету, тот ответил:

– Если они воры, они не нападут на нас открыто. Они будут тайно преследовать нас, чтобы уловить момент, когда кто-нибудь из нас окажется в стороне от своих спутников.

– На кого они могли положить глаз? Ведь они совсем не знают нас.

– На того из нас, у кого будет золото.

– Золото? Но как они узнают, у кого в настоящую минуту хранится золото? Для этого надо быть ясновидцем.

– Если хорошенько подумать, можно догадаться. Сэм Хокенс был слишком болтлив и рассказал им, что мы вожди и направляемся в Сент-Луис. Этого для них достаточно.

– Теперь я понимаю, что думает мой краснокожий брат! Раз индейцы идут на восток, им нужны деньги. Не имея монет, они берут с собой золото, которое находится в тайном месте, известном только им. Если они к тому же вожди, то тем более им известны такие места и, значит, у них много золота.

– Мой брат Шеттерхэнд угадал. Мы, вожди, в любом случае привлекли внимание белых – не важно, идет речь о грабеже или нет. Но у нас они ничего не найдут.

– Почему? Вы же хотели запастись золотом?

– Мы запасемся им только завтра. Зачем нам носить с собой золото, если оно не нужно в дороге? Оно понадобится нам только тогда, когда мы будем заходить в форты, лежащие на нашем пути. Тогда нам придется позаботиться о золоте, и, возможно, это случится уже завтра.

– Значит, неподалеку от нас есть золотая жила?

– Да. Здесь есть скала, которую мы называем Наггит-Циль. Людям, не ведающим про хранящееся в ней золото, она известна под другим именем. Сегодня вечером мы достигнем ее и возьмем столько золота, сколько нужно.

В этот момент мной овладело удивление, смешанное с завистью. Эти люди, чуждые привычкам цивилизованного человека и не умеющие использовать силу золота, знают, где находятся залежи этого металла! Они не носят с собой кошельков, не знают, что такое портмоне, но всюду, куда бы они ни пришли, скрыты тайные сокровища, которыми в любую минуту можно наполнить свои карманы. Дорого отдали бы за такую жизнь многие, не живущие непритязательной жизнью индейцев!

Продвигаться нам предстояло весьма осторожно, чтобы Сантер не заметил преследования. Каждый холм и каждый куст служил нам прикрытием. Приблизительно через четверть часа мы увидели четырех всадников. Они ехали рысью, не останавливаясь: видимо, спешили вперед и совсем не думали о возвращении. Мы остановились. Виннету наблюдал за ними, пока они не скрылись, а затем произнес:

– Кажется, у них нет злых намерений, и мы можем быть спокойны.

Мы даже не подозревали, как сильно он ошибался. У этих непростых парней был совершенно определенный план, но они, как я узнал впоследствии, оказались необыкновенными хитрецами. Догадываясь, что за ними могут следить, они только сделали вид, что спешат дальше. Вскоре все четверо повернули лошадей обратно и помчались за нами!

Мы же тем временем быстро догнали своих спутников и продолжили наш путь. Вечером сделали привал у одного из источников. Соблюдая правила осторожности, вожди тщательно исследовали местность, прежде чем позволили нам расположиться на отдых. Травы для лошадей здесь было достаточно, и, поскольку место лагеря было окружено деревьями и кустарниками, никто не мог заметить издали нашего яркого костра. К тому же Инчу-Чуна выставил двух часовых, и, казалось, было сделано все возможное для нашей безопасности.

Остальные воины апачей, как всегда, расположились в некотором удалении от нас, чтобы при свете костра съесть свою порцию сушеного мяса. Мы же всемером уселись у самого края диких зарослей и разожгли свой костер. Густой кустарник хорошо защищал нас от прохладного ветра, поднявшегося к вечеру.

После ужина мы всегда имели обыкновение беседовать, тем же занялись и сегодня. За разговором Инчу-Чуна сказал, что завтра нам придется отправиться в путь позже обыкновенного – только в полдень. На вопрос Хокенса о причинах такой задержки предводитель ответил откровенно, о чем я впоследствии глубоко пожалел:

– Это тайна, но моим белым братьям я могу доверить ее, если они обещают никогда ничего не искать в том направлении.

Взяв с нас обещание, Инчу-Чуна продолжал:

– Нам нужны деньги. Поэтому завтра рано утром я уйду отсюда со своими детьми за золотыми самородками, и мы вернемся лишь к обеду.

Стоун и Паркер сильно удивились, а Хокенс осведомился:

– Значит, золото находится где-то поблизости?

– Да, – ответил Инчу-Чуна. – Но никто не подозревает об этом, даже мои воины! Я узнал об этих залежах от своего отца, которому в свою очередь поведал тайну мой дед. Все это хранится в величайшем секрете и передается от отца к сыну. Этой тайны не доверяют даже лучшему другу. Сейчас я рассказал вам, в чем дело, но самого местонахождения золота никто не увидит, и тот, кто осмелится следовать за нами, будет немедленно убит.

– И даже мы?

– Даже вы! Я оказал вам доверие, и, обманув его, вы заслужите смерть. Но я уверен, что вы не тронетесь с места, пока мы не вернемся назад.

Последние слова его прозвучали предостерегающе. Затем разговор потек по другому руслу. Инчу-Чуна, Виннету, Ншо-Чи и я сидели спиной к кустам; Сэм, Дик и Уилл располагались по другую сторону костра, чтобы держать кустарник в поле зрения.

Внезапно во время разговора Хокенс вскрикнул, схватился за ружье и пальнул по кустам, переполошив весь лагерь.

Индейцы вскочили и с горящими головнями в руках бросились к Сэму. Мы тоже быстро поднялись.

– Я видел глаза, глядящие из кустов за спиной Инчу-Чуны, – взволнованно пояснил Сэм.

Апачи похватали из костра горящие головни и бросились в кустарник, однако так ничего и не нашли. Понемногу мы успокоились и снова уселись на землю.

– Сэм Хокенс ошибся, – сказал Инчу-Чуна, – в мигающем свете костра всегда что-нибудь мерещится.

– Нет, я уверен, что видел два глаза!

– Вероятно, ветер всколыхнул два листа, мой белый брат заметил их нижние светлые стороны и принял за глаза.

– Возможно. В таком случае я прострелил листья!

Сэм рассмеялся в свойственной только ему манере. Однако Виннету случай этот показался далеко не таким забавным, и он сказал серьезным тоном:

– Мой белый брат Сэм допустил ошибку, которую не должен повторять в будущем.

– Ошибку? Как так?

– Он не должен был стрелять.

– Не должен? Вот как! Когда в кустах прячется шпион, я все же имею, если не ошибаюсь, право всадить ему пулю в лоб!

– А разве известно, что подглядывающий имел враждебные намерения? Он увидел нас и спрятался для того, чтобы узнать, кто мы такие. Может быть, потом он хотел выйти и поприветствовать нас!

– Хм… Действительно правда, – согласился Хокенс.

– Выстрел этот может быть очень опасен для нас, – продолжал Виннету. – Если Сэм ошибся и не видел никаких глаз, то пустой выстрел мог только привлечь внимание врагов. Они находятся где-нибудь поблизости. Если же там действительно скрывался человек, глаза которого Сэм увидел, то опять-таки стрелять было незачем: можно было предвидеть, что Сэм промахнется.

– Ого! Сэм Хокенс – меткий стрелок. Хотел бы я знать, кто помнит за мной хоть один промах!

– Я тоже умею стрелять, но и я не попал бы в цель. Подглядывающий очень осторожен, он понимает, что его заметили, и спешит увернуться от пули. Пуля заведомо летит мимо, потому что человек успевает исчезнуть в ночной тьме.

– Да, это верно! Но что сделал бы ты на моем месте, мой краснокожий брат?

– Я бы выстрелил с бедра или незаметно удалился отсюда и, обойдя лазутчика стороной, напал бы на него сзади.

Выстрел с бедра – дело непростое. Представьте, сижу я у костра, один или с товарищами, справа от меня лежит ружье. И вдруг я замечаю пару глаз, тайно следящую за мной. Обладателя этих глаз я не вижу, но его выдает матовый, фосфоресцирующий их блеск, становящийся все более заметным, чем сильнее человек напрягает свое зрение. Похоже, он не столь осторожен и не умеет смотреть сквозь опущенные ресницы. Но должен заметить, что обнаружить свет зрачков среди тысяч листьев очень трудно. Научиться этому невозможно – нужно иметь дьявольски острое зрение. А вот натренироваться незаметно стрелять можно вполне. Однако и здесь есть свои трудности. Попасть нужно точно между глаз, ведь никакой другой мишени нет. Вскидывать ружье к щеке нет времени – лазутчик успеет скрыться. Остается только одно – выстрелить с бедра. Для этого, слегка приподняв правое бедро и небрежным жестом одной руки как бы невзначай пристроив на нем ружье, надо постараться приподнять ствол. Положив его на правое бедро и левое колено, нужно найти такое положение, чтобы можно было навести оружие на предполагаемого противника. Успех дела – в правильном расположении колена одной ноги и бедра другой. Тело при этом находится в очень неудобном положении, но выбора нет. Далее важно правильно прицелиться и спустить курок.

Многие вестмены – отличные стрелки – не могут усвоить этот прием. Непревзойденным мастером такой стрельбы был Виннету. А я вот очень долго прилаживал свой тяжелый «медведебой» к этому приему и лишь благодаря постоянным упражнениям со временем достиг желаемого результата.

После напрасных поисков в зарослях вокруг лагеря все успокоились, но Виннету продолжали мучить сомнения. Через некоторое время он поднялся и отправился на поиски сам. Прошло более часа, прежде чем он вернулся обратно.

– Никого нет, – сказал он. – Сэм Хокенс, конечно, ошибся, ему просто показалось.

Однако вместо двух часовых он выставил четырех, приказав им быть как можно более внимательными и регулярно обходить лагерь.

