Хотя мы и не считали кайова нашими явными врагами, их поведение все же вынуждало нас позаботиться о собственной безопасности. Прежде чем снова лечь спать, мы выставили часовых, которых решено было сменять каждый час. Само собой, эти меры предосторожности не ускользнули от внимания краснокожих, бросавших в нашу сторону косые взгляды, и настроили их еще менее дружелюбно.

На рассвете нас разбудили часовые. Между тем кайова уже рыскали вокруг в поисках следов апачей, которые им не удалось отыскать ночью. И они скоро напали на след, ведущий к тому месту, где их враги накануне оставили своих лошадей. Позже Инчу-Чуна и Виннету вместе с охранявшими табун индейцами ускакали к своим, оставив остальных лошадей на месте.

Когда мы об этом узнали, старый Сэм скорчил одну из своих шутовских мин и спросил:

– Может, сами догадываетесь, почему вожди поступили именно так?

– Разгадать нетрудно.

– Ого! Такому гринхорну, как вы, не стоит строить иллюзий, будто он чисто случайно сможет прийти к верной мысли. На мой вопрос ответит лишь тот, кто обладает опытом.

– Я им и обладаю.

– Вы? Хм, откуда он у вас?

– Все оттуда, из нелюбимых вами книжек.

– Если вы и вычитали в них что-то полезное для Дикого Запада, не воображайте, что ваша смышленость бьет через край. Я отлично знаю, что вы в этом ничего не смыслите. Вот скажите, почему вожди забрали только своих лошадей, а коней своих пленных воинов оставили?

– Потому и оставили, что пленные пока еще здесь.

– Ну и?

– Без лошадей им никак нельзя.

– А зачем пленным лошади?

Ехидство Сэма меня давно не задевало, а потому я спокойно пояснил:

– Если вожди вернутся с большой группой воинов, чтобы освободить пленных, тогда незачем гонять лошадей туда и обратно. А если кайова соберутся покинуть эти места раньше, то сами посадят пленников на лошадей и уведут с собой. Верхом ехать удобней и пленным, и самим кайова. Значит, можно надеяться, что Тангуа пленных не убьет, а приведет в свое стойбище.

– Неплохо! Но что мы будем делать, если они все же решат убить апачей?

– Они этого не сделают!

– Не сделают? Будете со мной спорить?

– Буду, потому что Сэм Хокенс забывает о моем присутствии здесь.

– Так вот оно что! Неужели вы серьезно думаете, что ваше присутствие что-либо значит?

– Пока я здесь, пленные будут жить.

– Ну вы и фрукт! У кайова две сотни людей, а вы в одиночку хотите помешать им!

– Надеюсь, что не в одиночку.

– Вы о чем?

– Конечно о вас, а также о Стоуне и Паркере. Я уверен, что вы поможете мне.

– Так-так! За доверие спасибо! Уважение гринхорна вроде вас – это не шутка, если не ошибаюсь!

– Послушайте, Сэм! Я говорю серьезно. Какие тут шутки, когда человеческая жизнь в опасности?

Маленькие глазки Хокенса блеснули насмешкой.

– Дьявольщина! Вы действительно не шутите? Тогда поговорим серьезно. Как вы это себе представляете, сэр? Ни на кого больше рассчитывать мы не можем, нас будет четверо против двухсот кайова. Вы подумали, чем для нас это кончится?

– Чем бы ни кончилось, убийства я не допущу.

– Оно все равно свершится. Только с той лишь разницей, что в таком случае и вас укокошат. А может, вы рассчитываете на силу кулака Олд Шеттерхэнда?

– Чепуха! Не я назвал себя этим прозвищем и прекрасно понимаю, что мы сами не справимся с врагом. Тут надо действовать хитростью, а не силой.

– И каким образом? Опять где-то вычитали?

– Конечно.

– А мне вот кажется, что ваша хитрость гроша ломаного не стоит. Краснокожие сделают что захотят, и никто не сможет им помешать.

– Ладно! Похоже, на вас я рассчитывать не могу. Придется действовать в одиночку.

– Только не делайте глупостей, сэр! Ни в коем случае вы не должны действовать в одиночку! Апачам я тоже сочувствую, но только не хочу пробивать головой стены. Напомню вам на всякий случай: стены всегда крепче голов!

– Я тоже не собираюсь творить невозможное. Пока мы не знаем, как кайова решили поступить с пленными, поэтому причин для серьезного беспокойства нет. Но если позже нас вынудят действовать, мы сумеем найти подходящий способ.

– Возможно. Только осторожный и предусмотрительный человек многое должен предвидеть заранее. Нам надо точно знать, что мы предпримем, если апачей все же решат прикончить.

– Мы этого не допустим.

– Пустые слова! Выражайтесь яснее!

– Я заставлю кайова исполнить мое требование! Если ничего другого не останется, приставлю клинок к груди Тангуа.

– И сможете его убить?

– Да, если он не пойдет на наши условия.

– Черт побери! Да вы отчаянный парень! Не ожидал от вас.

Сэм на некоторое время замолчал, пытаясь переварить услышанное, потом выдал:

– Послушайте, а ведь это неплохая мысль! Приставить нож к горлу вождя и заставить его выполнить наши требования. Сдается мне, что это единственно верный способ. Похоже, что и гринхорны иногда на что-то годятся.

Хокенс хотел еще что-то сказать. Но тут появился Банкрофт и приказал мне браться за работу. По правде говоря, инженер был прав: чтобы закончить все до появления апачей во главе с Инчу-Чуной и Виннету, надо было спешить.

До самого полудня работа у нас кипела, но потом ко мне подошел Сэм и сказал:

– Вынужден побеспокоить вас, сэр, хочу предупредить о том, что кайова суетятся вокруг пленников.

– Выражайтесь яснее, Сэм! Что они хотят с ними сделать?

– Думаю, что они привяжут апачей к столбам пыток, а потом отправят к праотцам.

– Когда они займутся этим?

– Весьма скоро. Иначе я не явился бы к вам сюда. Самое большее – через несколько часов.

– Этого ни в коем случае нельзя допустить, Сэм! Где сейчас вождь кайова?

– Среди своих.

– Нужно во что бы то ни стало отвлечь его! Старина Сэм, займитесь этим!

– Хм, каким образом?

Бросив испытующий взгляд по сторонам, я заметил, что кайова расположились не там, где они вчера стояли лагерем, а на опушке росшего среди прерии лесочка. С ними был Рэтлер и его люди. Паркер и Стоун сидели рядом со мной на траве. Невысокий кустарник полностью скрывал нас от индейцев, что было нам на руку.

– Скажите ему, – обратился я к Сэму, – что мне нужно поговорить с ним, но я не могу оторваться от работы. Уверен, что он придет.

– Поживем – увидим! А что станем делать, если он возьмет с собой воинов?

– Предоставлю их вам, Стоуну и Паркеру. С вождем я справлюсь сам. Приготовьте ремни, чтобы можно было сразу связать всех кайова. Мы должны действовать быстро, но спокойно и по возможности бесшумно.

– Так-так! Хорош ваш план или нет – этого я не знаю. Однако мне в голову не лезет ничего другого! Дело у нас рисковое, но прощаться с жизнью пока рано, так что, надеюсь, обойдемся парой синяков под глазом!

Посмеиваясь в своей известной манере, Сэм удалился. Двое других его и моих коллег разговора нашего не слышали. Я не собирался посвящать их в его детали, будучи уверенным, что они наверняка не поддержат мою идею. Ясное дело, что их собственные жизни им гораздо дороже, нежели жизни каких-то апачей.

Имел ли я право заочно втягивать их в это опасное дело? Конечно нет. Достаточно было моего риска. Я решил спросить у них напрямую, выходят ли они из игры, на что Стоун буквально набросился на меня:

– Что это вам в голову взбрело, сэр? Принимаете нас за мерзавцев, способных оставить друга в беде? Да еще в таком дельце для настоящих вестменов! С превеликим удовольствием возьмемся за него! Что скажешь, Уилл?

– То же, что и ты, – кивнул Паркер. – Неужели мы вчетвером не угомоним пару сотен индсменов? Заранее предвкушаю удовольствие полюбоваться, как они с дикими воплями бросятся на нас!

После этого я снова принялся за работу и оторвался от нее, только когда услышал возглас Стоуна:

– Приготовьтесь, сэр! Идут.

Обернувшись, я увидел приближающихся к нам Тангуа и Сэма. К сожалению, за ними следовало еще трое краснокожих.

– По одному краснокожему на каждого, – тихо заметил я. – Вождя я беру на себя. Вцепляйтесь им в глотки, чтобы они не могли кричать. Только ждите моего сигнала!

Я медленно вышел навстречу Тангуа. Стоун и Паркер последовали за мной. Мы остановились в том месте, где остальные кайова не могли нас видеть за кустами. Вождь был весьма недоволен. Крайне недружелюбно он заявил:

– Бледнолицый, которого называют Олд Шеттерхэндом, позвал меня сюда. Разве он забыл, что я – глава всех кайова?

– Нет, я прекрасно это знаю, – ответил я спокойно.

– Тогда ты должен был сам явиться ко мне, а не звать меня сюда! Но мне известно, что ты недавно попал в нашу страну и еще не знаешь ее законов, поэтому я прощаю твою ошибку. Что ты хотел сказать мне? Говори, но только быстро – у меня нет времени долго слушать тебя!

– Куда ты так торопишься?

– Мы должны заставить взвыть этих собак-апачей!

– Когда?

– Прямо сейчас.

– Почему так скоро? Я думал, вы отведете пленных в свои селения и там поставите к столбам пыток в присутствии своих жен и детей.

– Да, мы сначала тоже так хотели, но тогда апачи станут для нас лишней обузой в походе. Мы решили сегодня же прикончить их всех!

– Я прошу тебя не делать этого.

– Не твое дело просить! – отрезал Тангуа.

– Может, будешь говорить повежливее – так же, как я разговариваю с тобой? Я ведь только выразил свою просьбу. Я не приказывал тебе!

– Я не собираюсь выслушивать от тебя ни просьб, ни приказов и не изменю своего решения из-за какого-то бледнолицего.

– Ну, это мы еще посмотрим! Разве вы имеете право убивать пленных? Впрочем, мне не нужен твой ответ: я заранее знаю его и не хочу спорить. Но не забывай, что одно дело – убивать человека сразу и безболезненно, как это бывает в сражениях, другое – долго мучить и истязать его перед смертью. Мы против такого варварства в нашем присутствии!

В ответ на это Тангуа гордо выпрямился и презрительно выдавил из себя:

– Против? Да кто ты такой? Ты – жаба против медведя Скалистых гор! Пленники – моя собственность, и я поступлю с ними, как мне захочется.

– Ошибаешься. Они попали в ваши руки благодаря нашей помощи. У нас на них не меньшее право, чем у вас. Мы желаем сохранить их жизни!

– Желай себе что угодно, белый пес. Твои слова просто смешны!

Сказав это, Тангуа плюнул в мою сторону и собрался было удалиться, но мой кулак настиг его. Вождь кайова тут же свалился в траву. Однако череп его оказался весьма крепким – сознания он не потерял и даже попытался снова подняться на ноги. Чтобы помешать этому, я вынужден был наклониться и нанести ему второй удар. При этом я на несколько секунд потерял из виду своих товарищей. Оглянувшись, я увидел, как Сэм уже сидел верхом на одном из сопровождавших Тангуа краснокожих и вцепился ему в горло. Стоун и Паркер тем временем одолевали второго краснокожего, но третьему удалось сбежать. Убегая прочь, он завопил во всю глотку.

Я поспешил на помощь Сэму, и через несколько минут оба кайова были крепко связаны.

– Третий все же удрал, – с укоризной заметил я Сэму и его спутникам.

– Я схватился за его приятеля, а его, оказывается, Стоун тоже наметил, – оправдывался Паркер. – Заминка в две секунды, а результат плачевный. Мы прозевали этого негодяя.

– Ладно, не беда! – успокоил нас Сэм Хокенс. – Теперь просто вся музыка начнется чуть раньше, если не ошибаюсь. Не стоит ломать себе голову! Через пару минут здесь появятся краснокожие, и нам нужно приготовиться к встрече.

Мы поспешно связали лишившегося чувств вождя и оттащили всех трех пленников подальше от кустарника. Банкрофт с остальными землемерами уже спешили к нам.

– Вы что, господа? С ума сошли! Теперь нам всем конец! – затараторил он.

– Так и будет, сэр, если вы немедленно не присоединитесь к нам, – ответил ему Сэм. – Зовите своих людей, и быстро за нами! Мы поможем!

– Что? Это же…

– Хватит болтать! – В голосе Сэма звучала непоколебимая решимость. – Мы ведаем, что творим! Если вы не с нами, то за вашу жизнь я не дам и ломаного гроша. Решайтесь!

Банкрофт замолчал, а я обратился к Сэму:

– Кто будет вести переговоры с краснокожими? Предоставьте это дело мне.

– Нет, сэр. – Сэм отечески улыбнулся. – Вот это дело как раз оставьте мне. Вы пока не владеете индейским жаргоном. Но ваша помощь понадобится – все время делайте вид, будто собираетесь отправить вождя к праотцам.

Едва он это сказал, как мы услышали яростный вой кайова, а спустя несколько секунд все они выскочили из-за кустов, служивших нам прикрытием. Бежали они прямо на нас, но врассыпную, что было нам на руку – оставалась возможность прорваться сквозь их беспорядочные ряды.

Мужественный Сэм вышел вперед и стал подавать знаки индейцам, чтобы те остановились. Он кричал им что-то, но из-за расстояния я не мог разобрать. Не сразу, но все же Сэму удалось остановить впереди бежавших, за ними встали и остальные. Сэм что-то толковал им, все время указывая на нас. По моему приказанию Стоун и Паркер приподняли бесчувственного Тангуа, а я достал нож и замахнулся на вождя. Краснокожие громко взвыли от ужаса.

Сэм еще некоторое время продолжал обращаться к индейцам, после чего мы увидели, как кто-то из краснокожих, вероятно младший вождь, вышел из толпы и с гордо поднятой головой последовал за стариком к нам. Когда оба приблизились, Сэм указал на пленников и сказал:

– Ты видишь, что мои слова были правдой? Теперь все они в нашей власти!

Индеец, с трудом сдерживая гнев, внимательно взглянул на троих соплеменников и ответил:

– Эти двое связанных еще живы, но вождь, кажется, уже мертв.

– Он жив. Кулак Шеттерхэнда оглушил Тангуа, но скоро душа его вернется в тело. Подожди здесь, присядь пока. Когда вождь придет в себя и сможет снова говорить, мы вместе обсудим, как быть дальше. Но если кто-нибудь из вас поднимет на нас оружие, нож Шеттерхэнда погрузится в сердце Тангуа по самую рукоять. Можешь не сомневаться!

– Вы подняли руку на друзей?

– На друзей? Ты сам веришь в то, что говоришь?

– Но ведь мы курили трубку мира!

– Было дело, но такому миру нельзя доверять.

– Почему?

– Разве в обычаях кайова оскорблять друзей и братьев?

– Нет.

– Ваш вождь оскорбил Олд Шеттерхэнда, поэтому мы не считаем вас нашими друзьями. Смотри, вождь шевелится!

Вождь кайова, которого Стоун и Паркер положили на землю, действительно пошевелился. Спустя несколько мгновений Тангуа, открыв глаза, взглянул на нас, стараясь понять, что с ним случилось. Придя наконец в себя, он удивленно воскликнул:

– Уфф! Олд Шеттерхэнд свалил меня, но кто осмелился меня связать?

– Я, – был мой ответ.

– Развяжи меня! Я приказываю!

– Ты не выполнил мою просьбу и думаешь, что я исполню твой приказ? Ты не имеешь права приказывать мне!

Смерив меня злобным взглядом, Тангуа яростно прошипел:

– Молчи, щенок, не то я тебя уничтожу!

– Лучше бы помолчать тебе! Тангуа оскорбил меня, поэтому мой кулак свалил его с ног. Шеттерхэнд не допустит, чтобы кто-нибудь безнаказанно обзывал его белым псом или жабой. Веди себя учтиво, иначе будет еще хуже!

– Я требую, чтобы меня освободили! Или вы все погибнете от рук моих воинов!

– Тогда ты умрешь первым. Подумай об этом, вождь. Вон там стоят твои люди. Если кто-нибудь из них двинется с места, я всажу нож в твое сердце. Хуг!

Я тотчас приставил клинок к его груди. Лишь теперь Тангуа понял, что находится в нашей власти и что я могу привести угрозу в исполнение. Наступила продолжительная пауза, в течение которой он, казалось, хотел испепелить нас своими метавшими искры глазами. Наконец, обуздав усилием воли гнев, он более спокойно спросил:

– Чего же ты хочешь от меня?

– Только одного – апачи не должны умереть у столба пыток!

– Хочешь сохранить им жизни?

– Пока мы с вами и с ними будем вместе, с ними не должно ничего произойти!

Снова воцарилась тишина. Боевая раскраска на лице вождя подчеркивала обуревавшие его чувства: гнев и ненависть, готовые выплеснуться во время нашей словесной борьбы. Я был немало удивлен, когда при всем этом Тангуа неожиданно произнес:

– Пусть будет по-твоему! Я даже обещаю тебе большее, если ты согласишься на мое предложение.

– Что ты хочешь предложить?

– Прежде я скажу тебе одну вещь, чтобы вы не думали, что Тангуа дрожит перед твоим ржавым ножом. Ты все равно не решишься ударить меня им, потому что знаешь, что мои воины тотчас разорвут вас на куски. Будь вы даже самые храбрые, стольких воинов вам не победить. Твоя угроза мне просто смешна. Я мог бы спокойно не согласиться с твоим требованием, но все же пошел на него. Сейчас ты узнаешь почему. Эти собаки-апачи не умрут от мучений. Я даже обещаю, что мы не убьем их, если ты решишься вступить за них в бой на поединке.

– С кем?

– С одним из моих воинов. Его я выберу сам.

– На каких условиях и каким оружием?

– Только на ножах. Если он тебя заколет – мы убьем всех апачей. Если победишь ты – им даруют жизнь.

– Ты обещаешь отпустить их совсем?

– Да.

Я подозревал, что здесь крылась какая-то хитрость и что он выставит со своей стороны какого-нибудь мастера дуэли на ножах. И все же без всякого колебания ответил:

– Согласен! Но сначала обсудим все условия, а потом вместе раскурим трубку клятвы. После этого мы сразу начнем поединок.

– Эй, да вы с ума сошли, сэр, – не выдержал Хокенс. – Ни за что не позволю вам совершить такую глупость. Никакого поединка не будет! В справедливой и честной борьбе шансы должны быть равны, а здесь не тот случай!

– Здесь все в порядке, дорогой Сэм.

– Ни в коем случае! Вы когда-нибудь дрались на ножах?

– Нет, никогда.

– Я так и думал! Против вас выйдет настоящий мастер! Ладно, не о себе, так о других подумайте! Если вас прикончат – конец и апачам!

– А если я одержу победу, апачам сохранят жизнь и вернут свободу.

– Вы действительно в это верите?

– Да, потому что сейчас мы раскурим калюмет, который подтвердит нашу клятву.

– Сам дьявол не поверит клятве краснокожего, задумавшего подлость! Но даже если и допустить, что это будет честный договор, то как вы, гринхорн…

– Хватит, дорогой Сэм, называть меня гринхорном! – впервые перебил его я. – Вы уже не раз убеждались, что гринхорн тоже кое-что умеет.

Наша перепалка длилась еще некоторое время. Дик Стоун и Уилл Паркер поддержали Сэма, но им не удалось меня переубедить. В конце концов Сэм с неохотой сдался:

– Ну ладно, ладно! Бейтесь своим твердым лбом хоть в десять, хоть в двадцать стен, если вам это нравится. Не имею ничего против. Но я лично прослежу за тем, чтобы борьба была честной, и пусть пеняет на себя тот, кто нарушит правила! Пули моей Лидди разорвут его в сотню клочьев, которые унесет в облака, если не ошибаюсь!

Далее договорились о следующем. На просторной песчаной площадке начертят восьмерку, то есть фигуру, состоящую из двух петель или нулей. Каждый из противников должен будет стать внутри одной из петель, не имея права выходить за ее пределы до окончания поединка. О пощаде не могло быть и речи. Кому-то из нас двоих предстояло погибнуть. Мстить за погибшего никто не имел права.

Когда достигли полного соглашения, с вождя сняли ремни, и я выкурил с ним калюмет. После этого мы освободили остальных двух пленников, которые вместе с Тангуа отправились к своим соплеменникам, чтобы предупредить их о предстоящем состязании.

Главный инженер и землемеры тотчас набросились на меня, но я не обращал на них никакого внимания. Сэм, Дик и Уилл тоже были недовольны мной, но они хоть не ругались. Хокенс ворчал:

– Неужели нельзя было придумать что-нибудь получше этой чертовщины? Эх, безрассудный вы экземпляр! Вот скажите, какой прок с того, что вас прирежут?

– Никакого…

– Вы же прекрасно понимаете, что смерть – последнее, что вообще случается с человеком.

– Не совсем.

– Что вы имеете в виду?

– Что потом будет еще кое-что. Например, похороны.

– Прикройте свой клюв, благородный сэр! Если вы и дальше будете продолжать в том же духе, моя опека перейдет на более достойного субъекта.

– Вы в самом деле переживаете за меня?

– Дурацкий вопрос! Вас ведь прикончат, дело ясное! И что мне тогда делать? Кого учить уму-разуму?

– Какого-нибудь другого гринхорна.

– Вам легко щебетать, а где найти такого же уникума, как вы? Одно могу сказать, сэр: если с вами что-нибудь случится, этим краснокожим несдобровать! Я обрушусь на них, как неистовый Уланд!

– Роланд[27], вы хотели сказать, Сэм… – поправил я его.

– Да мне все равно! Роланд или Уланд! Не это главное, а то, что дело им легко с рук не сойдет! Кстати, как там насчет вашего человеколюбия, сэр? Знаю ведь, что у вас доброе сердце и что для вас убийство человека противоестественно. Так вот, нет ли у вас тайной мысли всего лишь оглушить парня, которого вам выберут в противники?

– Хм…

– Хм? Сейчас не время хмыкать. Вы будете драться не на жизнь, а на смерть!

– А если я его просто раню?

– Вы уже слышали, рана не в счет, противник должен быть убит.

– Речь идет о ране, которая лишит его возможности продолжать бой.

– Какое это может иметь значение? Вас все равно не признают победителем и выставят другого противника. В условиях поединка ясно сказано, что побежденный должен умереть, непременно умереть! Слушайте меня внимательно, юноша: если вы только раните врага, вам придется добить его, нанести последний удар просто из жалости. И никакого этого… как его… человеколюбия! Кайова – настоящие бандиты, и именно они виноваты во всем. Началось с кражи лошадей у апачей, помните? Убивая одного из этих негодяев, вы спасаете жизнь многим апачам, а если вы его пощадите, мескалеро погибнут. И еще. Скажите мне одну вещь, только откровенно. Вы, случайно, не падаете в обморок при виде крови?

– Неужели для вас так это важно, Сэм? Не волнуйтесь. Я не собираюсь быть снисходительным к противнику, потому что и он не пощадит меня. Я должен спасти жизнь многим людям. Это будет настоящий поединок.

– Вот умные слова, которые не часто услышишь от гринхорна! Теперь я спокоен, а то было ощущение, будто я отдаю на заклание собственного сына. И все-таки лучше бы мне самому взяться за нож. Может, позволите, сэр?

– О чем вы, дорогой Сэм? Во-первых, мне кажется, лучше уж погибнуть растяпе-гринхорну, нежели опытному вестмену вроде вас, а во-вторых…

– Ну ладно, хватит! Кому нужен такой старый хрыч, как я…

– Стоп! – прервал я его точно так же, как он меня. – Во-вторых, это вопрос чести, и я никому не позволю заменить меня в поединке. Да и вождь не пойдет на это. Он жаждет моей крови.

– Вот этого я никак и не могу взять в толк! В самом деле он ополчился на вас, именно на вас. И все же я надеюсь, наша возьмет. А теперь – внимание! Идут!

В этот раз краснокожие приблизились к нам почти торжественным маршем. Их было уже меньше, чем прежде, поскольку несколько десятков воинов остались охранять пленных. Тангуа провел своих воинов мимо нас на заранее обусловленное место. Индейцы встали кругом, заняв три его четверти и оставив нам, белым, одну.

Мы заняли свое место, после чего вождь подал знак. Из рядов краснокожих вышел воин поистине геркулесовского сложения. Все оружие, кроме ножа, он положил на землю и разделся до пояса. Всякий, кому пришлось бы увидеть его устрашающее, намазанное медвежьим салом тело и обнаженные стальные мускулы, не на шутку испугался бы за мою дальнейшую судьбу. Тангуа вывел его на середину площадки и уверенным в победе голосом провозгласил:

– Вот стоит Метан-Аква – Молниеносный Нож, самый сильный воин кайова, чей клинок не смог отразить ни один воин. Он будет сражаться с бледнолицым, получившим прозвище Олд Шеттерхэнд.