В конце концов мы улеглись спать. Мой сон был неспокоен. Я часто просыпался и, засыпая, видел короткие, но неприятные фрагменты, в которых главную роль играл почему-то Сантер со своими тремя спутниками. Все это – последствие нашей дневной встречи с ним, но, проснувшись утром, я понял, что придаю большое значение этому человеку и не могу избавиться от странных мыслей. Иногда случается, что лицо после появления во сне начинает играть для нас гораздо большую роль, нежели до сновидения.

После завтрака из мяса и мучной похлебки Инчу-Чуна с сыном и дочерью собрались в дорогу. Прежде чем они удалились, я попросил разрешения недолго сопровождать их. Чтобы они не думали о моей алчности, мне пришлось рассказать им все о своих предчувствиях относительно Сантера. Мне самому казалось чрезвычайно странным, что, не имея никаких оснований, я все же подозревал и – даже более того – был убежден в возвращении Сантера и его людей. Наверное, причиной всего был мой сон.

– Пусть мой брат не беспокоится, – ответил Виннету. – Я еще раз сам поищу чужой след. Мы знаем, что золото тебе не нужно, но если Шеттерхэнд пройдет с нами хоть небольшой участок пути и начнет догадываться о местонахождении металла, золотая лихорадка может затмить его разум. Та лихорадка, что манит к смертельной пыли и которая не покидает бледнолицых до тех пор, пока не изведет тело и душу. Не из-за недоверия, а просто потому, что ты нам дорог, мы просим белого брата не ходить с нами.

Конечно, я должен был уступить. Виннету еще раз исследовал местность, но не нашел никаких следов. После этого вожди удалились. Они не поехали верхом, поэтому я сделал вывод, что золотые копи близко.

Я прилег в траве, запалил трубку и завел разговор с Сэмом, Диком и Уиллом, стараясь во время беседы избавиться от необоснованных опасений. Но беспокойство не проходило. Что-то вынуждало меня уйти. В конце концов я схватил «медведебой» и скрылся.

Инчу-Чуна покинул лагерь в южном направлении, я же пошел на север, чтобы никто не подумал, что собираюсь на запретную тропу.

Приблизительно через четверть часа, к своему большому удивлению, я набрел на свежие следы трех проходивших здесь людей. Они были обуты в мокасины. Я различил две большие, две средние и две маленькие ступни. Несомненно, это были Инчу-Чуна с Виннету и Ншо-Чи. Значит, они сначала удалились на юг, а потом повернули на север. Сделано это было для того, чтобы ввести нас в заблуждение и заставить предполагать местонахождение золота к югу от лагеря.

Имел ли я право дальше идти по следам? Конечно нет. Возвратившись, они могли обнаружить мои следы и подумать, что я тайком наблюдал за ними. Однако и в лагерь мне не хотелось возвращаться, поэтому я решил прогуляться в восточном направлении.

Спустя некоторое время я снова остановился, ибо набрел на новые следы. Рассмотрев их, я понял, что здесь прошли четыре человека в сапогах со шпорами. Тотчас же мне вспомнился Сантер. Следы исчезали в том же направлении, куда скрылись оба вождя. Начинались они от расположенного неподалеку кустарника с одиноко торчащими стволами красных дубов. Я поспешил туда.

Расчет оказался верным: пробравшись в заросли, в которых терялся след, я нашел там четырех привязанных лошадей, принадлежащих Сантеру и его спутникам. На земле были все признаки того, что всадники провели здесь ночь. Значит, они вернулись. Но зачем? Похоже, из-за нас. Конечно же, у них были намерения, о которых мне говорил Виннету. Да и старый Сэм Хокенс вчера не ошибся. Он действительно заметил кого-то, но лазутчик оказался ловчее и исчез раньше, чем раздался выстрел. Значит, нас обманули. Сантер наблюдал за нами, выжидая момента, когда можно будет захватить в одиночку намеченную жертву. Но ведь место привала было так далеко от лагеря! Каким же образом он мог нас видеть?

Я осмотрел деревья. Все они были очень высокими, но и взобраться на них не составляло труда. Теперь мне было все ясно.

На одном из стволов четко обозначились царапины, оставленные шпорой. Было очевидно, что кто-то лазил наверх и с высоты следил если не за лагерем, то, во всяком случае, за всеми, кто покидал его. О небо! Ужасная мысль буквально просверлила мой мозг. О чем разговаривали мы в тот вечер, когда Сэм заметил лазутчика? О том, что Инчу-Чуна с детьми должен покинуть нас, чтобы принести золото. И об этом стало известно мерзавцу. Сегодня с раннего утра он дежурил, взобравшись на сосну, и наконец, увидев трех ожидаемых путников, со своими сообщниками сразу же пустился вслед за ними. Итак, Виннету, Ншо-Чи и Инчу-Чуне грозила смертельная опасность. Я должен был как можно скорее догнать негодяев. О возвращении в лагерь и поднятии тревоги не могло быть и речи. Быстро отвязав одну из чужих лошадей, я вывел ее из кустарника, сел верхом и помчался галопом, руководствуясь уже смешанными следами обеих проходивших здесь групп.

Одновременно я старался определить, где следует искать местонахождение золота в случае, если потеряю след. Виннету говорил о горе, называя ее Наггит-Циль. Наггиты – это золотые самородки, которые бывают самых различных размеров. «Циль» на языке апачей означает «гора». Таким образом, Наггит-Циль – это Гора Самородков. Во всяком случае, такое место должно лежать высоко. Я окинул взглядом окрестности. На север от меня, как раз по направлению движения, возвышались большие, поросшие лесом горы. Одна из них наверняка была Горой Самородков. В этом я теперь не сомневался.

Старая лошадь, на которой я скакал, оказалась не очень проворной. Вырвав из куста прут, я принялся ее нахлестывать. Это помогло, и она помчалась во весь опор. Вскоре равнина кончилась, и моим глазам открылся горный ландшафт. Следы вели между двумя склонами и вскоре терялись, стертые множеством камней, гонимых водным потоком. С лошади я не слезал, ибо был уверен, что нужные мне люди шли дальше по долине.

Позже справа открылось боковое ущелье с каменистым дном. Я направил животное туда, где был более или менее пологий спуск. Мне предстояло угадать, каким образом они через него пробрались. Спрыгнув на землю, я принялся осматривать камни. Отыскать следы было очень непросто, но я все-таки нашел их – они вели по самому дну. Вскочив на лошадь, я снова поехал дальше. Скоро дорога разветвлялась, и мне пришлось снова спрыгнуть с лошади. Теперь животное было мне помехой, я привязал его к дереву и дальше по следу отправился пешком.

Страх за жизнь моих краснокожих друзей гнал меня вперед по скалистому безводному ущелью. Я почти бежал, слушая стук своего сердца. Временами даже спирало дыхание. На одном из каменистых выступов я остановился, чтобы отдышаться, а затем опять устремился дальше, пока следы не свернули влево, по направлению к лесу. Деревья, росшие плотной стеной на опушке, становились все реже, и, пробираясь под ними, я заметил впереди открытую поляну. Едва я до нее добрался, как услышал несколько выстрелов. Затем раздался крик, словно ударом шпаги пронзивший все мое тело. Это был зов смерти!

Дальше я помчался вперед уже не бегом, а огромными прыжками, как хищный зверь, бросающийся на добычу. Еще один выстрел, еще… Это была двустволка Виннету – я узнал ее по звуку. Слава богу! Значит, мой брат жив! В несколько прыжков я очутился на поляне и остановился под деревом. То, что я увидел, буквально приковало меня к месту.

Прямо посреди небольшой поляны лежали Инчу-Чуна и его дочь. С первого взгляда я не мог разобрать, живы ли они. Недалеко от них находился обломок скалы, за которым прятался Виннету. В эту минуту он перезаряжал ружье. Слева от меня притаились за деревом два злодея с ружьями в руках, готовые стрелять, как только Виннету выглянет из-за утеса. Справа осторожно крался третий, намереваясь обойти поляну и напасть на Виннету сзади. Четвертый неподвижно лежал у меня под ногами с простреленной головой.

Те двое сейчас были опаснее для молодого вождя, чем третий. Я вскинул «медведебой» и двумя громкими выстрелами убил их обоих. Затем, не заряжая ружья, бросился вслед за третьим. Увидев меня, он прицелился и быстро спустил курок, но я отскочил в сторону – и это спасло мне жизнь. Пуля с противным визгом пролетела мимо. Решив, что его дело проиграно, бандит устремился в лес. Я поспешил за ним.

Я понял, что это был Сантер, и я во что бы то ни стало хотел его догнать. Однако расстояние между нами было очень велико. Покинув поляну, он тотчас же скрылся в лесу. Теперь мне приходилось отыскивать следы, и я не мог преследовать его с достаточной быстротой. Вскоре мне пришлось вернуться на поляну, тем более что Виннету мог нуждаться в моей помощи.

Он стоял на коленях перед телами своего отца и сестры и искал в них признаки жизни. Увидев меня, апач тотчас же встал. Я никогда не забуду выражения его глаз, невыразимый гнев и боль светились в них.

– Видит ли мой брат Шеттерхэнд, что случилось? Ншо-Чи, прекраснейшая из девушек апачей, не поедет в город бледнолицых. В ней еще теплится жизнь, но скоро она навеки закроет глаза.

Я не мог вымолвить ни слова – да и о чем было говорить? Я видел все собственными глазами. В луже крови лежали они оба: Инчу-Чуна с простреленной головой и Прекрасный День с пробитой грудью. Вождь был уже мертв, Ншо-Чи еще дышала тяжело и хрипло, прекрасная бронза ее лица становилась все более тусклой. Щеки ее ввалились, и печать смерти легла на дорогие мне черты.

Она пошевельнулась, повернула голову к мертвому отцу и медленно открыла глаза. Увидев лежащего в крови Инчу-Чуну, она, видимо, страшно испугалась, хотя это мало отразилось на ее безжизненном лице. Очевидно, она сначала ничего не могла понять, но постепенно мысли ее прояснились, и ее рука медленно легла на грудь. Почувствовав теплоту бьющей оттуда крови, она тяжело вздохнула.

– Ншо-Чи, Ншо-Чи, дорогая моя сестричка! – воскликнул Виннету с таким отчаянием, которое невозможно передать словами.