– Дьявольщина! – шепнул мне Сэм. – Это же Голиаф! Дорогой сэр, вам конец!

– Не торопитесь.

– Строите из себя героя? Есть только один способ противостоять гиганту.

– Какой?

– Не затягивать поединок, иначе индеец измотает вас, и тогда вы пропали. Что там у вас с пульсом?

Ухватив меня за запястье, Сэм нащупал пульс.

– Слава богу, не больше шестидесяти в минуту, – значит, все в порядке. Не волнуетесь и не боитесь?

– Этого еще не хватало! Нервничать и бояться в тот момент, когда жизнь зависит от хладнокровия и выдержки. Имя этого великана также красноречиво, как и его облик. Понятно, почему Тангуа выбрал его и нож. Сейчас проверим, в самом ли деле он такой непобедимый.

Произнося эти слова, я последовал примеру противника и также разделся до пояса. Такое условие мне не выдвигали, но никто не должен был думать, что в складках одежды я ищу хоть какую-то защиту от ударов ножа. «Медведебой» и револьверы я передал Сэму, сердце которого колотилось так громко, что даже мне было слышно. Не скажу, что я был совсем хладнокровен, но всеохватывающего волнения не ощущал. Спокойствие и уверенность – вот что самое важное в случае смертельной опасности.

Рукояткой томагавка на песке начертили довольно большую восьмерку, после чего Тангуа указал нам наши места.

Молниеносный Нож смерил меня презрительным взглядом и сказал:

– Тело этого слабого бледнолицего трясется от страха. Осмелится ли он войти в круг?

Не успел он закончить, как я уже стоял на указанном месте. Причем встал так, чтобы солнце грело мне спину, а гиганту светило прямо в глаза. Можно назвать это нечестным поступком с моей стороны, но ведь он совершенно незаслуженно оскорблял меня. Еще раз скажу, что поединок предстоял смертельный. Это означало, что ты должен убить противника, иначе сам станешь жертвой. Это ужасно, но выбора нет. Любое проявление жалости может стоить жизни. Я решил сражаться до конца и отправить этого Самсона[28] на тот свет. Несмотря на его внушительную фигуру и боевое имя, у меня тоже не было никаких оснований считать себя плохим бойцом. Хотя столкновение с противником, вооруженным ножом, у меня было впервые.

– Он рискнул! – продолжал издеваться Метан-Аква. – Мой нож сожрет его. Великий дух отнимает у него разум и отдает белого в мои руки.

Обмен оскорблениями перед поединком – у индейцев дело обычное. Меня сочли бы за труса, если бы я смолчал, поэтому я ответил:

– Ты сражаешься языком, а я стою перед тобой с ножом в руке. Лучше встань на свое место, если не боишься!

Одним прыжком Метан-Аква занял место во втором круге восьмерки и выкрикнул со злостью:

– Метан-Аква боится бледнолицего? Вы слышали, воины кайова? Этого белого пса я прикончу с первого же удара!

– Смотри, как бы самому тебе не пасть первым! Болтай меньше! Тебя надо было назвать не Метан-Аква, а Ават-я – Горлопан!

– Ават-я! Этот смердящий койот осмелился ругать меня на нашем языке! Ну так пусть стервятники сожрут его потроха!

Последняя угроза сослужила Метан-Акве плохую службу – теперь мне нетрудно было догадаться, каким приемом он собирался одолеть меня. Он упомянул потроха, имея в виду мои внутренности! Очевидно, он намеревался пропороть мне живот, вместо того чтобы вонзить нож в сердце, как этого следовало бы ожидать.

Расстояние между нами было настолько мало, что мы без труда могли дотянуться друг до друга. Не отрывая от меня взгляда, индеец опустил руку с ножом, направляя его лезвие вверх. Направление предполагаемого удара мне было известно, оставалось только не прозевать момент, когда Метан-Аква приведет угрозу в исполнение. Об этом мне должен был подсказать блеск его глаз. Слегка сощурив веки, я зорко следил из-под ресниц за противником.

– Ударь, пес! – потребовал Метан-Аква.

– Не болтай, а действуй, красный недоросль! – ответил я.

В ответ на оскорбление глаза индейца вспыхнули яростью. От меня не ускользнуло, как зрачки его расширились, и в тот же миг он сделал смертоносный взмах ножом, чтобы вонзить его мне в живот. Если бы я ожидал удар сверху, моя участь была бы решена. К счастью, я знал его замысел и парировал его выпад, вонзив свой клинок ему в руку.

– Шелудивый пес! – взревел он, отдернув свою руку и выронив от боли нож.

– Пустые слова! – крикнул я и, широко замахнувшись, всадил ему клинок в сердце по самую рукоять. В тот же момент я выдернул нож. Фонтан горячей крови брызнул прямо на меня. Великан покачнулся, с удивлением глядя вокруг. Он хотел было вскрикнуть, но вместо этого испустил глубокий вздох и упал мертвым на землю.

Индейцы подняли яростный вой, и только Тангуа хранил глубокое молчание. Он подошел к убитому, наклонился над ним, ощупал края его раны и, снова выпрямившись, бросил на меня взгляд, которого я еще долго не забуду. В нем слились воедино гнев, ужас, страх, восхищение и уважение. Через несколько секунд вождь молча отвернулся, собираясь уходить. Тут я нарушил молчание:

– Вот видишь, я все еще стою на месте, а Метан-Аква лежит за чертой круга. Кто из нас победил?

– Ты! – давясь злобой, прошипел Тангуа. Сделав пять или шесть шагов, он вдруг развернулся и с ненавистью бросил: – Ты – белый сын злого Черного Духа! Наш шаман расколдует тебя, и тогда мы отнимем твою жизнь!

– Делай вместе с твоим шаманом что хочешь, но сначала сдержи свое слово!

– Какое слово? – усмехнулся он.

– Апачи не должны погибнуть.

– Мы их не убьем. Я это обещал и выполню свое обещание.

– Их освободят?

– Да, они получат свободу. Вождь кайова Тангуа всегда держит слово.

– Тогда мы с друзьями пойдем и развяжем их.

– Я сам это сделаю, когда настанет время.

– Уже настало, ведь я победил.

– Молчи! Разве мы уточняли время?

– Нет, но и без того ясно…

– Молчи! – повысил голос Тангуа. – Время определю я. Мы не убьем этих собак-апачей, но что мы можем сделать, если они вдруг умрут от голода и жажды? И разве моя в том вина, если это случится прежде, чем они получат свободу?

– Лжец! – бросил я ему в лицо.

– Пес, еще одно слово…

Он осекся. Решительное выражение моего лица, похоже, на него подействовало. Я же закончил прерванную фразу за него:

– …и тогда я собью тебя с ног, мерзкий обманщик!

Тангуа отскочил на пару шагов назад, выхватил нож и угрожающе крикнул:

– Не подходи и не прикасайся ко мне – убью!

– Молниеносный Нож говорил похожие вещи, а сейчас вот лежит здесь мертвый. С тобой будет то же самое. О судьбе апачей я поговорю с моими белыми братьями. И берегись, ты поплатишься жизнью, если с пленниками что-нибудь случится! Ты же знаешь, что вы все можете взлететь на воздух!

Выйдя из круга, я подошел к Сэму. Из-за воя краснокожих тот не слышал моего разговора с их вождем. Обняв меня, Хокенс воскликнул в полном восторге:

– Идите сюда, дорогой сэр! Добро пожаловать из Царства Мертвых! Друг мой гринхорн, ну что вы за человек! В жизни не видел бизонов, но при встрече валит с ног самого крупного! Не видел мустангов, но тут же приводит мне новую Мэри! А сегодня одним ударом в сердце отправляет к праотцам знаменитого метателя ножей! Эй, Дик, Уилл! Скорее сюда и полюбуйтесь на этого типа! Ну кто он теперь?

– Подмастерье, – засмеялся Стоун.

– Подмастерье? Что ты имеешь в виду?

– Он наглядно доказал, что уже не желторотый гринхорн. Произведем его в подмастерья, и, вполне возможно, со временем из него выйдет мастер.

– Как не гринхорн? Подмастерье? Скажешь тоже! Он был и есть самый настоящий гринхорн, каких свет не видел! Разве опытный вестмен рискнул бы сражаться с таким громилой? Новичкам всегда везет, точно так же как и дуракам. Вот полюбуйтесь: перед вами самый глупый из новичков! И жив он только благодаря своей глупости, если не ошибаюсь! У меня чуть сердце не остановилось, дыхание сперло – все, думаю, пора за гринхорна писать завещание! И тут на тебе: один взмах, один удар – и краснокожий замертво валится на землю! Теперь мы получили то, что хотели, – жизнь и свободу апачей!..

– Пока еще нет! – прервал я поток излияний Сэма, казавшийся бесконечным.

– Что это значит?

– Вождь обещал освободить апачей, но, похоже, про себя замыслил другое. Сейчас он сам сказал мне об этом.

– Даже не сомневался, что он нас обманет. Что он теперь задумал?

Я рассказал друзьям о словах Тангуа, приведших Сэма в такую ярость, что он бросился к вождю кайова требовать объяснений. Я тем временем оделся и забрал сложенное на земле оружие.

Все кайова были уверены, что Молниеносный Нож убьет меня, и столь неожиданный результат поединка привел их в ярость. Напасть на нас они не могли – мы выкурили трубку клятвы, – однако никто не сомневался, что в ближайшее время они найдут повод, чтобы открыто стать нашими врагами. Впрочем, торопиться им было незачем – они знали, что и нам бежать некуда. Пока же, кипя злостью, индейцы занялись погибшим соплеменником. Тангуа находился вместе с ними, поэтому нетрудно было догадаться, что Сэм Хокенс не нашел в нем благосклонного слушателя. Разочарованный старик вернулся к нам и объявил:

– Этот мерзавец действительно не собирается держать слово. Он решил заморить пленных голодом. Но он еще поплатится! Будем держать ухо востро! И сыграем с ним свою шутку!

– Как бы эту шутку не сыграли с нами, – заметил я. – Нелегко защищать других, когда сам нуждаешься в помощи.

– А вы что, боитесь краснокожих?

– Сэм, вы прекрасно знаете, что это не так.

– Может быть, но уж больно по-разному мы с вами смотрим на вещи. Там, где я раздумываю, вы лезете напролом, словно бык на красную тряпку. А где нужна отвага, вы начинаете сомневаться. Хотя удивляться нечего – такая уж привычка у гринхорнов. Кажется, сегодня вы впервые убили человека, так? Каковы ваши чувства?

– Хм! Не скажу, что на душе у меня праздник. Мне нелегко осознать, что это сделал именно я. Только одно немного успокаивает, что враг меня бы не пощадил…

– Ладно, хватит! Не терзайте душу, вы защищали не только свою, но и чужую жизнь. Апачи, полагаю, уже где-то рядом. Крови не миновать. Надо бы подготовиться, господа…

В этот миг, будто в подтверждение слов Сэма, с той стороны, где находились пленники, до нас донесся леденящий кровь боевой клич апачей. Похоже, Инчу-Чуна и Виннету уже вернулись и вместе со своими воинами напали на лагерь кайова.

Те из индейцев, что находились рядом с нами, взглянули на своего вождя, ожидая приказа. Тангуа громко крикнул:

– Там, внизу, враг! Скорее туда, на помощь нашим братьям!

Он сорвался с места, но Сэм Хокенс встал на его пути:

– Стойте! Своим ты уже не поможешь, мы окружены! Или ты думаешь, апачи так глупы, что окружили только ваших часовых? Думаешь, они не знают, где вы есть? Они сейчас будут здесь!..

Он говорил очень быстро, но так и не успел закончить: почти рядом прозвучал тот же пронзительный боевой клич, от которого мурашки пошли по коже. Мы находились в открытой прерии, но апачам хватило даже невысоких и редких кустов, чтобы незаметно подкрасться к лагерю. Они бросились на нас со всех сторон. Кайова открыли беспорядочную стрельбу и даже сразили нескольких воинов противника, но кольцо апачей сжималось все плотнее.

– Не убивайте апачей! – только и успел я крикнуть Сэму, Дику и Уиллу, через секунду оказавшись в самом пекле рукопашной схватки. Мы вчетвером были единственными, кто не принимал в ней участия. Главный инженер и трое геодезистов мужественно защищались, но их застрелили. Пока мои глаза были заняты этой ужасной картиной, на нас со всех сторон набросились другие апачи. Напрасно мы пытались убедить их, что являемся их друзьями. Апачи напали на нас с ножами и томагавками, вынудив активно защищаться. Пришлось отбиваться от них прикладами ружей. Ощутив наше активное сопротивление, они в конце концов на время отступили.

Эта краткая заминка позволила мне осмотреться. На каждого кайова приходилось несколько апачей. Сэм сориентировался первым из нас и крикнул:

– Быстрее в те кусты!

Указав на заросли, отделявшие нас от лагеря, он первым ринулся к ним. Дик и Уилл бросились следом. Я сначала хотел помочь геодезистам, но, когда понял, что слишком поздно, тоже поспешил вслед за друзьям. До зарослей добраться я не успел – передо мной вдруг появился сам Инчу-Чуна.

Поначалу вместе с Виннету он возглавлял небольшой отряд апачей, в задачу которого входило освобождение пленных. Когда в лагере все было кончено, вожди поспешили на помощь главному отряду, атаковавшему нас. Когда вождь апачей оказался у зарослей, он увидел меня. Не раздумывая, он кинулся на меня, подняв приклад своего Серебряного ружья.

Уклоняясь от ударов, я пытался прокричать, что не враг ему, но он не слушал и яростно наступал с удвоенной силой. Чтобы не получить смертельную рану, мне, к сожалению, пришлось причинить ему боль. В то мгновение, когда он снова замахнулся ружьем, я отбросил свой «медведебой», которым до сих пор отводил его удары, затем, схватив вождя левой рукой за горло, правой ударил в висок. Он выронил из рук ружье, застонал и рухнул на землю. В тот же миг позади меня раздался торжествующий крик:

– Это же Инчу-Чуна, вождь всех псов-апачей! Мне нужна его шкура, его скальп!

Обернувшись, я узнал Тангуа, вождя кайова, почему-то следовавшего за мной. Он бросил ружье, вытащил из-за пояса нож и наклонился к потерявшему сознание апачу, собираясь скальпировать его. Я успел перехватить его руку и приказал:

– Руки прочь! Я его оглушил! Он принадлежит мне!

– Молчи, белый недоносок! Может, мне спросить у тебя разрешения? Вождь принадлежит мне! Пусти меня, не то…

Свои слова Тангуа сопроводил ударом ножа, попав мне в левое запястье. Но я не хотел убивать его и, оставив свой нож за поясом, просто прыгнул на кайова, стараясь оттащить его от Инчу-Чуны. Попытка не удалась, тогда я схватил Тангуа за горло и держал до тех пор, пока он не перестал двигаться. Потом я наклонился над Инчу-Чуной, лицо которого при этом окропилось каплями крови из моей раны. В этот момент я услышал позади себя шорох и быстро оглянулся. Это движение спасло мне жизнь, ибо в тот же миг я почувствовал сильнейший удар в плечо, который, собственно, был направлен мне в голову. Если бы Виннету – а это был именно он – случайно не промахнулся, удар приклада размозжил бы мне череп.

Как уже упоминалось, он был вместе со своим отцом, но в какой-то момент отстал от него. Обогнув кустарник, он неожиданно увидел лежащего на земле окровавленного Инчу-Чуну и меня над ним. В ярости сын вождя решил убить меня прикладом, но, к счастью, удар пришелся по плечу, а не по голове. Отшвырнув ружье, Виннету с ножом бросился на меня.

Худшего положения мне трудно было представить. От удара прикладом мне практически парализовало руку, да и тело не очень-то меня слушалось. Я хотел бы объяснить Виннету, что произошло, но времени не было ни секунды. Его рука с ножом метнулась для смертельного удара мне в грудь, но я все же каким-то удивительным образом успел отклониться чуть в сторону. Удар пришелся по моему левому нагрудному карману, клинок ножа скользнул вверх по жестянке, где хранились мои заметки, и, проткнув шею в верхней ее части в районе нижней челюсти, вонзился мне в язык.

Виннету схватил меня за горло и выдернул нож, готовясь нанести второй удар. Однако страх смерти удвоил мои силы.

Хотя я владел только одной рукой, мне все же удалось перехватить его правую руку и так сильно сжать ее, что от боли апач выронил нож. Затем я изо всех сил стиснул ему возле локтя левую руку, и ему пришлось отпустить мое горло. Затем я подтянул колено и изо всех сил отбросил противника от себя прочь. Не давая ему опомниться, я навалился на него, прижал к земле и уселся ему на спину.

Теперь необходимо было во что бы то ни стало удержать его в таком положении. Я отлично понимал, что это еще не победа и, если ему удастся вскочить на ноги, мне несдобровать. Давя одним коленом на его бедра, другим – на левую руку, я здоровой рукой стиснул его шею, в то время как он свободной рукой шарил по траве, ища оброненный нож.

Это была поистине сатанинская борьба! Подумать только! Мне пришлось бороться с человеком, обладавшим железными мускулами и змеиной изворотливостью, которого ни раньше, ни впоследствии никому не удавалось победить. Сейчас, навалившись на него, я мог бы сообщить ему то, что хотел сказать, но кровь ручьем лилась из моего рта, а изуродованный ударом ножа язык совсем меня не слушался.

Виннету напрягал все свои силы, чтобы сбросить меня, но я не поддавался и все сильнее сдавливал его горло. Апач начал задыхаться. Задыхаться? Нет! Только не это! Я немного ослабил хватку, и молодой вождь сразу же поднял голову. Я два раза ударил его по голове, и Виннету потерял сознание. Глубоко вздохнув и чуть не захлебнувшись кровью, наполнявшей весь мой рот, я просто широко раскрыл его, чтобы не захлебнуться. Из раны на шее также вытекала обильная кровавая струя. Я собирался было подняться на ноги, но в тот же миг за спиной послышался чей-то гневный окрик. Я получил сильнейший удар по голове и тотчас лишился чувств.

Пришел в себя я лишь вечером, но мне казалось, что я продолжаю видеть сон о сломанной водяной мельнице. Мне мерещилось, будто я очутился между стеной и торчащим из нее штырем мельничного колеса, которое из-за меня никак не начинало вращаться. Вода с шумом лилась надо мной и с такой силой давила на колесо, что оно вот-вот должно было завертеться и раздавить меня. Все тело невыносимо болело, особенно голова и плечо. Постепенно до меня стало доходить, что шум и бурлящий звук исходят вовсе не от воды, что рождались эти звуки не где-нибудь, а в моей голове – следствие сильного удара по ней прикладом. И боль в плече – вовсе не от мельничного колеса, а от удара Виннету. Кровь продолжала течь изо рта, она попадала в горло, от нее я задыхался. Все это время я слышал какой-то ужасный хрип и скрежет. В итоге они пробудили меня. И тут наконец я понял, что все эти странные звуки издавал я сам.

– Он ожил! Слава богу, он шевелится! – услышал я голос Сэма.

– Я тоже это заметил! – сказал Дик.

– Теперь даже глаза открыл. Он жив, он жив! – воскликнул Уилл Паркер.

Я в самом деле открыл глаза. Но картина, представшая моему взору, была далека от совершенства. Мы по-прежнему находились на месте жестокого сражения. Вокруг горело штук двадцать костров, меж которых сновали несколько сотен апачей. Многие из них были ранены. В двух местах лежали сложенные тела погибших. Апачи потеряли одиннадцать, а кайова – тридцать воинов. Вокруг нас я увидел пленных кайова, крепко связанных ремнями. Никому из них не удалось улизнуть, и сам вождь Тангуа находился среди пленников. Тел главного инженера и геодезистов видно не было.

Неподалеку я заметил человека, чье тело изогнули в колесо, примерно так, как это делали во времена инквизиции. Это был Рэтлер. Он жалобно стонал. Апачи связали его именно так, чтобы он постоянно чувствовал боль. Его спутников всех перебили во время схватки, но Рэтлера апачи пощадили – убийце Клеки-Петры предстояло умереть медленной и мучительной смертью.

Я был крепко связан по рукам и ногам точно так же, как и лежащие слева Паркер со Стоуном. У находившегося справа Сэма Хокенса левая рука оставалась свободной, чтобы он, как я впоследствии узнал, мог оказывать мне помощь.

– Слава богу, что вы снова с нами, дорогой сэр! – сказал он, заботливо проведя рукой по моему лицу. – Как же это случилось, что вас ранили?

Я хотел ответить, но не смог – рот мой был полон крови.

– Выплюньте ее! – посоветовал мне Сэм.

Я последовал его совету, но едва мне удалось пробормотать несколько невнятных слов, как рот мой снова наполнился кровью. Ослабев из-за потери крови, я в любой момент мог потерять сознание. Еле слышным голосом я попытался рассказать Сэму, что со мной все-таки случилось.

– Борьба… с Инчу-Чуной… Виннету тоже… пробит язык… Прикладом… по голове… кто… не знаю.

Все остальные слова буквально застряли в горле. Опустив глаза, я вдруг обнаружил, что лежу в луже собственной крови.

– Черт возьми! Кто бы мог подумать! – возмущался тем временем Сэм. – Мы с вами сами бы сдались, но апачи не слушали наших слов. Мне с парнями пришлось заползти в кусты, подождать, пока краснокожие остынут хоть немного, если не ошибаюсь. Мы думали, что вы последуете за нами, но вас и след простыл. Пришлось отправиться на поиски. Только высунул свой нос из зарослей, смотрю – лежат Инчу-Чуна с Виннету, мертвые или живые, не пойму. Вокруг стоят несколько апачей. А рядом – вы без признаков жизни. Вождь и сын вскоре поднялись на ноги, а вы все нет и нет. Тогда я помчался за Диком и Уиллом, и мы вернулись проверить, живы ли вы. Вот тут нас, естественно, и схватили. Я сказал Инчу-Чуне, что мы друзья апачей, что вчера освободили его и сына, но он высмеял нас, и только благодаря Виннету мне оставили свободной одну руку. Виннету лично перевязал вам рану на шее, иначе кровь давно бы вытекла из вас подчистую, если не ошибаюсь! Куда пришелся удар? Рана глубокая?

– Через… язык, – прохрипел я.

– М-да, дело опасное… Похоже, ждет вас раневая лихорадка. Лучше бы это приключилось со мной, старым енотом. А других ран нет?

– Прикладом… голова и… плечо…

– Значит, хорошенько приложили по колокольне. А я думал, только ножичком пырнули. Ладно, раз сразу голова не раскололась, со временем все пройдет. Главное, чтоб в мозгах хоть что-то осталось, если не ошибаюсь. Опаснее всего язык, его ведь не перевяжешь…

Дальше я уже не слышал, потому что опять впал в забытье.

Очнувшись снова, я почувствовал, что нахожусь в движении. До моих ушей донесся лошадиный топот, и я открыл глаза. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что лежу на шкуре убитого мною медведя! Из нее устроили нечто вроде гамака, прикрепленного к седлам двух лошадей, шедших рядом. Я лежал под шкурой и не мог ничего видеть, кроме неба и загривков несших меня животных. Солнце пекло невыносимо, и жара, словно расплавленный свинец, растекалась по жилам. Мой опухший рот был буквально забит комками запекшейся крови, я пытался выплюнуть их, но у меня ничего не получалось. Страшно хотелось пить, только вот попросить воды я опять же не мог, поскольку рот вообще не открывался. Тут я подумал о приближении смерти и в третий раз потерял сознание.

Потом я сражался с индейцами, бизонами и медведями, мчался по высушенной засухой прерии, долго плыл по безбрежным морям. Это была лихорадка, о которой говорил Сэм и которая чуть не унесла меня в могилу. То я слышал откуда-то издали голос Хокенса, то видел устремленный на меня проницательный взгляд Виннету. Позже мне показалось, что я умер, меня положили в гроб и похоронили. Я слышал, как комья земли застучали о крышку гроба, а затем долго-долго – целую вечность – я лежал в земле и не мог пошевельнуться.

И вдруг крышка гроба бесшумно поднялась и куда-то исчезла. Я увидел над собой ясное небо, а края могилы словно опустились. Я попытался провести рукой по лбу и…

– Аллилуйя! Он восстал из мертвых! – услышал я ликующий голос Сэма и повернул голову. – Смотрите, он шевельнул рукой, а теперь даже повернул голову! – воскликнул мой друг.

Он склонился надо мной с сияющей от радости миной. Я это сразу же заметил, несмотря на густую бороду, обрамлявшую его лицо.

– Видите ли вы меня, дорогой сэр? – спросил он. – Глаза открылись – значит вы живы! Видите меня?

Мне хотелось ответить, но я не мог этого сделать: во-первых, я был все еще очень слаб; во-вторых, язык мой, тяжелый, как кусок свинца, не поворачивался во рту. Я закрыл глаза и продолжал спокойно лежать – на этот раз не в объятиях ужасной смерти, а в блаженном раю: хотелось навеки остаться в таком состоянии.