Она подняла на него свой взор:

– Виннету… брат мой… отомсти… отомсти за меня…

Тут вдруг она перевела взгляд на меня, и короткая, но радостная улыбка тронула ее поблекшие губы.

– Олд Шеттерхэнд… – прошептала она. – Ты здесь!.. Теперь я умру… так…

Больше мы с Виннету не услышали ничего. Жестокая смерть заставила ее замолчать, сомкнув навеки прекрасные уста. Мое сердце готово было разорваться от горя. Я вскочил на ноги и в бессильной ярости испустил громкий вопль, который повторило гулкое эхо в соседних горах.

Виннету поднялся очень медленно, как будто его давила огромная тяжесть. Он обнял меня и сказал:

– Они мертвы! Величайший и благороднейший вождь апачей и Ншо-Чи, сестра моя, отдавшая тебе душу. Она умерла с твоим именем на устах. Не забывай этого, не забывай ее никогда, любимый брат мой!

– Никогда, никогда я ее не забуду!

Его лицо вдруг приняло совершенно иное выражение, и голосом, гремящим, как далекие раскаты грома, он спросил:

– Ты слышал ее последнюю просьбу?

– Да.

– Месть! Я должен отомстить, и я отомщу так, как еще не мстил никто. Знаешь ли ты ее убийц? Видел ли ты их? Это были бледнолицые, которым мы не сделали ничего дурного. Куда ни ступит нога бледнолицего, всюду от них нас ждет смерть. Плач пойдет по всем племенам апачей, и яростный клич мести найдет отклик у каждого воина могучего племени. Пусть мой брат, Олд Шеттерхэнд, выслушает клятву, которую я произнесу у этих тел! Клянусь, что с этого дня каждого белого, каждого встречного белого я убью оружием, выпавшим из мертвой руки моего отца…

– Подожди! – прервал я его с содроганием, зная, что он не отступит от данного слова. – Постой, брат мой! Виннету не может давать клятву!

– Почему? – спросил он в гневе.

– Клятву следует давать со спокойной душой.

– О! Моя душа спокойна, как могила, в которую я опущу обоих мертвых. Но как земля не вернет их никогда, так и я не возьму назад ни одного слова из данной мною кля…

– Молчи! – вторично перебил я его.

Сверкнув глазами, Виннету воскликнул:

– Олд Шеттерхэнд мешает мне исполнить долг? Хочешь позволить старым бабам плевать в меня? Или ты желаешь, чтобы меня изгнал мой народ за неумение отомстить врагу?

– Вовсе нет! Я сам хочу наказать убийцу. Трое из них уже понесли кару, но четвертый скрылся. Однако и он не уйдет от нас.

– Я буду иметь дело не только с одним. Он – сын белой расы, несущей нам гибель, и она отвечает за все, чему научила его. Я заставлю ее ответить, теперь я – первый и верховный вождь всех народов апачей!

С этими словами Виннету гордо выпрямился. Несмотря на молодость, он чувствовал себя настоящим повелителем. Я не сомневался, что он был из тех, кто может выполнить все, что захочет. Конечно, ему удалось бы объединить вокруг себя краснокожих воинов всех племен и начать титаническую борьбу с белыми – борьбу, обреченную на поражение. Следствием ее могли стать сотни тысяч жертв на равнинах Дикого Запада. Сейчас действительно решалась судьба томагавка смерти. Будет он поднят или нет?

Я схватил Виннету за руку и сказал:

– Ты должен сделать и сделаешь то, что задумал. Но сначала выслушай мою просьбу, быть может последнюю! Скоро ты не услышишь больше голоса твоего брата и друга. Здесь лежит Ншо-Чи. Ты сам сказал, что она любила меня и умерла с моим именем на устах. Она любила меня как друга, а тебя – как брата, и ты отвечал ей такой же любовью. Перед этой нашей общей любовью прошу тебя: не произноси клятвы раньше, чем сомкнутся могильные камни над славнейшей девушкой апачей и лучшим из вождей!

Он строго посмотрел на меня. Его глаза сверкнули мрачным огнем. Потом он перевел взгляд на мертвую. Я видел, как смягчилась суровость его черт. Наконец он снова поднял на меня взор и произнес:

– Мой брат Олд Шеттерхэнд обладает большой властью над сердцами людей, с которыми имеет дело. Ншо-Чи охотно исполнила бы его просьбу, поэтому и я соглашусь с ним. Только тогда, когда глаза мои не будут больше видеть эти тела, решится судьба народов. Только тогда станет известно, придется ли Миссисипи с ее притоками уносить в море кровь белых и краснокожих воинов. Это все. Я все сказал. Хуг!

Я перевел дух. Слава богу! Мне удалось предотвратить большое несчастье. С благодарностью пожав ему руку, я ответил:

– Краснокожий брат мой сейчас увидит, что я не прошу милости для негодяя. Я хочу его наказать! Надо позаботиться о том, чтобы он не сумел скрыться. Пусть Виннету скажет мне, что теперь следует делать.

– Мои ноги связаны, – ответил молодой вождь. – Обычай моего народа требует от меня нахождения возле близких, пока они не будут погребены. Только тогда я смогу ступить тропой мести!

– А когда состоится погребение?

– Этот вопрос я должен обсудить со своими воинами. Мы похороним их здесь или же перевезем в пуэбло, где они жили в кругу своих близких. Но даже в том случае, если похороны состоятся здесь, пройдет немало дней, прежде чем будут совершены все обряды, соблюдаемые при погребении великих вождей.

– Но тогда убийца наверняка уйдет.

– Нет. Если Виннету и не сможет его преследовать, это может сделать другой. Пусть мой брат расскажет кратко, как он попал сюда.

Теперь, когда дело касалось обыденных вещей, к нему вернулось его обычное спокойствие. Я рассказал Виннету обо всем, что ему хотелось знать, после чего молодой вождь погрузился в молчание.

Вдруг до нас донесся чей-то тяжелый вздох. Он исходил оттуда, где лежали оба мерзавца, которых я посчитал убитыми. Мы поспешили к тому месту. Одному из бандитов моя пуля пробила сердце. Другой тоже получил смертельное ранение, но был еще жив и только что пришел в сознание. Он бессмысленно уставился на нас и бормотал что-то невнятное. Я нагнулся к нему и громко сказал:

– Очнись! Знаешь, кто говорит с тобой?

Раненый смотрел на меня непонимающим взглядом, стараясь, по-видимому, вспомнить все происшедшее. Наконец он что-то вспомнил и прошептал:

– Где… Сантер?

– Бежал, – ответил я. – Скажи мне, откуда он?

– Не… знаю…

– Действительно ли его зовут Сантером?

– У него… много… имен.

– Куда вы направлялись?

– Никуда… Туда, где золото… добыча…

– Значит, вы – отъявленные головорезы! Хотели узнать, где золото апачей?

Он закрыл глаза и не отвечал на мой вопрос.

– Или вы хотели напасть на них по возвращении оттуда, чтобы…

Но тут меня прервал Виннету:

– Мой брат не должен больше спрашивать этого бледнолицего, он уже мертв. Белые собаки, конечно, хотели выведать нашу тайну, но они пришли слишком поздно. Мы уже возвращались, когда они услышали наши шаги. Тогда они спрятались за деревьями и открыли пальбу. Инчу-Чуна и Ншо-Чи были сражены, а мне пуля пробила лишь рукав. Я выстрелил в одного из нападавших, но он успел спрятаться за дерево, и я промахнулся. Но следующая моя пуля уложила на месте другого. Тогда я притаился за этим вот камнем, но он не спас бы мне жизнь, если бы вовремя не появился мой брат Олд Шеттерхэнд. Те двое негодяев нападали отсюда, а третий пошел в обход, чтобы подстрелить меня в спину. Я должен был погибнуть от его пули. Только мощный голос «медведебоя» Шеттерхэнда спас меня. Теперь мой брат знает все, и я скажу ему, что следует предпринять, чтобы найти Сантера.

– Кто займется им?

– Олд Шеттерхэнд. Он найдет следы беглеца.

– Без сомнения, когда-нибудь. Но пока я буду его искать, пройдет очень много времени.

– Нет, тебе надо только найти их лошадей. Ведь негодяй отправился к ним. На том месте, где они провели ночь, много сочной травы, и по ней ты узнаешь, в какую сторону он уехал.

– А потом?

– Потом пусть мой брат возьмет десять воинов, которые помогут ему поймать и связать убийцу. Остальные двадцать воинов пусть придут сюда, чтобы начать наши погребальные песни.

– Я сделаю это. И надеюсь, сумею оправдать доверие, оказанное мне краснокожим братом.

– Я знаю, что Шеттерхэнд поступит так, как поступил бы я сам, будучи на его месте. Хуг!

Он протянул мне руку, я пожал ее. Затем я поклонился в последний раз обоим умершим и зашагал прочь. На самом краю поляны я обернулся: Виннету прикрывал одеялами головы погибших. Как мне больно было это видеть! Но надо торопиться – и я поспешил назад той самой дорогой, которая привела меня к месту трагедии.

Но в пути меня одолели сомнения. Сантеру не было смысла возвращаться в лагерь, ему надо было бежать от нас поскорее и подальше. Почему бы ему не воспользоваться той лошадью, которую я оставил у подножия горы? Он непременно наткнется на нее у выхода из ущелья.

Представив это, я прибавил шагу. После минутного отдыха на перевале я бегом пустился вниз. Как я и думал, лошади на месте не оказалось. Не теряя времени на поиски следов – а их там, на каменистом дне ущелья, и быть не могло, – я промчался по высохшему руслу реки и остановился только в долине. Следы надо было искать здесь. Сухая земля затрудняла поиски. Минут через десять я выбрался на более рыхлый грунт, где отпечатки копыт должны быть заметнее.

Но меня ждало разочарование. Несмотря на самые тщательные поиски, следов я так и не нашел. Сантер здесь не проезжал. Видимо, он покинул ущелье значительно выше, свернув в другую сторону. Я стоял и думал, что мне делать: вернуться и искать место, где наши дороги разошлись? На это уйдет много времени, чего я не мог себе позволить. И я решил поскорее добраться до лагеря.