– Эй, посмотрите на него! Живой! – раздалось откуда-то сзади.

Лицо Сэма исчезло, а вместо него появились головы Стоуна и Паркера. Мне показалось, что в глазах этих закаленных вестменов мелькнули слезы радости. Они хотели что-то сказать, но неугомонный Сэм отодвинул их в сторону и сказал:

– Дайте-ка мне с ним поговорить!

Взяв меня за обе руки, он с заботой в глазах спросил:

– Вы не голодны, сэр? Не хотите промочить горло? Можете есть или пить?

Я отрицательно покачал головой, потому что не чувствовал никакого желания насладиться чем-либо. Состояние слабости, в котором я находился, исключало даже каплю воды.

– Но это невозможно! Господь бог, вы знаете, сколько вы тут пролежали?

Я только слегка пожал плечами.

– Три недели, целых три недели! Вы только подумайте! Вы даже не знаете, что тут произошло за все это время! Да и вообще, вы хоть понимаете, где находитесь? У вас была страшная лихорадка, а затем вы впали в полное забытье. Апачи уже хотели вас похоронить по обычаям белых, то есть зарыть, если не ошибаюсь! Но я не мог поверить в вашу смерть и упросил Виннету убедить его отца, чтобы он позволил не хоронить вас до тех пор, пока ваше тело не начнет разлагаться. Мы очень обязаны заступничеству Виннету! Я должен пойти к нему, должен позвать его!

Я закрыл глаза и снова отдался власти блаженной усталости и покоя. Мне ужасно хотелось остаться лежать так навсегда. Но вскоре я снова услышал шаги. Меня коснулась чья-то рука, а потом я услышал голос Виннету:

– Сэм Хокенс не ошибся? Сэлки-Лата, Разящая Рука, в самом деле очнулся?

– Да, мы все трое видели это. Он даже кивнул нам!

– Значит, свершилось великое чудо! Но лучше бы он не приходил в себя, потому что все равно его ждет смерть. Он вернулся к жизни, чтобы умереть. Мы отправим его на смерть вместе с вами.

– Он – настоящий друг апачей!

– Который дважды чуть не убил меня.

– У него не было выбора!

– Почему?

– Первый раз – чтобы спасти тебе жизнь, ведь иначе в схватке кайова убили бы тебя. Второй раз – он спасал свою жизнь, когда ты собирался убить его! Мы хотели вам сдаться, но твои воины не слушали нас.

– Сэм Хокенс так говорит, чтобы спасти свою жизнь.

– Нет. Все, что я говорю, – чистая правда.

– Твой язык лжет! Все, что ты рассказывал мне, ты делал для того, чтобы избежать мучительной смерти. Но мы знаем, что все бледнолицые – наши враги, еще большие, чем собаки-кайова! Ты подкрался и подслушал наш разговор. Если бы ты был другом, то предупредил бы, и тогда кайова не напали бы на нас у воды и не схватили бы.

– Но вы собирались мстить нам всем за смерть Клеки-Петры и, кроме того, ни за что бы не дали закончить нашу работу.

– Ты все время придумываешь истории и хочешь, чтобы тебе верили! Неужели ты считаешь, что Инчу-Чуна и Виннету лишены разума и глупее маленьких детей?

– Я никогда так не думал! Жаль, Олд Шеттерхэнд опять впал в забытье, иначе он подтвердил бы, что я говорю правду.

– Он такой же лжец, как и ты. Все бледнолицые – лжецы и мошенники. Я знал только одного белого, в сердце которого жила правда. Это убитый вами Клеки-Петра. Сначала мне показалось, что Шеттерхэнд похож на него. Я восхищался его силой и отвагой. Его глаза смотрели открыто. Но я ошибся. Как и все белые, он отнимает у нас, индейцев, землю. Он знал о ловушке, но не предупредил! Он сумел дважды победить меня и оглушить своим кулаком. Почему Великий Маниту создал такого сильного и смелого человека и подарил ему лживое сердце?

Когда рука Виннету коснулась меня, я очень хотел взглянуть на него, но не мог. У меня не было сил даже разжать свои веки. Теперь же, когда я услышал свой приговор, я заставил себя открыть глаза. И я увидел молодого вождя совсем рядом. В этот раз на нем была легкая полотняная одежда, он стоял без оружия и держал в руках изящный томик, на котором золотистыми буквами было написано: «Песнь о Гайавате»[29].

Уму непостижимо, этот индеец, отпрыск «дикого» племени, не только умел читать, но обладал еще тонким чувством прекрасного, доступным далеко не каждому цивилизованному человеку. Знаменитая поэма Лонгфелло в руках у апача! Такое и во сне не могло присниться!

– Смотрите, он опять открыл глаза! – воскликнул Сэм, а Виннету повернулся ко мне. Он спросил:

– Ты можешь говорить?

Я отрицательно покачал головой.

– Чувствуешь в теле боль?

Тот же ответ.

– Будь откровенен со мной! Человек, который воскрес из мертвых, не смеет говорить неправду. Вы вчетвером действительно собирались спасти нас?

Я два раза кивнул головой.

Он сделал презрительный жест рукой и возмущенно воскликнул:

– Это ложь! И ты смеешь лгать на краю своей могилы! Если бы ты мне признался во всем честно, у меня было бы право просить моего отца Инчу-Чуну даровать тебе жизнь в надежде на то, что ты станешь лучше. Но я вижу: ты не достоин этого, и тебе придется умереть! Мы позаботимся о тебе, чтобы ты выздоровел как можно быстрее и чтобы как можно дольше смог выдержать пытки перед смертью. Умереть легко, будучи больным и слабым, это не наказание!

Тут вмешался Хокенс:

– Но мы же тебе ясно доказали, что были на вашей стороне. Ведь кайова собирались подвергнуть вас пытке, а Олд Шеттерхэнд сражался с Метан-Аквой, чтобы избавить вас от этого. Он рисковал своей жизнью ради вас, а вы хотите за это пытать его!

– Пока вы ничего мне не доказали. Ваш рассказ ложь от начала и до конца!

– Тогда спроси об этом у Тангуа, который у вас в руках!

– Я уже говорил с ним.

– И что же он сказал?

– Что Шеттерхэнд не сражался с Молниеносным Ножом. Что тот погиб во время схватки с нами.

– Откровенное вранье с его стороны! Он хорошо знает, что мы были на вашей стороне, и теперь просто хочет отомстить за свое поражение.

– Он поклялся мне Великим Духом. Я не могу ему не верить. Повторю тебе то, что я уже сказал Олд Шеттерхэнду: если бы вы были честны, я мог бы просить за вас у моего отца. Клеки-Петра, который был моим другом и учителем, познакомил меня с Духом Мира. С тех пор я не ищу крови и отмщения просто так! И мой отец, вождь апачей, всегда готов выслушать меня и выполнить то, о чем я его прошу. Именно поэтому все кайова, которые находятся в наших руках, не заплатят своими жизнями, а откупятся лошадьми, оружием, палатками и одеялами. Мы пока еще не договорились о цене, но скоро закончим переговоры. А Рэтлер, убийца Клеки-Петры, должен умереть! Хотя вы его спутники, мы, возможно, могли бы подарить вам жизни, если бы вы были искренни. Но это не так, а потому вы должны разделить его судьбу!

Это была длинная речь, несвойственная молчаливому Виннету. Нечто подобное я услышу от него еще всего лишь раз в жизни. Похоже, наша судьба в глубине души волновала его больше, нежели он сам хотел себе признаться.

– Но нас нельзя называть вашими врагами! – не унимался Сэм.

– Молчи! Похоже, ты так и умрешь с этой великой ложью на устах! До сего момента вы пользовались большей свободой, чем другие пленники. Мы позволили вам ухаживать за Шеттерхэндом. Но вы не сто́ите снисхождения, и теперь с вами будут обращаться строже! Больной в вас больше не нуждается. Следуйте за мной! Я укажу вам место, которое вы не должны покидать!

– Только не это, Виннету! – взмолился Сэм. – Я не в силах расстаться с Шеттерхэндом!

– Тебе придется сделать это – я приказываю тебе. Будет так, как я велю!

– Прошу тебя, может быть, вы…

– Молчи! – сурово прервал его апач. – Вы идете сами или мои воины должны связать и унести вас?

– Мы находимся в вашей власти и поэтому принуждены повиноваться. Но скажи, по крайней мере, когда мы снова увидимся с Олд Шеттерхэндом?

– В день вашей и его смерти.

– Тогда дай нам проститься с ним, прежде чем мы последуем за тобой.

Взяв мою руку, Сэм поцеловал меня в лоб, пощекотав бородой. Паркер и Стоун сделали то же самое. Затем они вместе с Виннету удалились, и я надолго остался один. Наконец пришли несколько апачей и куда-то меня понесли. Я был так слаб, что не мог поднять век, чтобы посмотреть, куда меня несут, – и по дороге заснул.

Не знаю, как долго длился этот сон, – во всяком случае, он подкрепил меня, и, проснувшись, я смог открыть глаза и не чувствовал себя таким слабым, как прежде. Я мог даже немного шевелить языком, и мне удалось засунуть палец в рот, чтобы очистить его от гноя и запекшейся крови.

К моему немалому изумлению, я увидел, что нахожусь в четырехугольном помещении с каменными стенами. Мое ложе располагалось в самом дальнем его углу. Оно представляло собой набросанные друг на друга шкуры гризли. Сам я был укрыт роскошным индейским покрывалом. В другом углу возле двери сидели две индианки, очевидно приставленные ухаживать за мной, а заодно и охранять. Одна из них была старуха, другая же – совсем юная девушка. Старуха выглядела безобразно, как и большинство пожилых женщин у краснокожих. Видимо, это происходит вследствие того, что на плечи женщин ложится всегда самая тяжелая работа, в то время как мужчины занимаются только войной и охотой, а все остальное время бездельничают.

Девушка поражала своей миловидностью и простотой одежды. Она была облачена в голубой балахон, плотно облегавший грудь и шею, подхваченный в талии пояском из змеиной кожи. На ней не было ни стеклянных бус, ни дешевых побрякушек и мелких монет, которыми очень любят обвешиваться индианки. Ее единственным украшением были великолепные волосы, заплетенные в две черные, с синеватым отливом косы, доходившие почти до бедер. Эти волосы были очень похожи на волосы Виннету. Черты лица девушки также напоминали молодого вождя. Таинственно мерцали из-под длинных ресниц такие же, как у него, бархатистые глаза.

Девушка разговаривала со своей напарницей тихо, чтобы не разбудить меня. Каждый раз, когда она приоткрывала в улыбке яркие коралловые губы, за ними сверкали удивительно белые зубы. Нежные крылья носа говорили скорее о греческом, нежели индейском происхождении, о том же кричал и цвет кожи – светлая бронза с чуть заметным серебристым оттенком. На вид ей можно было дать лет восемнадцать, и я пошел бы на любое пари, что она – сестра Виннету.

Обе скво были заняты вышиванием красными нитками узоров на кожаном поясе.

Я приподнялся на локте, чтобы получше рассмотреть девушку, и удивился, что это движение далось мне не так трудно. Услышав, что я пошевельнулся, старуха метнула взгляд в мою сторону и воскликнула:

– Уфф! Aguan inta-hinta!

Это означало: «он проснулся». Девушка устремила на меня глаза и, увидев, что я смог сесть, встала и быстренько подошла ко мне.

– Ты уже проснулся, – сказала она, к моему изумлению, на довольно правильном английском языке. – Тебе что-нибудь нужно?

Сначала я открыл было рот, чтобы ответить, но вспомнил, как недавно пытался заговорить и что из этого получилось. Я быстро закрыл его, но тут же решил, что надо попытаться, раз появились силы. Я прохрипел:

– Да… даже… очень многого…

Впервые в жизни я для себя отметил, как приятно, оказывается, слышать звук собственного голоса! Хотя я его не узнал.

– Говори тише или объясняйся знаками, – сказала она. – Ншо-Чи видит, что тебе больно говорить.

– Это твое имя? – спросил я.

– Да.

– Оно очень тебе подходит! Думаю, трудно было бы найти тебе более подходящее имя. Ведь ты прекрасна, как весенний день, когда благоухают первоцветы.

На языке апачей Ншо-Чи означает Прекрасный День. Она слегка покраснела и напомнила мне:

– Так чего ты хочешь?

– Скажи сначала, ты здесь из-за меня?

– Да, мне приказано ухаживать за тобой.

– Кто приказал тебе?

– Мой брат Виннету.

– Я так и думал, что он твой брат. Ты очень похожа на этого отважного юношу.

– Которого ты собирался убить? – воскликнула Прекрасный День, взглянув мне пытливо в глаза, точно желая проникнуть в мою душу.

– Никогда! – возразил я.

Она опять посмотрела мне в лицо и сказала:

– Он не верит тебе и считает врагом. Ты два раза ударил его кулаком и свалил на землю, а ведь до сих пор его никто не побеждал!

– Только чтобы спасти его, а потом – чтобы спасти свою жизнь. Виннету близок моему сердцу с первой нашей встречи.

– Твой язык еще болит?

– Сейчас – нет.

– Ты можешь глотать?

– Попробую… Принесешь мне воды?

– Сейчас принесу. Ты сможешь не только попить, но и умыться.

Она вышла вместе со старухой. Логика поведения Виннету мне была непонятна. Он считал нас своими врагами, но уход за мной поручил своей сестре. В чем тут дело? Поживем – увидим.

Вскоре Ншо-Чи вернулась с глиняной чашкой, наполненной до краев холодной водой. Я глотал с трудом, ужасная боль пронзала горло, но жажда была сильнее. Маленькими глотками я выпил всю воду и почувствовал прилив новых сил. Это, похоже, не ускользнуло от внимания Ншо-Чи, потому что она сказала:

– Вода тебя освежила. Отдохни немного, и я принесу тебе поесть. Наверное, ты голоден, но, может быть, сначала умоешься?

– А я смогу?

– Посмотрим…

Вернулась старуха и принесла высушенную тыкву с водой. Ншо-Чи поставила сосуд рядом с моей постелью и подала мне полотенце из тонкой рогожи. Мои попытки помыться не увенчались успехом: я был слишком слаб. Тогда Ншо-Чи смочила водой край полотенца и своими руками обмыла мне лицо – мне, врагу своего отца и брата! Закончив, она улыбнулась и с состраданием в голосе спросила:

– Ты всегда был такой тощий?

Почему тощий? И тут я вспомнил, что пролежал в забытьи несколько недель, да еще в горячке, без пищи и воды! Болезнь не могла пройти бесследно. Я дотронулся до своих щек и ответил:

– Я никогда не был худой.

– Посмотри на себя!

Взглянув на свое отражение в воде, я в ужасе отвел глаза: на меня глядело привидение.

– Странно, что я еще жив, – вырвалось у меня.

– Виннету сказал то же самое. Ты перенес даже дорогу сюда, а она и для здорового нелегка. Великий Маниту наделил тебя очень сильным телом, другой не выдержал бы пятидневного тяжелого пути.

– Пятидневного пути? Где же мы находимся?

– В нашем пуэбло на реке Пекос.

– И сюда же вернулись ваши воины, взявшие нас в плен?

– Да. Они живут рядом с пуэбло.

– И пленные кайова тоже здесь?

– Да. Их надо было убить. Любое другое племя предало бы их мучительной смерти, но нашим учителем был мудрый и добрый Клеки-Петра, открывший нам доброту и милосердие Великого Духа. Если кайова хорошо заплатят, их отпустят.

– А мои три товарища? Ты знаешь, где они сейчас?

– В такой же комнате, но темной. Они связаны.

– Как им живется?

– У них есть все необходимое. Приговоренные к смерти у столба пыток должны быть сильными, чтобы не умереть прежде времени.

– Значит, они должны умереть?

– Да. Как и ты.

В ее голосе не чувствовалось ни капли жалости. Неужели эта прекрасная девушка столь жестока сердцем, что может без содрогания смотреть на муки умирающих от пыток?

– Скажи, могу ли я поговорить с ними?

– Это запрещено.

– А увидеть их хотя бы издали?

– И это запрещено.

– А передать им весть о себе?

– Тоже нельзя.

Произнеся это, она подумала и сказала:

– Ну хорошо. Я попрошу моего брата Виннету, чтобы он разрешил передать им о твоем самочувствии.

– Виннету придет сюда еще раз?

– Нет.

– Мне надо с ним поговорить!

– Ему это не нужно.

– Нам необходимо поговорить!

– Кому необходимо – ему или тебе?

– Мне и моим товарищам.

– Виннету не придет. Но если хочешь, я передам ему твои слова. Ты доверишь их мне?

– Нет. Спасибо. Тебе я доверю все, но если твой брат слишком горд, чтобы говорить со мной, то у меня тоже есть самолюбие, и я не стану говорить с ним через посредников.

– Ты увидишься с ним в день своей смерти. Потом я принесу тебе чего-нибудь поесть – ведь ты, наверное, очень голоден? А сейчас мы уйдем. Если тебе что-нибудь понадобится, свистни в этот свисток. Мы будем недалеко.

С этими словами она вынула из кармана маленькую глиняную трубочку и сунула ее мне в рот. Затем обе удалились.

Оставшись один, я глубоко задумался над всем происшедшим. Разве положение, в котором я оказался, не было своего рода трагикомедией? Я был на волосок от смерти, меня старательно лечили, чтобы потом, после моего выздоровления, отправить со всевозможными пытками на тот свет! Поражало также и то, что человек, настаивавший на моей казни, поручил уход за мной своей сестре, вместо того чтобы предоставить меня попечению ужасной индейской старухи.

Естественно, наш разговор с Ншо-Чи велся не так легко, как здесь написано. Мне было трудно говорить, каждое слово причиняло боль, я медленно выжимал из себя фразу за фразой и долго отдыхал после каждой реплики. Разговор измотал меня, и, когда Ншо-Чи ушла, я сразу уснул.

Через несколько часов я проснулся голодный как волк и вспомнил о свистке. Старуха, видно, сидела под дверью, ибо она тут же вошла и о чем-то спросила меня. Я понял только два слова: «есть» и «пить» – и жестами показал, что голоден. Женщина скрылась, а в скором времени показалась Ншо-Чи с глиняной миской и ложкой. Наличие такой посуды у апачей можно объяснить лишь влиянием Клеки-Петры. Девушка опустилась на колени рядом с моей постелью и начала кормить меня как малого ребенка, который не умеет есть без посторонней помощи.

В миске был крепкий бульон с кукурузной мукой. Индианки обычно растирают кукурузные зерна двумя камнями и таким образом получают муку. Специально для хозяйства Инчу-Чуны Клеки-Петра сделал жернова, которые потом показывали мне как местную достопримечательность.

Одолеть еду было значительно сложнее, чем справиться с водой. Я с трудом удерживался от крика, глотая очередную ложку похлебки, но организм требовал пищи, и я ел, чтобы не умереть с голоду. Я не издал ни звука, но скрыть наворачивающиеся на глазах слезы мне не удалось. Чуткая Ншо-Чи все поняла. Когда я проглотил последнюю ложку, она сказала:

– Болезнь ослабила тебя, но ты очень сильный и мужественный человек. О, если бы ты родился апачем, а не лживым бледнолицым!

– Я не лгу и никогда не лгал, и ты сама убедишься в этом.

– Хотелось бы верить тебе, но из бледнолицых только один говорил правду – Клеки-Петра. Мы все его любили. Язык его не знал лжи, а сердце не ведало страха. Вы убили его, хотя он и не сделал вам ничего плохого. Поэтому вы погибнете и вас похоронят вместе с ним.

– Как? Разве он еще не похоронен?

– Нет.

– Но тело не может сохраняться столько времени!

– Тело Клеки-Петры находится в плотно закрытом гробу, куда не проникает воздух. В таких гробах принято хоронить у вас, бледнолицых. Впрочем, перед смертью ты сам его увидишь.

С этими многообещающими словами девушка вышла из комнаты, прихватив с собой пустую миску.

Похоже, индейцы считали, что обреченный на смерть легче переносит муки, когда у него перед глазами лежит труп жертвы. Они верили, что это зрелище придает противнику сил и мужества.

Однако серьезно думать о своей смерти я уже не мог. Напротив, во мне откуда-то появилась какая-то уверенность, что я останусь жив. Ведь у меня в руках было неоспоримое доказательство моей невиновности – волосы Виннету, отрезанные мной, когда я освобождал его.

Но вот были ли они на месте? Стоило обыскать свои карманы.

Вообще, одежду с меня не сняли, я лежал в той самой, в которой был на поле боя. И пролежал в ней все три недели, пока метался в горячке. Можно себе только представить, что это значит… В жизни есть много вещей, с которыми ты можешь столкнуться и о которых, пожалуй, не стоит подробно писать в книгах. Читатель обычно завидует тому, кто много путешествует, видит разные страны, переживает интересные приключения. Как бы ему, читателю, хотелось оказаться на месте этого путешественника! В жизни, однако, все намного сложнее. Путешествия сопряжены почти всегда с такими трудностями, о которых в книгах не пишут, но которые, узнай о них читатель, наверняка излечили бы его от тоски по приключениям. В бесчисленных письмах, которыми до сих пор засыпают меня читатели, обычно содержится одно и то же: они жаждут принять участие в путешествии, они хотят знать, сколько для этого надо денег и что необходимо взять с собой. Но никто не поинтересовался, какими качествами и знаниями должен обладать такой путешественник; никто не задумался, выдержит ли он тяготы пути. И вот когда я во всех подробностях информирую такого энтузиаста о тяготах, он, как правило, полностью излечивается от жажды приключений.

Итак, чтобы проверить, не отняли ли у меня самое ценное доказательство моей невиновности, я исследовал свои карманы и с радостью заметил, что все, кроме оружия, находилось при мне в целости и сохранности: в банке из-под сардин по-прежнему лежали мои заметки, а между ними – спасительная прядь. Это меня успокоило, и я сразу же после проверки карманов крепко уснул.

Проснулся я только вечером. Появилась Ншо-Чи и принесла еду и свежую воду. На этот раз я ел без посторонней помощи и забросал ее вопросами. Девушке, видимо, объяснили, что́ я могу знать, а что́ – нет, и многие мои вопросы остались без ответа. Но на вопрос, почему мне оставили все мои вещи, она ответила:

– Виннету, мой брат, так распорядился.

– Зачем?

– Не знаю. У меня для тебя есть хорошая новость.

– Какая?

– Я навестила бледнолицых, пойманных вместе с тобой. Я сказала им, что ты чувствуешь себя лучше и скоро выздоровеешь. Тогда тот, которого зовут Сэм Хокенс, попросил передать от него подарок. Он мастерил его целые три недели, пока ты лежал в бреду. Виннету позволил передать подарок тебе. Вот он! Наверное, ты очень сильный и отважный человек, если пошел с ножом на медведя! Сэм Хокенс рассказал мне об этом.

Ншо-Чи вынула ожерелье, сделанное из когтей и зубов медведя. Особое изящество ему придавали два медвежьих уха, украшавшие его с обоих концов.

Разглядывая подарок с неподдельным восхищением, я не удержался и спросил:

– Как он сумел его сделать голыми руками? Разве ему оставили нож и не отобрали медвежьи когти и зубы?

– Нет, вещи оставили только тебе. Но Сэм Хокенс сказал моему брату, что хочет сделать для тебя ожерелье, и попросил вернуть ему когти и медвежьи зубы. Виннету разрешил и дал нужные инструменты. Надень ожерелье прямо сегодня, тебе недолго ему радоваться.

– Потому что я скоро умру?

– Да.

Она забрала у меня из рук ожерелье и сама повесила его мне на шею. С того дня, находясь на Диком Западе, я никогда больше не снимал его.

– Этот подарок ты могла бы вручить мне и позже, – заметил я прекрасной индианке. – Я успею им вдоволь насладиться, у меня впереди много лет жизни.

– Нет. У тебя очень мало времени.

– Поверь мне, воины апачей не убьют меня.

– Убьют! Так уже решил совет старейшин.

– Когда они узнают правду, они подарят мне жизнь.

– Они не поверят тебе!

– Поверят, у меня есть доказательства.

– Тогда докажи! Я буду только рада, если ты не лжец и не предатель! Скажи мне, какие у тебя доказательства, и я сообщу все брату!

– Пусть он придет ко мне.

– Этому не бывать.

– Тогда он ни о чем не узнает. Я не привык выпрашивать дружбу.

– Какие же вы, мужчины, упрямые! Я с радостью передала бы тебе прощение Виннету.

– Я не нуждаюсь в прощении, потому что ни в чем не виноват. Я прошу тебя только об одном одолжении.

– О каком?

– Если еще раз увидишь Сэма Хокенса, скажи ему: нас освободят, как только я выздоровею.

– Твои надежды не сбудутся!

– Это не надежды, а твердая уверенность, вот увидишь.

Мой голос звучал столь убедительно, что Ншо-Чи прекратила спор и ушла.