Я побежал так, как учил меня Виннету, не задыхаясь и не уставая. Надо только умело переносить тяжесть тела с одной ноги на другую, и тогда можно без напряжения бежать часами. Конечно, если в порядке легкие.

Первым делом я добрался до бывшего лагеря Сантера. Лошади по-прежнему стояли там, в роще. Сев на одну из них и взяв остальных под уздцы, я поехал в наш лагерь. К полудню я уже был на месте.

Мне навстречу выбежал обеспокоенный Сэм:

– Сэр, где вы пропадаете? Опоздали к завтраку, а я… – Он осекся, увидев лошадей. – Если не ошибаюсь, вы отправились пешком, а возвращаетесь верхом! Неужели вы их украли?

– Нет, Сэм. Этих животных я добыл.

– Где?

– Недалеко.

– Чьи они?

– Приглядитесь внимательно! Я-то их сразу узнал, а ведь ваши глаза лучше моих.

– Так оно и есть! Теперь и я узнал: это лошади Сантера и его компании. Но одной не хватает.

– Будем искать ее вместе с всадником.

– А что…

– Тихо, дорогой Сэм! У нас произошло весьма серьезное и печальное событие. Мы должны немедленно сниматься с места.

– Но куда и зачем?

Тут я созвал всех апачей, которые в мое отсутствие разбрелись по лесу, и поделился с ними ужасной новостью о смерти Инчу-Чуны и его дочери. Кругом воцарилось молчание. Люди словно не верили моим словам: известие казалось слишком невероятным. Тогда я еще раз обстоятельно рассказал о происшедшем, а закончил словами:

– Теперь мои краснокожие братья должны признать, кто вернее предсказал будущее: Сэм Хокенс или шаман. Инчу-Чуна и Ншо-Чи погибли, потому что с ними не было меня. Виннету спасся. Вы все узнали, а теперь скажите, что я приношу – жизнь или смерть?

Тотчас же в ответ раздался дикий вопль, разнесшийся на многие мили; я имел в виду, конечно, английскую[33]. Краснокожие яростно потрясали своим оружием, их лица исказились в страшной неудержимой злобе. Только через некоторое время мне удалось перекричать их и немного утихомирить.

– Пусть мои братья замолчат! – властно крикнул я. – У нас нет времени! Нужно идти в погоню за убийцей.

– В погоню, в погоню! – кричали апачи, вскакивая на лошадей.

– Стойте! – раздался мой приказ. – Мои братья еще не знают, что им предстоит сделать. Я сейчас все поясню.

Апачи с такой быстротой устремились ко мне, что чуть было не пришлось обороняться от них, чтобы не оказаться растерзанным или раздавленным. Будь здесь Сантер, они разорвали бы его на куски! Хокенс, Стоун и Паркер молча стояли чуть поодаль. Новость буквально ошеломила их.

Сэм дал выход своим чувствам:

– Сэр, я чувствую себя так, будто меня огрели по башке. Трудно поверить в такое! Эта прекрасная, добрая краснокожая мисс! Она была так мила и предупредительна со мной, и ее больше нет! Я сильно…

– Оставьте пока при себе ваши переживания, дорогой Сэм! – прервал я его. – Мы должны догнать убийцу. Надо действовать!

– Едем! Но куда? Вам известно, где искать негодяя?

– Пока нет.

– Тогда пораскинем мозгами. Где искать его следы, мы не знаем. А искать обязательно надо, хотя это чертовски трудно.

– Не столь трудно.

– Вы так считаете? Хм! Хотите сказать, что мы поедем в ущелье и обследуем каждый камешек?

– Я не говорил об ущелье.

– А о чем же? Порой и гринхорну приходит в голову дельная мысль, но сейчас…

– Кончайте, Сэм! Мне надоели эти шуточки!

– Шуточки? Кто думает о шуточках в такой момент, точно получит по полной, так, что будет лететь до самой Калифорнии! Не могу вот только взять в толк, как это можно поймать Сантера, не обследовав место, где обрывается след?

– Вы же сами согласились, что мы потеряем много времени. Но мы поступим иначе. Взгляните-ка на те холмы! Они идут не сплошной цепью, а отстоят друг от друга.

– Верно. Я знаю эту местность неплохо. Там есть не только холмы, но и прерия.

– Прерия? Значит, там есть трава?

– Такая же трава, как и здесь.

– Я так и думал. Сантер в прерии обязательно оставит следы.

– Самой собой разумеется, уважаемый сэр!

– Тогда слушайте. Мы разделимся на два отряда: четверо белых объедут горы справа, а десять апачей – слева. Встретимся на противоположной стороне. Кто-нибудь из нас обязательно выйдет на след. Уверен, мы найдем его, а уж потом решим, что делать дальше.

Мой дорогой маленький Сэм взглянул на меня и искренне воскликнул:

– Дьявольщина! Кто бы мог подумать! Все так просто и под силу даже ребенку, если не ошибаюсь!

– Согласны, Сэм?

– Полностью, сэр, полностью! Быстрее забирайте десять воинов!

– Поедут те, у кого самые выносливые лошади. На случай, если поиски затянутся, надо прихватить продовольствие. Вы лучше знаете эти места. Сколько нужно времени, чтобы объехать холмы?

– Если поспешим, то часа два.

– Тогда – вперед!

Я выбрал десять апачей, которые обрадовались, поскольку жаждали искать убийцу, а не распевать траурные песни. Остальным я объяснил дорогу к Виннету, и мы тронулись в путь.

Сначала я еще раз заглянул на стоянку Сантера, чтобы повнимательнее рассмотреть следы лошади, на которой я скакал утром. Я даже аккуратно перерисовал отпечаток копыта, на что Хокенс недоуменно хмыкнул:

– Разве геодезистов учат делать рисунки лошадиных копыт?

– Нет, но думаю, что вестмену неплохо бы уметь.

– На кой ляд?

– Если найду след лошади, сравню его с рисунком.

– Хм! Это вы тоже прочитали в книжках?

– Нет. Сам догадался, – улыбнулся я.

– Что за странные мысли роятся в вашей голове, никогда бы не подумал!

– Наверное, в моей голове им приятней находиться, чем под вашим париком, милый Сэм!

– Это точно! – подал голос Дик Стоун. – Сил нет уже слушать его бредни. Вы уже который раз, сэр, бьете его по всем статьям!

– Ты бы прикрыл свой клюв, приятель! – повысил ноту разговора Сэм. – Скоро мое терпение лопнет! А вы, сэр, что, мне под парик заглядывали? Там, кстати, тоже иногда рождаются толковые идеи. Такие рисунки следовало бы раздать всем краснокожим.

– Это лишнее, Сэм, – ответил я.

– Почему?

– Я не стал бы доверять их искусству сравнения рисунка с реальным отпечатком. К тому же я уверен, что следы Сантера едва ли им встретятся.

– А я говорю обратное. Не мы, а они их найдут. Ведь это же ясно как божий день, что Сантер поедет на запад.

– Не уверен.

– Ведь он же ехал в западном направлении, когда вы его встретили, – следовательно, он помчался туда и теперь.

– Нет, он хитер, в чем мы уже смогли убедиться, и ждет, что мы поступим именно так, как вы сейчас говорили. Полагаю, он свернет на восток.

– Ну, раз все так просто и понятно, будем надеяться, что вы правы.

Пришпорив коней, мы поскакали по прерии, оставляя зловещие холмы слева и стараясь ехать по мягкой земле. Не отрывая от нее глаз, мы мчались вперед. Чем быстрее мы мчались, тем более внимательными приходилось быть, чтобы не пропустить ничего важного.

Так прошел час, затем еще полчаса. Мы почти уже объехали горы, когда заметили наконец темную линию, вьющуюся в траве. Это был след одного всадника, и, вероятно, именно того, кого мы искали. Я спрыгнул с лошади и принялся искать наиболее четкий отпечаток копыт. Когда мне удалось найти его, я сравнил с ним сделанный мной рисунок. Отпечатки оказались настолько схожими, что не оставалось больше никакого сомнения в том, что здесь проезжал Сантер.

– Хе, этот рисунок в самом деле очень практичный, – заметил Сэм. – Сделаю себе заметку.

– Да, сделай! – согласился Паркер. – Только самое главное не забудь!

– Ты о чем?

– О том, что дело зашло уже слишком далеко! Учителю, которым ты изо всех своих сил хочешь быть, давно уже пора учиться у его ученика!

– Хочешь рассердить меня, старый Уилл? Это тебе не удастся! – рассмеялся Сэм своим особым смехом. – Когда ученик превосходит учителя, для последнего это великая честь! О чем это говорит? О качестве обучения! С тобой-то такой номер не прошел, и ты сам это хорошо знаешь. Много лет я пытаюсь сделать из тебя настоящего вестмена, но все напрасно. Всю жизнь учись, а дураком помрешь! Это про тебя.

– Слышал уже эти басни! Все еще хочешь называть меня гринхорном? Или без этого слова жить не можешь? Только вот Шеттерхэнду такое прозвище больше не подходит.

– Ты и есть самый настоящий гринхорн, да еще какой! К кому примазываешься? Тебе, старому, не стыдно перед этим молодцем? Ведь он давно превзошел тебя, если не ошибаюсь…

Так или иначе, за веселыми спорами мы все вместе все же пришли к мнению, что Сантер был здесь два часа назад. Все охотно погнались бы за ним тотчас, но надо было дождаться наших воинов-апачей. К сожалению, пришлось ждать еще три четверти часа. По прибытии индейцев я послал одного из них к Виннету с вестью, что след найден. Этот воин должен был остаться с вождем. Затем мы поскакали дальше в восточном направлении.

Все прекрасно понимали, что именно за вечер и ночь Сантер постарается максимально оторваться от нас. Назавтра нам предстояли лихие скачки. В отличие от беглеца, имевшего полную свободу действий, мы должны были все время внимательно следить за дорогой. Но ночная гонка должна была утомить Сантера, не говоря уже о его лошади, которой необходим был хороший отдых. Это было, пожалуй, единственное обстоятельство, игравшее нам на руку.

Вершины, названные Виннету и его отцом Наггит-Циль, вскоре исчезли из виду, и мы выехали на равнину, покрытую побуревшей травой и поросшую кустарником. Сантер ехал быстро, его конь буквально взрывал землю копытами, оставляя отчетливые следы.

Когда стало темнеть, мы спешились, чтобы не потерять след, становившийся все более неразличимым для всадника. Мы двигались до тех пор, пока темнота совсем не остановила нас. К счастью, мы находились в местности, обильно поросшей травой, и поэтому корма для лошадей было достаточно. Завернувшись в одеяла, все сразу же заснули крепким сном.

Ночь была холодной, и мои друзья от этого постоянно просыпались. Я вообще не сомкнул глаз, не переставая думать о неожиданной смерти Инчу-Чуны и его дочери. Стоило мне лишь закрыть глаза, как я снова видел их лежащими в крови и слышал последние слова сестры Виннету. Я клял себя за то, что был недостаточно внимателен к ней. Сейчас я думал, что в памятном разговоре с ее отцом надо было вести себя иначе. Мне казалось, что это я собственноручно толкнул ее в объятия смерти.

Утренняя прохлада заставила нас вскочить еще до рассвета. Мне даже пришлось побегать туда-сюда. Первым голос подал Сэм:

– Что, замерзли, почтенный сэр? Надо было захватить с собой грелку, раз собрались на Дикий Запад. Вам, гринхорнам, надо заботиться о таких вещицах заранее! А меня спасает моя старая «толстая» куртка. Не берут ее ни стрелы индейцев, ни холода!

Оседлав коней, мы снова пустились в погоню. Животные, за ночь натерпевшиеся от холода не меньше нашего, гнали вперед сами. Тем временем плоская прерия плавно переходила в равнину с разбросанными по ней волнистыми холмами. Трава на их вершинах пожелтела и пожухла от заморозков и ветров, хотя на равнине оставалась зеленой и мягкой. Кое-где блестели лужи, из которых мы поили лошадей, когда на короткое время давали им передохнуть.

К полудню следы, идущие на восток, стали смещаться в южном направлении. Сэм вдруг принял озабоченный вид, а когда я спросил его, в чем дело, ответил:

– Сдается мне, что все наши усилия напрасны.

– С чего это вдруг?

– Этот парень ловкач! Он, похоже, собирается заглянуть на огонек к кайова.

– Он не станет этого делать.

– Почему нет? Или вы думаете, он должен остановиться посреди прерии и отдаться провидению? Как бы не так! Он сделает все возможное, чтобы спасти свою шкуру. Его глаза достаточно открыты, чтобы понять: наши лошади рано или поздно догонят его, потому что они лучше. Думаю, что у него сейчас только один выбор – отправиться к кайова и обратиться за помощью к ним.

– С чего это вдруг им принимать его у себя?

– Примут, как пить дать! Особенно когда узнают, что он застрелил Инчу-Чуну и Ншо-Чи. Представляю их радость… Если мы хотим его найти, надо догнать его до наступления темноты.

– Как по-вашему, когда он проезжал тут?

– А какая разница? Ночь он провел в седле и наверняка сейчас клюет носом.

Ровно в полдень мы наконец вышли на место привала Сантера. Его лошадь так устала, что, судя по следам, еле держалась на ногах. Сам всадник, похоже, устал не меньше. Похоже, он отдыхал значительно дольше, чем намеревался, и лишь два часа назад покинул это место. Таким образом, мы нагнали его ночное преимущество.

Далее следы все больше сворачивали к югу. Видимо, беглец решил оставить Канейдиан и выйти к Ред-Ривер. Лошадям мы давали только короткие передышки, надеясь настичь бандита до наступления темноты.

Во второй половине дня мы продолжали скакать по зеленой прерии, а позже появились одинокие кусты. Внимательный осмотр следов показал, что человек здесь проезжал всего полчаса назад. Впереди зачернел горизонт.

– Это лес! – оживился Сэм. – Сдается, что мы натолкнемся на приток какой-нибудь захудалой речушки. Хотелось бы, чтобы за ней прерия не обрывалась.

В самом деле, так было бы лучше для нас. Простор саванны гораздо безопаснее леса, в котором легко устроить засаду. При спешке, с которой мы мчались, обследовать окрестности было невозможно.

Сэм оказался прав: скоро мы увидели нечто вроде глубокой речки. Это были канавы, наполненные стоячей водой, без каких-либо признаков течения. По берегам росли большие и маленькие кусты и деревья, находящиеся на разных расстояниях друг от друга. В общем, естественное препятствие, существенно осложнившее нашу задачу.

Под самый вечер мы почти нагнали беглеца и теперь в любую минуту ожидали его увидеть. Это требовало от нас повышенной осторожности и внимательности. Я ехал впереди на своем чалом, который держался молодцом и, кажется, превосходил других коней по выносливости. Постоянно видя перед собой образы Инчу-Чуны и Ншо-Чи, я размышлял о том, как поймать и наказать убийцу.

Мы двигались под кронами редких деревьев, расположенных на левом берегу реки. Когда я достиг последнего дерева этого перелеска, то увидел, что следы дальше уходили вправо и вели в обмелевшее русло реки. На пару минут я здесь задержался, чтобы подождать, пока подтянутся остальные, и эта заминка сыграла свою решающую роль. За это время я успел окинуть более внимательным взглядом русло реки и тотчас сделал открытие, которое заставило меня отпрянуть от края рощи и повернуть обратно.

В пятистах шагах от меня, у леса на другой стороне реки, пасся табун индейских лошадей. Видны были воткнутые в землю колья с привязанными к ним ремнями кусками мяса. Спешившись и остановив подоспевших спутников, я показал им на открывшуюся перед ними сцену.

– Кайова! – раздался голос одного из апачей.

– Угу, – кивнул Сэм Хокенс. – Видно, сам дьявол помогает этому проклятому Сантеру! Ускользнул от нас в самую последнюю минуту.

– Отряд их небольшой, – заметил я.

– Хм! Тут могут быть не все, а сколько их в лесу – никто не знает. Наверное, охотились и теперь собираются перекусить.

– Сэм, что будем делать? Повернем назад?

– Ни в коем случае! Останемся здесь.

– Но это опасно.

– Ерунда.

– Но ведь любой краснокожий может прийти сюда?

– Вряд ли! Во-первых, они на том берегу, а во-вторых, уже темнеет. Ночью они не рискнут покинуть лагерь.

– Лучше быть поосторожнее.

– Так рассуждают гринхорны. Поверьте, под носом у кайова мы в безопасности, как в Нью-Йорке. Они сюда не придут, а вот мы нанесем им визит. Хочу собственными руками взять за глотку этого Сантера, даже если мне придется сразиться с тысячей кайова.

– Не горячитесь, дорогой Сэм. Ругаете меня за опрометчивость, а сами лезете на рожон.

– Что? На рожон? Ну вы и рассмешили! Сэр, вроде вы не робкого десятка, с ножом ходили на медведя, а тут вдруг чего-то боитесь? Что это за дрожь такая?

– Это не страх, всего лишь осторожность. Враги слишком близко.

– Слишком близко? Да не смешите меня! Мы подойдем к ним еще ближе, поверьте мне. Подождите, пока совсем стемнеет.

Сегодняшний день не был похож на другие. Старик Хокенс жаждал отомстить за «прекрасную, добрую краснокожую мисс». Апачи были согласны с Сэмом и не желали ждать. Стоун и Паркер тоже поддержали его. Мне ничего не оставалось, как только подчиниться. Стреножив лошадей, мы решили ждать темноты.

Кайова, по-видимому, ни о чем не подозревали. Они громко окликали друг друга и вели себя так, будто находились не на временной стоянке, а у себя дома, в хорошо охраняемой деревне.

– Видите, насколько они беспечны? – заметил Сэм. – Похоже, ничего дурного они не задумали.

– Если вы не ошибаетесь.

– Сэм Хокенс никогда не ошибается.

– У меня странное предчувствие, что они притворяются.

– Предчувствие? Это у старых скво кругом одни только предчувствия! Не уподобляйтесь! Да и на кой ляд это краснокожим?

– Чтобы привлечь нас.

– Совершенно ни к чему! Мы и так явимся, если не ошибаюсь!

– Думаете, Сантер с ними?

– А то как же! Когда он сюда заявился, на свое счастье сразу увидел их. Быстро пересек высохшее русло и присоединился к ним.

– Вы полагаете, что он все им рассказал о происшедшем?

– Что за вопрос! Конечно все разболтал. И о том, что преследователи идут по его следу и вот-вот появятся.

– Тут вы правы, Сэм. Тем более мне непонятно, почему индейцы ведут себя так беспечно.

– А вы не думаете, что они просто могут ожидать нас завтра утром? Как только стемнеет, проберусь поближе и все разузнаю, – уверил меня Сэм. – А там уж посмотрим, что делать. Сантер от меня не уйдет.

– Пожалуй, я отправлюсь с вами, дружище, – заметил я.

– Вот это лишнее.

– А по-моему, просто необходимо.

– Когда Сэм Хокенс идет на разведку, ему не нужны помощники. Тем более в вашем обличье, с вашим, как его там, гуманизмом. Наверняка захотите оставить убийцу в живых.

– Вовсе не собирался.

– Не притворяйтесь!

– Я говорю то, что думаю. Мне очень хотелось бы поймать Сантера и отдать его Виннету, но, как видно, живым он не дастся, поэтому я приготовил ему пулю в голову.

– Пулю в голову! Хм! Значит, и на этот раз вы хотите освободить негодяя от пыток! Жестокие казни мне тоже не по нутру, но этот мерзавец должен умереть в муках! Мы схватим его и отвезем к Виннету. Но сначала надо выяснить, сколько тут кайова, ибо совершенно ясно, что их гораздо больше, чем мы видим.

Я промолчал, потому что апачи уже начали с подозрением прислушиваться к нашему разговору. Они помнили, как я заступался за Рэтлера, и опасались, что я могу вести себя точно так же с Сантером. Прекратив разговор, я улегся рядом с жеребцом.