Итак, моя «тюрьма» располагалась на Рио-Пекос. Скорее всего, даже не на ней, а в одной из узких долин какого-нибудь ее притока. Через дверной проем комнаты я хорошо видел отвесную скалу, расположенную довольно близко. Поэтому я сделал вывод, что пуэбло построено не у самой реки, а у ее притока, ибо сам Пекос должен быть гораздо шире. Очень хотелось посмотреть и на долину, и на пуэбло, но об этом пока нечего было и думать. Я был еще слишком слаб и не мог ходить. Да и кто разрешит мне покинуть помещение?

Когда стемнело, пришла старуха. Осветив комнату лампой из высушенной тыквы, она уселась в углу. Свет лампы не помешал мне заснуть глубоким, здоровым сном.

Наутро я почувствовал себя значительно лучше. Днем меня покормили не менее шести раз – знакомый уже крепкий бульон с кукурузной мукой, пища легкая и питательная.

Вообще, этой похлебкой меня потчевали до тех пор, пока я не обрел способность жевать и глотать твердую пищу, главным образом мясо. Состояние моего здоровья с каждым днем заметно улучшалось. На руках у меня снова появились мышцы, я ощутил их силу, а опухоль во рту понемногу спала. Ншо-Чи, уверенная в близости моей смерти, была по-прежнему ласкова со мной. Вскоре я заметил, что она бросала на меня грустные и вместе с тем пытливые взгляды, особенно когда думала, что я сплю. Мне казалось, что она жалела меня и как будто даже боялась за мою судьбу.

Последнее обстоятельство вызывало во мне некоторые опасения. Правда, я полагался на то, что меня спасет прядь волос Виннету, но мои надежды могли и не оправдаться, а в таком случае приходилось рассчитывать только на себя.

Между тем я уже настолько поправился, что мог целыми днями расхаживать по своему помещению. Чтобы восстановить прежнюю силу, я попросил Ншо-Чи принести какой-нибудь камень, мотивируя эту просьбу тем, что мне не на чем сидеть. Она сказала об этом Виннету, и он прислал мне несколько штук на выбор. Самый большой из них весил, должно быть, около сотни килограммов. С этими камнями я упражнялся всякий раз, как только оставался наедине. Через пару недель мне уже нетрудно было поднимать несколько раз подряд самый тяжелый из камней. При Ншо-Чи я все еще разыгрывал роль больного и немощного. Где-то в конце третьей недели я почувствовал себя окончательно окрепшим.

Итак, я находился у апачей более шести недель, но до сих пор не слышал, чтобы они отпустили пленных кайова. Содержать лишние две сотни ртов, думается, – дело не из легких. Наверное, Инчу-Чуна планировал покрыть свои расходы суммой выкупа. Но чем дольше пленники будут оставаться у апачей, тем больше за них придется заплатить…

Однажды, в прекрасное осеннее утро, когда Ншо-Чи, по обыкновению, принесла мне завтрак и я принялся уплетать его, она внезапно подсела ко мне. Меня это очень удивило, ибо Прекрасный День последнее время никогда, ни одной лишней минуты не оставалась в моей комнате. Но в этот раз она долго и ласково смотрела на меня, и я заметил, что у нее по щеке скатилась слезинка.

– Почему Ншо-Чи так печальна? Что случилось? – спросил я. – Что тебя так огорчает?

– Сегодня кайова получат свободу и отправятся домой. Их племя в прошлую ночь прислало выкуп.

– И это так огорчает тебя?! Но ведь ты же должна радоваться, что апачи получат богатую добычу!

– Безумец, ты сам не знаешь, что говоришь, и не подозреваешь, что тебя ждет! В честь отъезда кайова наши воины хотят устроить празднество, на котором тебя и трех твоих белых братьев поставят к столбам пыток.

Я уже давно приготовился к этому известию, но все же у меня пробежали мурашки по спине при последних словах девушки. Итак, через несколько часов должна была решиться моя судьба, и, может быть, еще до заката солнца мне предстояло свести счеты с жизнью! Несмотря на эти мрачные мысли, я старался не показывать своего волнения и с кажущимся равнодушием продолжал есть. Когда я закончил, девушка молча приняла посуду и направилась к выходу. Но потом она еще раз подошла ко мне, протянула руку и сказала, не будучи в состоянии сдержать слезы:

– Я говорю с тобой в последний раз. Прощай, Олд Шеттерхэнд! Крепись и будь мужествен, когда заглянешь в глаза смерти. Ншо-Чи очень огорчит твоя смерть, но для нее будет немалым утешением, если ты умрешь без криков и стонов. Доставь же ей эту радость!

Сказав это, она поспешно удалилась. Я направился к выходу, чтобы посмотреть ей вслед, но в тот же момент увидел дула ружей моих часовых, добросовестно исполнявших свой долг. Честно говоря, о бегстве нечего было и думать, к тому же я не был знаком с окружающей местностью. Оставалось покорно вернуться в место заточения.

Значит, все произойдет сегодня. Ну что ж… Остается спокойно ждать развития событий и уповать на спасительную прядь волос. Я уже говорил, что мне приходилось читать об индейских пуэбло, но ни одного из них я никогда не видел. Пуэбло – это своего рода крепость из камня. Обычно их строят в глубоких горных расщелинах, вознося несколько этажей, причем каждый из последующих сдвинут назад и образует террасу, основанием которой служит крыша предыдущего этажа. В целом постройка представляет собой многоэтажную пирамиду, ступени которой все глубже врезаются в горную расщелину. Первый этаж более других выступает вперед, он самый широкий и служит опорой для остальных, сужающихся кверху этажей. Этажи не соединяются внутренними лестницами, как в европейских домах, на них поднимаются по лестницам, приставленным снаружи. При появлении противника лестницы убирают, и пуэбло становится неприступной крепостью. Неприятель вынужден каждый этаж брать приступом.

В таком вот пирамидальном пуэбло я и находился – вероятнее всего, на седьмом или восьмом этаже. Как убежишь из такой крепости, учитывая, что на каждом этаже находятся индейцы! Делать было нечего, оставалось положиться на судьбу. Я упал на ложе и стал ждать.

Это были мучительные часы. Время шло невероятно медленно! Тяжелые, почти невыносимые часы ожидания потянулись долгой чередой. Был уже полдень, но все еще не происходило ничего такого, что подтверждало бы предсказание девушки. Наконец я услышал чьи-то шаги, и вскоре вошел Виннету в сопровождении пяти апачей. Я продолжал лежать как ни в чем не бывало. Молодой вождь бросил на меня испытующий взгляд и произнес:

– Пусть Олд Шеттерхэнд скажет: здоров ли он теперь окончательно?

– Не совсем, – отвечал я.

– Но говорить ты ведь можешь?

– Да.

– А бегать?

– Возможно.

– Ты когда-нибудь плавал?

– Немного.

– Это тебе пригодится. Помнит ли Олд Шеттерхэнд, в какой день нам предстояло увидеться?

– В день моей смерти.

– Ты не забыл! Сегодня этот день настал. Поднимайся, ты должен быть связан.

Было бы безумием не подчиниться этому требованию. Шестеро против одного! Раскидай я пару воинов, все равно это ни к чему бы не привело. По крайней мере, ни к чему хорошему, и лишь усугубило бы наше положение. Я встал с ложа и молча протянул руки – их тотчас крепко связали. Мои ноги также опутали ремнями, передвигаться я мог лишь очень медленно. После этого меня вытащили на террасу пуэбло.

Отсюда вела лестница на следующую террасу, расположенную ниже. Трое краснокожих стали по ней спускаться, я последовал за ними, с трудом передвигая опутанные ремнями ноги. Два индейца сопровождали меня сзади. Так спускались мы все ниже с террасы на террасу пирамидообразного пуэбло. И на всех его уступах толпились женщины и дети, они с любопытством рассматривали меня, и многие из них отправлялись за нами следом. Когда мы спустились вниз, вокруг нас собралась уже большая толпа, жаждавшая ужасного зрелища.

Пуэбло было расположено в узком боковом ущелье, которое тут же, недалеко, выходило в широкую долину реки Пекос. Меня повели туда.

Пекос – довольно мелководная река, особенно летом и осенью, но в ней есть и глубокие места даже в самое жаркое время года. Ее берега в окрестностях поросли обильной растительностью, имеются богатые пастбища, привлекающие индейцев. Мы вышли как раз к такому месту на берегу Пекоса. По обе стороны речной долины возвышался лес, а перед ним тянулись зеленые полосы лугов. Прямо перед нами, по обеим сторонам реки, лес расступался, а в месте слияния ущелья и долины у самой воды простиралась песчаная полоса, шириною приблизительно в пятьсот шагов. Точно такая же полоса виднелась и на противоположном берегу, так что получалась как бы светлая черта, наискось пересекавшая зеленую долину Рио-Пекос. На этой песчаной косе не было видно никакой растительности, за исключением громадного кедра[30], возвышавшегося на другом берегу. Это дерево стояло на значительном расстоянии от воды и, согласно решению Инчу-Чуны, должно было сыграть главную роль в событиях рокового дня.

На этом берегу реки царило оживление. Я заметил нашу запряженную волами повозку, также захваченную апачами. По ту сторону песчаной полосы паслись лошади, которых привели кайова для обмена на пленных. Недалеко были разбиты палатки и выставлено всевозможное оружие – также для обмена. Между палатками расхаживал сам Инчу-Чуна со своими воинами, которые оценивали все эти предметы. Тангуа также был с ними, причем он и его воины свободно расхаживали по чужому стойбищу. Бросив взгляд на пеструю толпу фантастически одетых краснокожих, я определил число апачей примерно в шестьсот человек.

Заметив наше приближение, они образовали широкий полукруг около повозки, к которой меня подвели. Воины кайова также присоединились к толпе зрителей. Вблизи повозки я увидел Хокенса, Стоуна и Паркера, привязанных к столбам, крепко вбитым в землю. Меня тотчас же прикрутили к такому же, четвертому. Эти столбы пыток, у которых нам предстояло погибнуть мучительной смертью, были поставлены в ряд на таком расстоянии друг от друга, что мы могли свободно переговариваться. Рядом со мной находился Сэм, далее – Стоун и наконец – Паркер. Тут же, поблизости, лежали связки сухого хвороста. Похоже, после всевозможных мучений нас предполагали сжечь на костре.

Судя по виду моих товарищей, им неплохо жилось в плену, но настроение и у них было не из веселых.

– А вот и вы, дорогой мой сэр! – ворчливо приветствовал меня Сэм. – Ждет нас нечто весьма неприятное, должен вам сказать. Смерть очень вредна для тела, да так, что иногда это тело не выдерживает. Кажется, нас собираются еще поджарить, конечно же на медленном огне, если не ошибаюсь! Что скажете?

– У вас осталась надежда на спасение, Сэм?

– Хм, три недели напрягал мозги, но ничего путного в голову не пришло. Нас держали в темной каменной норе, к тому же связанными. А вокруг охрана. Куда тут убежишь? А вам как жилось?

– Отлично!

– Охотно верю, заметно по вашей физии. Откормили вас, как «мартинского гуся»[31]. Как ваша рана?

– Терпимо. Разговаривать могу, как слышите. Опухоль во рту тоже скоро пройдет.

– Пройдет, пройдет, и следа не останется, как, впрочем, и от нас – разве что пепел. Надеяться нам не на что, но у меня такое чувство, будто последний день еще не настал. У меня какое-то странное ощущение, что краснокожие нам сегодня не опасны.

– Что ж, вполне возможно. Я не потерял надежду и даже готов держать пари, что сегодня вечером мы будем свободны!

– Только гринхорн может нести такую чушь! Буду благодарить Бога, если вообще доживу до вечера!

– Дорогой Сэм! Неужели вы до сих пор не убедились, что я не такой уж гринхорн?

– Вы говорите загадками… Что-то придумали?

– Конечно.

– Когда?

– Вечером того дня, когда сбежали Виннету и его отец.

– Ну, значит, сейчас вашей выдумке грош цена, не могли же вы тогда предвидеть наше столь приятное обслуживание у апачей. Так что́ вы имеете в виду?

– Прядь волос.

– Прядь волос? – удивился Сэм. – С вами все в порядке? Нет, вы, похоже, еще не поправились!

– Все в норме.

– При чем тогда прядь волос? Драгоценная прядь вашей возлюбленной, которую сейчас, под угрозой смерти, вы пожертвуете апачам?

– Это волосы мужчины, Сэм.

Бросив на меня взгляд, полный сострадания, старик покачал головой и сказал:

– Сдается мне, у вас не все дома. Не иначе осложнение после болезни. Значит, прядь, если не ошибаюсь, находится на вашей голове, а не в кармане? Но я все равно не понимаю, как она спасет нас!

– Зато я понимаю, этого достаточно. Слушайте внимательно, еще до начала пыток меня отвяжут от проклятого столба.