Солнце уже закатилось, и на землю спускались сумерки. В лагере кайова зажглись высокие костры. Это никак не вязалось с обычным осторожным поведением индейцев, находящихся в походе, и у меня все более и более крепло подозрение, что вся эта инсценировка устраивалась для того, чтобы заманить нас в ловушку. Кайова хотели сделать вид, что не подозревают о нашем присутствии. Если бы мы, обманутые ими, напали на врага, весь наш отряд, несомненно, оказался бы в капкане.

Неожиданно позади себя я услышал шорох. Такое шуршание могло исходить только от трения шипов друг о друга, и это обстоятельство сразу указало мне, где надо искать источник звука. Как раз за моей спиной, между тремя деревьями, разросся куст ежевики, в котором и происходило какое-то движение, привлекшее мое внимание. Может, это зверь застрял в колючих зарослях? А может, и человек…

Как я уже упомянул, кайова разожгли высокие костры, пламя которых довольно неплохо освещало все, что происходило между ними и мной. Я встал со своего места и медленно стал продвигаться вперед, но не в том направлении, в котором, собственно, собирался изначально. Когда я удалился на достаточное с моей точки зрения расстояние, я развернулся и тихо подкрался к роще с правой стороны. Сделав несколько шагов, я лег и тихо пополз к кустарнику.

Вскоре передо мной выросла живая стена ягодных кустов, за которой высвечивало пламя костров кайова. Шорох повторился снова. Он исходил не из середины кустарника, а откуда-то с краю. Я тотчас поспешил туда, и то, что я увидел, не сильно отличалось от того, что я полагал там обнаружить.

В зарослях прятался индейский воин, уже выполнивший поручение и теперь намеревавшийся покинуть свой наблюдательный пункт. Он мастерски крался между растениями, избегая малейшего шороха. И все же тихий, едва различимый шелест раздвигаемых ветвей был мною услышан, поскольку я лежал совсем близко. Трудный маневр удался кайова, но его плечо, рука, голова и шея все еще оставались в колючей изгороди.

Я подполз к застрявшему сзади. Кайова освобождался все больше и больше, ему оставалось только вытащить руку. Тут я опустился на колени, левой рукой вцепился ему горло, а правым кулаком ударил три раза по голове. Краснокожий медленно и беззвучно повалился на землю.

Неожиданно послышался удивленный голос Сэма:

– Что тут было? Не слышали?

– Может, простучал копытами конь Шеттерхэнда? – узнал я ироничный голос Дика.

– М-да, исчез. Где он может быть? Главное, чтобы глупостей не наделал!

– Пока он еще не сделал ни одной и, уверен, не сделает.

– Как пить дать, занялся тайными розысками Сантера! Еще, чего доброго, решит спасти ему жизнь.

– Чепуха! Он скорее придушит убийцу, чем даст ему уйти. Смерть двух апачей повлияла на него очень сильно. Ты разве не заметил?

– Может быть. Но я не возьму его с собой, когда отправлюсь к кайова. Да и он, по правде говоря, совершенно спокойно обходится без меня, если не ошибаюсь. Свое дело, как гринхорн, он знает неплохо. Но вот скажи, зачем сейчас подкрадываться к лагерю кайова при таком ярком свете огня? Они знают, что мы обязательно появимся, а потому они начеку. Только старый вестмен сможет к ним подобраться незамеченным, а гринхорна они сразу увидят и услышат. Я осмотрел местность и пересчитал всех краснокожих. Осталось определить, как мы на них нападем.

Тут я поднялся, подскочил к нему и сказал:

– Ошибаетесь, дорогой Сэм. Я никуда не делся. Значит, только старый вестмен сможет к ним подобраться незамеченным?

– Дьявольщина! – в удивлении открыл рот Хокенс. – В самом деле вы? Но как же это мы вас не заметили!

– Похоже, вам не хватает именно того, чего, по вашим словам, не хватает мне. Кстати, тут не только я один.

– Кого вы имеете в виду?

– Сходите к кустам ежевики – всё увидите сами, Сэм.

Хокенс последовал моему призыву. Остальные тоже не заставили себя долго ждать.

Вскоре до меня донесся его голос:

– О-о! Здесь лежит один парень, индеец. Что за дьявол его сюда принес?

– Это вы у него спросите.

– Он мертв!

– Нет. Я его только оглушил. Он сидел, спрятавшись в кустах, и подслушивал, когда я его заметил. Как только ему захотелось выбраться, мой кулак настиг его. Вы наверняка слышали удар.

– Черт возьми! Стало быть, он все слышал! Хорошо, что вы его так уложили, иначе для нас все могло бы плохо закончиться. Но почему он не вместе со своими? Чего он здесь забыл и почему торчал еще до нашего появления?

– Что за «гринхорновы» вопросы, Сэм? Конечно же он спрятался еще до нас. Теперь нет сомнения – кайова ждут нас. Кайова знают, что мы преследуем Сантера и его следы приведут нас сюда. Они готовились к встрече, оставив своего разведчика. Но то ли потому, что мы прибыли раньше, то ли потому, что он как-то проглядел нас, а может, просто из-за того, что мы подошли сюда одновременно с ним, – ему пришлось спрятаться в кустах ежевики.

– Он успел бы добежать до своих.

– У него не было времени. Мы бы его заметили. Может быть, он сам решил спрятаться и подслушать нас.

– Да, все возможно. Пусть теперь будет как будет. Мы из него все вытянем!

– Он будет молчать, и вы ничего от него не узнаете.

– Не уверен… А может, не стоит и пытаться. Нам и так все известно, ну а чего не знаем, то скоро будем знать, потому что я отправлюсь на ту сторону.

– Чтобы на эту никогда не вернуться?

– Почему?

– Потому что кайова вас схватят. Вы же сами говорили, какое это опасное дело – подкрадываться при таком освещении.

– Говорил, но это для вас, а не для меня. Поэтому будет так, как я сказал: я иду на ту сторону, а вы остаетесь здесь.

Его повелительный и безапелляционный тон немного задел меня.

– Сэм, что-то вы разошлись сегодня! Или вы вправе отдавать мне приказы?

– Думаю, что могу.

– Тут вы сильно ошибаетесь. Вообще-то, я геодезист, а вы всего лишь моя охрана, так что я вправе приказывать вам, а не вы. Кроме того, Инчу-Чуна перед всем племенем объявил меня вождем.

– Мне никакой вождь не указ! Мне, старому вестмену, будет приказывать мальчишка, да еще мой ученик! Вот она, благодарность! Будет, как я сказал. Я иду один. Ждите меня здесь!

Обозленный старик действительно зашагал прочь. Апачи зашептались, а Дик Стоун заметил:

– Он сегодня что-то не в себе. Обвинил вас в неблагодарности! Хотя без вас мы бы точно уже отправились на небеса… Надул щеки, будто это он вам жизнь спасал!

– Оставьте его! Старый Сэм – храбрый вестмен. Он потрясен смертью Инчу-Чуны и Ншо-Чи. Я тоже пойду к кайова, а то он в таком состоянии может наломать дров. Вам я рекомендую сидеть здесь и не выходить из лагеря ни при каких обстоятельствах.

Свой «медведебой» я оставил, как и Сэм, который тоже не взял с собой старую Лидди. Он сразу же перебрался через русло реки, очевидно желая подойти к врагу сверху. Я считал это неправильным, ибо все кайова знали, что мы расположились вверх по течению, и, конечно, все свое внимание обратили именно туда. Сам я намеревался зайти с противоположной стороны и отправился вниз по нашему берегу, стараясь, однако, держаться на таком расстоянии, чтобы до меня не доходили отблески костров. Под прикрытием леса мне удалось незаметно выйти к руслу реки и перебраться на тот берег. Вскоре я лег под деревьями и осторожно пополз вперед.

В лагере кайова горело восемь костров. Индейцы группами сидели в тени и держали ружья наготове. Плохо пришлось бы нам, если бы мы поддались на их уловку! Я заметил, что лошади индейцев паслись за лагерем в открытой прерии.

Хорошо бы пробраться к той группе, где находился предводитель отряда. Так я смог бы получить наиболее важные сведения. К тому же наверняка рядом находится и Сантер. В надежде увидеть последнего я начал медленно пробираться от дерева к дереву.

Через некоторое время я наконец увидел его. Сантер сидел вместе с четырьмя индейцами, ни один из которых не носил знаков отличия, подобающих вождю. Впрочем, во время похода это было не так уж существенно, ибо, по обычаям краснокожих, старший из них часто считался главным. К сожалению, укрыться мне было негде, и я не мог подобраться ближе, чтобы разглядеть каждого из присутствовавших. Однако имелось все же одно место, где общие тени от нескольких деревьев предлагали мне хоть какую-то защиту. Благодаря восьми кострам каждое дерево отбрасывало множественные, едва подрагивающие на легком ветру тени, придававшие перелеску таинственный вид.

На мою удачу, краснокожие говорили довольно громко: они и не подозревали даже, что кто-нибудь из нас мог их слышать или видеть. Я осторожно заполз в самую темную часть того тенистого места, о котором только что упомянул, и таким образом оказался в десятке шагов от говоривших. Это было крайне рискованно с моей стороны, но выбора не оставалось. Теперь я явственно слышал все слова, произносимые Сантером. Он увлеченно рассказывал о Горе Самородков и требовал от индейцев, чтобы те отправились с ним на поиски спрятанных там сокровищ.

– Мой белый брат знает то место, где лежат наггиты? – спросил самый старый из индейцев.

– Нет. Мы не смогли до конца подслушать апачей.

– Тогда искать нечего. Пошли хоть сто человек – они ничего не найдут. Индейцы хорошо скрывают свои тайны от посторонних глаз, особенно такие места. Но мы поедем с нашим белым братом и поможем ему, потому что он застрелил нашего самого большого врага и его дочь. Однако прежде мы должны поймать твоих преследователей, а потом убить Виннету.

– Виннету? Так он наверняка уже вместе с ними!

– Нет. Пока он не может покинуть тела убитых родных, и больше половины воинов остались с ним. Остальные едут вместе с белым псом Олд Шеттерхэндом, который раздробил колени нашему вождю. Мы расправимся сегодня сначала с его отрядом.

– А затем отправимся к Горе Самородков, убьем Виннету и найдем золото.

– Мы не можем поступить так, как задумал мой брат. Виннету должен похоронить отца и сестру, мы не вправе мешать ему. Великий Дух не простит нам такого! Мы нападем после погребения. В город белых он уже не пойдет, а вернется домой. Мы устроим засаду или заманим его точно так же, как и Олд Шеттерхэнда, который обязательно придет сюда. Я оставил разведчика на той стороне. Подождем от него вестей. А еще я жду сообщения от других часовых, которых я выслал далеко вперед. Но пока они молчат.

Последние слова вождя встревожили меня. Значит, он выставил наблюдателей еще и у леса! Старый Сэм может их не заметить! Не успел я об этом подумать, как послышались крики. Вожак кайова вскочил и прислушался. Насторожились и остальные.

Из леса выскочила группа из четырех индейцев, тащивших вовсю упирающегося белого. Он отбивался, но без успеха. Не будучи связан, он все же должен был повиноваться, потому что ему угрожали четыре направленных на него ножа. Этим белым был не кто иной, как неосторожный Сэм. Глядя на эту картину, я принял твердое решение не допустить, чтобы он погиб. Даже если это будет стоить мне жизни.

– Сэм Хокенс! – окликнул старика Сантер. – Добрый вечер, сэр! Вам, вероятно, и в голову не приходило, что мы снова увидимся?

– Негодяй и убийца! – не выдержал мой бесстрашный друг и, несмотря на охрану, бросился душить Сантера.

Последний оборонялся как мог, но краснокожие сумели оттащить разъяренного Сэма. Все это вызвало некоторый переполох, которым я и не преминул воспользоваться. Выхватив оба револьвера, я выскочил на поляну, прямо к индейцам.

– Олд Шеттерхэнд! – вырвалось у Сантера, попятившегося назад.

Я дважды выстрелил в него, но промахнулся, затем сделал еще несколько выстрелов по краснокожим, которые отступили, и крикнул Сэму:

– Прочь отсюда, за мной!

Индейцы были настолько скованы ужасом и внезапностью, что потеряли всякую способность двигаться – они словно остолбенели. Я схватил Сэма за руку и увлек за собой. На все мне потребовалось не больше нескольких секунд. Еще через пару мгновений мы уже стояли у реки.

Только теперь я отпустил его руку, еще раз скомандовав:

– За мной! – И побежал вниз по руслу реки.

– Дьявол, в самую последнюю минуту! – запричитал старик у меня над ухом. – Этого мерзавца я чуть не…

– Сейчас не время для шуток! Следуйте за мной!

Нужно было выиграть время и как можно скорее оказаться вне досягаемости ружейной пули.

Ошарашенные от неожиданности и наглости, краснокожие лишь теперь пришли в себя. Они подняли такой вой, что я даже перестал слышать шаги бежавшего за мной Сэма. Тотчас началась беспорядочная пальба, слившаяся с дикими воплями.

Почему я побежал не вверх по реке, не по направлению к нашему лагерю, а совершенно в противоположную сторону? По очень простой причине. Этим маневром нам удалось обмануть краснокожих: они не догадались, что мы выберем именно этот путь, и бросились в погоню как раз вверх по реке.

Сейчас мы находились почти в безопасности. До лагеря можно было добраться, сделав крюк. Когда мы, по моему мнению, удалились на достаточное расстояние, я решил остановиться. Где-то вдали еще слышался вой краснокожих, но к нам он не приближался.

– Сэм! – позвал я старика приглушенным голосом.

Ответа не последовало.

– Сэм, вы слышите меня? – крикнул я чуть громче.

Хокенс не отвечал. Куда же он подевался? Ведь я был убежден, что он следует за мной. Может быть, он упал и поранился. Когда я бежал по сухому потрескавшемуся илу, по пути иногда попадались довольно глубокие воронки, наполненные водой.

Вынув из пояса патроны, я вновь зарядил револьверы и медленно побрел обратно. Адские вопли кайова еще не смолкли. Вскоре я вернулся к той самой опушке, где я предложил Сэму следовать за мной. Но его и здесь не было видно. Может, он опять решил действовать по-своему и, не послушав меня, выбрался на противоположный берег? Там он мог попасть в полосу света от костров и легко оказаться в руках кайова. Снова мне за него стало страшно. Ничего не оставалось, как кружным путем пробираться в наш лагерь.

Там я застал всех в большом возбуждении. Меня обступили апачи и мои белые друзья. Дик Стоун бросил мне не без упрека:

– Сэр, почему вы запретили нам следовать за вами, даже если начнется пальба? Хорошо, что хоть вы целы!

– А где Сэм? Разве он не с вами? – спросил я.

– С нами? Разве вы не знаете, что с ним произошло? Вы ушли, и мы стали ждать. После долгого молчания вдруг послышались крики краснокожих, затем опять наступила тишина. Затем прогремело несколько револьверных выстрелов, а за ними раздался дикий вопль. Потом затрещали ружья, и мы увидели Сэма.

– Где?

– Около перелеска, на том берегу реки.

– Я так и думал! Сэм сегодня ужасно неосторожен. Дальше!

– Он побежал в нашу сторону. Сэма преследовало много краснокожих, которые в итоге его и схватили. Костры горели ярко, и мы отлично видели всю сцену погони. Мы решили помочь ему, но прежде, чем успели добежать до речного русла, они уже скрылись в тени деревьев. Нам очень хотелось погнаться за кайова и освободить Сэма, но мы вспомнили ваш запрет и остались здесь.

– Весьма благоразумно. Вас всего одиннадцать человек. С ними вам не справиться.

– Что же нам делать, сэр? Ведь Сэм в плену!

– К сожалению, да. Да еще и во второй раз. После первого я его сумел освободить, и если бы не его строптивость, то он стоял бы тут вместе со мной.

И я рассказал все, что произошло, а когда закончил, Уилл Паркер произнес:

– Конечно, вы ни в чем не виноваты, сэр! Он по собственной глупости опять сел в мутную лужу. Но все же мы должны его из нее вытянуть!

– Естественно! Только теперь его освободить труднее, чем в первый раз. Кайова удвоят бдительность.

– Это так, но нет ничего невозможного!

– Все возможно, но двенадцать человек против пятидесяти, которые сидят и ждут нападения, – не самый лучший расклад! И все же у нас нет другого выхода, ожидание рассвета – сродни гибели.

– Тогда нападем этой ночью!

– Не торопитесь! Это стоит обдумать.

– Согласен. Но пока вы будете думать, я прошу вас дать мне возможность пробраться на ту сторону и все разнюхать.

– У вас она будет, но не сейчас, а чуть позже. Когда ваш пыл чуть сойдет, мы сделаем это вместе. Может, вообще все пойдем…

– Отлично, сэр! Это уже не просто вылазка, а настоящее нападение! Мы исполним наш долг. Я возьму на себя от шести до восьми кайова. Дик, я уверен, тоже справится с таким же числом. Так ведь, приятель?

– А то как же, старый Уилл! Может, и больше на себя возьму, раз речь идет об освобождении Сэма! Этот наш маленький плут сегодня точно превзошел себя!

В самом деле этот день оказался далеко не лучшим в жизни Сэма. Задача по его освобождению тоже не была легкой. Я, не раздумывая, мог бы рискнуть своей жизнью ради его спасения. Но мог ли я рисковать жизнями апачей? Следовало придумать какую-нибудь хитрость, чтобы с большей легкостью и по возможности без риска добиться своей цели. Все станет ясно, когда мы подкрадемся ближе. Но чтобы быть готовым к любым неожиданностям, я все-таки решил взять с собой апачей. Может, нам придется действительно напасть на кайова. Внезапная атака предлагает все преимущества, которые мы могли бы достичь, не слишком рискуя.

Теперь нам следовало немного подождать, потому что в стане врага еще было заметно слишком большое оживление. Вскоре стало спокойнее. Тишину нарушали лишь резкие, далеко разносящиеся удары томагавков. Краснокожие рубили сучья деревьев, – по-видимому, они решили поддерживать огонь до самого утра.

Позже смолкли и удары топоров. Звезды показывали полночь, и нам пора было приступать к исполнению нашего замысла. Прежде всего мы позаботились о том, чтобы лошади, которых мы не могли взять с собой, были крепко привязаны и не вырвались. Затем я еще раз проверил, хорошо ли связан пойманный нами кайова. Мы покинули место стоянки и направились по тому же пути, по которому я прежде пробирался к руслу реки.

Войдя в лесок, я приказал апачам остановиться и ждать меня, по возможности избегая всякого шума. Оставив их под предводительством Дика Стоуна, я вместе с Уиллом Паркером тихо пробрался между деревьями. Добравшись до берега, мы легли и стали прислушиваться. Кругом царила ничем не нарушаемая тишина. Мы медленно поползли дальше. Вдали еще ярко горели восемь костров. По-видимому, в огонь было набросано много ветвей и хвороста. Это поставило меня в тупик, но мы пробирались все дальше и дальше. Кругом не было видно ни одного кайова.

– Они ушли, просто тихо исчезли, – удивленно заметил Паркер. – Но зачем запалили такие костры?

– Чтобы замаскировать отход. Пока огонь горит, мы будем думать, что они на месте.

– Но куда они ушли?

– Можно предположить, что Сэм для них оказался хорошей добычей, которую они решили поскорее убрать отсюда. Но не исключено, что они задумали какую-то чертовщину.

– Это какую?

– Неожиданно напасть на нас. Примерно так же, как это задумали мы.

– Хм, вполне возможно. Тогда у нас слишком мало времени на размышления, сэр!

– Вот именно. Нужно вернуться и на всякий случай отвести в безопасное место наших лошадей.

Итак, мы вернулись к ожидавшим нас апачам. Затем мы поспешили в наш лагерь, где за это время не произошло никаких перемен. Однако кайова могли появиться позже, поэтому мы вскочили на коней и помчались в прерию. Пленника, естественно, захватили с собой. Отъехав на приличное расстояние, мы снова стали лагерем. Если кайова доберутся до нашего прежнего места стоянки, им придется ждать рассвета, чтобы продолжить путь по нашему следу.

Нам ничего не оставалось, как тоже дождаться утра. Кто мог спать, тот спал; кому не спалось, тот бодрствовал на страже. Так прошла ночь.

На рассвете мы вскочили на коней и помчались снова к месту нашего прежнего лагеря. Там мы никого не застали, значит и не было смысла покидать его на ночь. Однако предусмотрительность никому еще не повредила. Затем мы двинулись через реку к леску. Костры уже потухли, и на их месте остались только кучи пепла.

Мы стали изучать следы краснокожих. Они шли от того места, где я вчера видел коней кайова, затем вели сюда и удалялись на юго-восток. Мне стало ясно, что они отказались от борьбы с нами, которая была бы для них бесполезной, поскольку застать врасплох они нас не смогли. Но что будет с Сэмом?

– Если мы его не вызволим из беды, они замучают его у столба пыток! – сокрушался Дик Стоун.

– Нет, – утешал я его, – ведь у нас тоже есть пленный заложник.

– А знают ли они об этом?

– Безусловно! Сэм не дурак и, конечно, сам рассказал им о пленнике.

– Нам надо пуститься вдогонку за индсменами!

– Нет, придется подождать.

– Что? Вы собираетесь его там оставить?

– Конечно нет.

– Как это понимать?

– Просто я не позволю этим красным парням водить нас за нос.

– За нос? Опять не понимаю.

– Взгляните на их следы. Когда они оставлены?

– Похоже, до полуночи.

– То-то и оно. Следовательно, прошло уже более десяти часов. Как вы полагаете, мы сможем нагнать их сегодня?

– Нет.

– А завтра?

– Тоже нет.

– Куда они, по-вашему, направились?

– К себе в селение.

– Они будут там раньше, чем мы успеем догнать их. Или вы полагаете, что нам следует как можно дальше вторгнуться в земли кайова, потом напасть на их стойбище и освободить пленника?

– Нет, это безумие!

– Вот именно.

Стоун почесал за ухом и с горечью пробормотал:

– Но ведь у них Сэм! Мы не можем его оставить!

– Конечно мы не оставим его, – напротив, мы его освободим!

– Черт побери, дорогой мой сэр! Такие загадки мне не по зубам! То говорите, что мы не поедем за краснокожими, а через минуту утверждаете, что во что бы то ни стало освободим Сэма. Да это почти то же самое, что называть осла то верблюдом, то обезьяной. Пусть вас понимают те, кто умнее. Я не могу.

– Ну что ж, объясню. Кайова направляются не к себе в деревню.

– А куда же?

– Не догадываетесь?

– Пока нет.

– Хм! И это старый и опытный вестмен! Куда лучше иметь дело с гринхорнами, которым такие орешки по зубам. Краснокожие направились к Горе Самородков.

– Нет… это невозможно!

– Именно туда, будьте спокойны.

– Впрочем, от них все можно ожидать.

– Я просто в этом убежден.

– Но во время обряда погребения нападать запрещено.

– Они и не собираются. Но, безусловно, жаждут отомстить. Появление Сантера оказалось им весьма на руку. Представляете, как они обрадовались, узнав о смерти Инчу-Чуны и Ншо-Чи! Теперь они полны решимости расправиться с Виннету! Сантер рассказал им, что мы преследуем его, поэтому они попытались отомстить и нам. Но мы не попались. Только один бедолага Сэм! Кайова притворялись, будто направляются домой – в расчете, что мы откажемся от погони и вернемся к Виннету. Для отвода глаз они поехали на юго-запад, решив тем временем созвать побольше воинов и затем повернуть к Наггит-Циль. Там они нападут и перебьют нас всех.

– Придумано неплохо, ничего не скажешь, но мы расстроим их план.

– План задуман Сантером так, чтобы при случае добраться до золота. Даю голову на отсечение, что это именно верно. Вы все еще настаиваете на преследовании кайова?

– Нет. По правде говоря, ваши предложения очень уж неожиданны, но, сколько я вас знаю, вы никогда не ошибались. Надеюсь, попали в точку и на сей раз! А ты как думаешь, старина Уилл?

– Думаю, так оно и есть. Надо торопиться и предупредить Виннету. Вы согласны, сэр?

– Конечно.

– Пленника берем с собой?

– Обязательно! Свяжем и посадим на Мэри, и пусть только попробует капризничать. Перед дальней дорогой надо найти воду и напоить лошадей.

Через полчаса наш отряд тронулся в путь. Нельзя сказать, чтобы мы были удовлетворены результатами нашей поездки. Вместо того чтобы схватить Сантера, мы потеряли Сэма Хокенса! Но это ведь произошло по его собственной вине. Впрочем, если впоследствии обнаружится верность моих предположений, – а я был убежден в этом, – нам удастся освободить Сэма и схватить Сантера.

Когда мы гнались за последним, нам пришлось сделать довольно большой крюк, ибо он отклонился в сторону от избранного направления и ехал по траектории тупого угла. Теперь я решил пересечь этот угол, и уже к полудню следующего дня мы добрались до ущелья, над которым находилась та самая поляна, где произошло нападение и двойное убийство.

Оставив лошадей внизу, в долине, под присмотром одного апача, мы поднялись вверх и увидели часового, который безмолвно приветствовал нас легким движением руки. Нас поразило, с каким рвением готовились эти двадцать апачей к погребению своего вождя и его дочери.

На земле лежало несколько срубленных томагавками деревьев, приготовленных для возведения помоста. Несколько индейцев перетаскивали камни и складывали их в кучу. К ним тотчас же присоединились апачи из нашего отряда. По-видимому, погребение должно было состояться уже в ближайшие дни.

В стороне возвели времянку, в которой лежали тела обоих умерших. Виннету находился у них постоянно. Когда ему сообщили о нашем прибытии, он вышел к нам навстречу. До чего же он изменился!

Он всегда был очень серьезен, и лишь в редких случаях его лицо освещалось слабой улыбкой. Я никогда не видел его смеющимся. Но раньше в мужественно-прекрасных чертах его лица было много доброты и участия, а сколько дружелюбия и теплоты исходило из его темных бархатистых глаз! Теперь от всего этого не осталось и следа. Его лицо окаменело, а взгляд глаз, устремленный куда-то, невозможно было поймать. В движениях появилась какая-то медлительность. Бросив на меня короткий взгляд, он пожал мою руку, после чего так посмотрел мне в глаза, что у меня все в душе перевернулось.

– Когда мой брат возвратился? – спросил он.

– Только что.

– Где убийца?

– Пока ускользнул от нас.

Сказав это, я низко опустил голову. Мне было стыдно за эти слова. Его взор также уперся в землю. Как мне хотелось в тот момент проникнуть в его мысли!

После долгой паузы Виннету спросил:

– Мой брат потерял след?

– Нет. Я знаю, куда ведут следы. Убийца сам явится сюда.

– Пусть Олд Шеттерхэнд мне все расскажет!

Он сел на большой камень. Я последовал его примеру и начал свой рассказ. Виннету выслушал мое подробное донесение, не проронив ни слова. Затем с минуту помолчал и спросил:

– Значит, мой брат не вполне уверен в том, что его пули сразили убийцу?

– Более того, я думаю, что даже не ранил его.

Апач молча кивнул головой, а потом пожал мне руку и сказал:

– Пусть мой брат простит меня за то, что я спросил его, не потерял ли он след. Олд Шеттерхэнд сделал все, что было в его силах, и он поступил мудро. Сэм Хокенс уже сто раз пожалел о своей неосторожности, но мы простим его и освободим из плена. Я согласен с моим братом: кайова обязательно придут сюда. Им не застать нас врасплох. Пленнику не следует причинять вреда, но надо не спускать с него глаз. К завтрашнему дню будут готовы могилы Инчу-Чуны и Ншо-Чи. Будет ли мой брат присутствовать на похоронах?

– Мне будет очень больно, если Виннету откажет мне в этой чести.

– Наоборот – я прошу тебя! Может быть, твое присутствие избавит многих сыновей бледнолицых от смерти. Закон мести требует смерти многих белых людей, но твое око подобно солнцу, растапливающему лед и превращающему его в освежающий родник. Ты знаешь, кого я потерял. Так будь же мне отцом и сестрою вместе! Я прошу тебя об этом, Чарли!

Виннету отвел в сторону свой взгляд, потом поспешил к хижине, где лежали мертвые. Сегодня впервые он назвал меня Чарли, имея в виду мое имя – Карл. С тех пор он обращался ко мне только так. Правда, из его уст мое имя звучало как Шарли.

Я бы рассказал о погребении, которое состоялось со всей торжественностью, требуемой индейским ритуалом, ибо отлично знаю, что описание погребальных торжеств могло бы заинтересовать многих, но как только я вспоминаю об этом печальном событии, мной до сих пор овладевает глубокая скорбь, словно все это произошло вчера. Поэтому я вынужден отказаться от повествования, которое было бы каким-то осквернением, но не тех могил, что мы воздвигли тогда у Наггит-Циль, а всего того, что навсегда осталось в моем сердце святыней.

Тело Инчу-Чуны было привязано к лошади, которую со всех сторон засыпали землей. Когда бедное животное было лишено возможности двигаться, ему пустили пулю в голову. Затем насыпали еще несколько слоев земли, которые скрыли всадника вместе с его оружием и обязательным мешочком с «лекарствами». После этого весь холм до самого верха обложили камнями.

Ншо-Чи, по моей просьбе, похоронили иначе. Мне не хотелось, чтобы ее засыпали землей. Мы поместили ее в сидячем положении у корней толстого дерева, а затем просто воздвигли над ней прочную полую пирамиду. Макушка дерева выходила прямо из ее вершины.

Впоследствии я не раз бывал с Виннету у Наггит-Циль и всегда посещал могилы. Каждый раз они оставались целыми и невредимыми.