– Для чего, собственно?

– Мне придется плыть.

– Куда? – Сэм смотрел на меня, как психиатр на пациента. – Да кто вам это сказал?

– Виннету.

– И когда ваш заплыв?

– Прямо сейчас.

– Великолепно! Раз Виннету это сказал, значит вам действительно дадут возможность бороться за жизнь. Проблеск надежды среди туч и для нас. Может, еще не все потеряно?

– Конечно! Будем бороться и спасем наши жизни.

– Я не столь самоуверен, к тому же в отличие от вас мне кое-что довелось слышать об изощренных пытках, какие придумывают индейцы. Но мне известны случаи, когда белые добивались свободы. Вы учились плавать, сэр?

– Да.

– И научились?

– Думаю, не уступлю краснокожему.

– Что за самомнение! Они плавают как рыбы.

– А я как выдра, которая охотится на рыб. А вы? Знаете вы, например, как плавают стоя?

– Да, приходилось слышать.

– А вы сами умеете так плавать?

– Нет, даже не видел.

– Сегодня, может быть, увидите. Если испытание будет заключаться в плавании – я выиграю!

– Удачи, сэр! Надеюсь, и нам предоставят такую возможность. А то ужасное пекло! Это все же значительно приятнее, нежели жариться у столба.

Нам никто не мешал разговаривать, ибо Виннету, не обращая на нас внимания, стоял в стороне со своим отцом и вождем кайова Тангуа. Остальные апачи, сопровождавшие меня к месту казни, были заняты наведением порядка в окружавшей нас толпе.

В центре ее сидели дети, за ними – женщины и девушки. Там же находилась и Ншо-Чи, которая – я заметил это – почти не сводила с меня глаз. Далее располагались юноши и, наконец, взрослые воины.

Вскоре Инчу-Чуна поднял руки и заговорил так громко, чтобы все могли его услышать:

– Мои краснокожие братья, сестры и дети, а также воины племени кайова! Все вы должны услышать то, что я вам скажу!

Вождь апачей сделал паузу и, когда окончательно убедился, что внимание всех направлено только на него, продолжил:

– Бледнолицые – враги краснокожих. Лишь немногие из них смотрят на нас дружеским взглядом. Благороднейший из этих немногочисленных белых пришел к народу апачей, чтобы стать другом и отцом. Поэтому мы ему дали имя Клеки-Петра, Белый Отец. Мои братья и сестры, все вы хорошо знали и любили его! Пусть они подтвердят мне это!

– Хуг! Хуг! Хуг! – послышалось в ответ со всех сторон.

Инчу-Чуна продолжал:

– Клеки-Петра научил нас всему, чего мы не знали. Он рассказал нам о вере белых и о Великом Духе, создателе всех людей. Великий Дух повелел, чтобы красные и белые люди стали братьями и полюбили друг друга. Но белые ослушались его воли и не принесли нам любви! Пусть мои братья и сестры подтвердят это!

– Хуг! – прозвучало в ответ единым хором.

– Вместо этого они пришли отнять у нас нашу землю и уничтожить нас. Им это удалось, потому что сейчас они сильнее! В тех местах, где паслись бизоны и мустанги, выросли их большие города; оттуда исходит все то зло, что является к нам. Там, где когда-то красный охотник бродил по лесам и прериям, сегодня бежит Огненный Конь, перевозящий толпы наших врагов. И когда красный человек вынужденно отступает на выделенную ему территорию и пытается выжить уже не на земле своих предков, где он просто хочет умереть, бледнолицые следуют за ним по пятам, продолжая дальше тянуть дороги для Огненного Коня. Мы встретили таких бледнолицых и поговорили с ними мирно. Мы сказали им, что это наша земля и им здесь ничего не принадлежит. Они не смогли нам возразить и доказать обратное. Но когда мы потребовали покинуть нашу землю и не выпускать Огненного Коня в наши пастбища, они отказались и застрелили Клеки-Петру, которого мы любили и почитали. Пусть мои братья и сестры подтвердят мои слова!

– Хуг! – снова прозвучало громкое и единодушное подтверждение.

– Мы привезли сюда тело убитого, чтобы сохранить его до наступления дня отмщения. И этот день настал! Сегодня Клеки-Петра должен быть похоронен вместе с тем, кто его убил. Также мы привезли тех, кто был вместе с убийцей, когда тот совершал свое подлое дело. Они – его друзья и товарищи, которые хотели отдать нас в руки кайова. Так думаем мы, но они все это отрицают. Если бы они были краснокожими, то всего того, что мы о них знаем, было бы вполне достаточно, чтобы поставить их всех к столбам пыток. Но мы хотим следовать учению нашего Клеки-Петры и быть справедливыми судьями. Поскольку они не признают, что были нашими врагами, мы вынуждены допросить их, после чего их судьба будет зависеть от того, что мы узнаем. Пусть мои братья и сестры дадут свое согласие!

– Хуг!

– Эй, сэр, послушайте! Звучит для нас не так плохо, – подал голос Сэм. – Похоже, они хотят поговорить с нами. Надеюсь, нам удастся доказать свою невиновность. Я как следует займусь просвещением этих ребят, чтобы они наконец поняли все как надо!

– Сэм, к сожалению, это не удастся, – заметил я.

– Но почему? Думаете, я не умею говорить?

– О, говорить вы умеете и, похоже, научились этому гораздо раньше, чем ходить. Но мы здесь уже шесть недель, а вам до сих пор не удалось изменить их точку зрения.

– Но и вам тоже, сэр!

– Согласен, Сэм. Но только потому, что поначалу я вообще не мог ворочать языком, а когда смог, мне не с кем было поговорить, кроме сестры Виннету. Понятно, что у меня совершенно не было возможности что-либо сделать.

– А сейчас она появилась? – скривил ехидную мину Сэм. – Вы пока еще зеленый гринхорн, опыта в подобных делах не имеющий. Конечно, чего скрывать, вы обладаете огромной силой, но сейчас речь идет совершенно о другом! Прежде всего – о хитрости и изобретательности, которые напрочь у вас отсутствуют. А посему позвольте мне взять на себя дальнейшую нашу защиту и оборону!

– Тогда, Сэм, желаю вам успеха! Надеюсь, удача будет вам сопутствовать.

– Не сомневайтесь!

Нашему разговору никто не мешал, поскольку апачи готовились к предстоящему допросу. Инчу-Чуна и Виннету тем временем переговаривались с Тангуа, поглядывая в мою сторону. По виду Тангуа было ясно, что он старается изо всех сил опорочить нас, наверняка врет напропалую.

Спустя некоторое время все трое подошли ближе. Апачи встали справа, Тангуа – слева от меня. На этот раз Инчу-Чуна обратился к нам:

– У вас есть право защищаться, но вы должны сказать правду. Отвечайте на вопросы! Вы из той группы белых, которые строили новую дорогу для Огненного Коня?

– Да, – торопливо ответил Хокенс, – но мы трое не прокладывали дорогу, а были наняты для охраны. А этот молодой человек, которого прозвали Шеттерхэнд…

– Замолчи! – Вождь оборвал Сэма на полуслове. – Отвечай только на вопросы. Если будешь говорить больше, я прикажу тебя высечь так, что лопнет вся твоя кожа! Итак, вы из той группы бледнолицых. И вы втроем защищали этих людей?

– Да.

– Значит, вы хуже их, потому что защитники воров и грабителей заслуживают двойного наказания. Рэтлер, убийца, был вместе с вами?

– Да, но мы не были друзьями и…

– Молчи, собака! – в гневе крикнул Инчу-Чуна. – Ты должен говорить только то, что я хочу знать, и ничего больше. Ты знаешь законы Запада?

– Да.

– Чем карают конокрада?

– Смертью.

– Что стоит дороже: лошадь или огромная земля, на которой живут апачи?

Сэм счел за лучшее промолчать.

– Говори, не то прикажу высечь тебя до крови!

Сэм буркнул:

– Ну и высеки! Сэма Хокенса никто не заставит говорить, когда он не хочет!

Тут я не выдержал:

– Говорите, Сэм, так будет лучше!

– Ладно уж, сэр, только ради вас. Но я все равно другого мнения.

– Итак, что стоит дороже: лошадь или земля? – повторил вопрос вождь.

– Земля.

– Значит, тот, кто отбирает землю, заслуживает смерти. К тому же вы спутники человека, который убил Клеки-Петру. Это усугубляет вину. Воров мы бы просто застрелили, но вы еще и убийцы, поэтому перед смертью вас будут пытать. Но это не полный перечень ваших злодеяний. Вы предали нас кайова?

– Нет.

– Это ложь!

– Я не лгу!

– Вы ехали за нами, когда мы покинули ваш лагерь?

– Да.

– Значит, вы поступили как враги апачей.

– Нет. Вы нам угрожали, поэтому, как раз по законам Запада, мы должны были убедиться, ушли ли вы действительно, или нет. Вы могли укрыться и перестрелять нас всех до единого. Только поэтому мы поехали за вами.

– Почему ты не поехал один? Почему взял Олд Шеттерхэнда?

– Чтобы научить его читать следы, ведь он новичок в этом деле.

– А зачем вы позвали на помощь кайова?

– По следам мы определили, что ты поехал вперед. Нам показалось, что ты отправился за воинами, чтобы напасть на нас.

– И тогда вы обратились за помощью к кайова?

– Да.

– Разве вы не могли поступить иначе?

– Нет.

– Опять ложь! Чтобы уцелеть, надо было сделать то, о чем я говорил, – просто уйти из нашей страны. Почему вы этого не сделали?

– Мы не могли уйти, не сделав работы.

– Значит, вы решили закончить грабеж и для этого заключили союз с кайова? Тот, кто натравливает на нас врагов, погибнет. Вот и еще одна причина лишить вас жизни. Кроме того, когда мы напали на кайова, вы помогали им. Разве это не так?

– Да, это так. Но мы хотели избежать кровопролития.

– Ты хочешь рассмешить нас? Разве ты не следил за нами, когда мы подходили?

– Следил.

– Разве ты не подслушивал, о чем мы говорили?

– Подслушивал.

– Ты всю ночь просидел около нас. Да или нет?

– Да.

– Разве не ты вывел бледнолицых на берег воды, чтобы заманить нас в ловушку, и не ты приказал кайова укрыться в лесу, чтобы напасть на нас позже?

– Это тоже правда, но…

– Молчи! Я требую краткого ответа, а не долгих речей. Кто придумал ловушку?

– Я.

– А вот сейчас ты говоришь правду. Это из-за тебя многие из наших воинов были убиты, ранены и попали в плен. Итак, во всем виноват ты и твои товарищи. Вы все заслужили смерти!

– Но в мои планы входило…

– Молчи! Я не спрашиваю тебя! Великий Добрый Дух послал нам неизвестного спасителя, который помог мне и Виннету уйти на свободу. Мы пробрались к нашим лошадям, взяли тех, что были нам нужны, а остальных оставили пленным. Мы уехали, чтобы привести наших людей и напасть на кайова. Наши воины уже торопились навстречу, они увидели следы кайова и шли по ним. Уже на следующий день я встретил воинов и привел с собой. И снова пролилась кровь. У нас погибли шестнадцать человек, многие ранены. Это еще одна причина для смертного приговора. О пощаде не может быть и речи…

– Не надо нам твоей пощады, мы требуем справедливости! – оборвал вождя Сэм. – Я могу…

– Ты не можешь закрыть свой рот, собака? – в гневе воскликнул Инчу-Чуна. – Говори только тогда, когда тебя спрашивают! Но я больше спрашивать не буду. Раз ты напомнил о справедливости, будет тебе и справедливость! Сейчас спросим свидетеля. Пусть вождь кайова Тангуа возьмет слово. Эти бледнолицые наши друзья?

– Нет, – поспешил заверить Тангуа, на лице которого явно отражалась радость за смертельный поворот в нашей судьбе.

– Они хотели нас спасти?

– Нет! Они натравили меня на вас и подговаривали убить всех апачей, всех до единого!

Хотя я твердо решил молчать, такой наглости выдержать не смог:

– Чудовищная ложь! Жаль, у меня связаны руки, иначе ты бы уже валялся на земле.

– Смердящий койот! – вскричал в ярости Тангуа. – Я убью тебя!

С этими словами он даже замахнулся.

– Бей, если не считаешь подлостью нападать на беззащитных! – С презрением отвернувшись от него, я обратился к Инчу-Чуне: – Вы говорите о допросе и справедливости? Но что это за допрос и справедливость, если нам не дают говорить! Как нам защищаться, если грозят высечь за каждое слово, кроме угодных вам? Инчу-Чуна ведет себя как несправедливый судья, ибо так ставит вопрос, что ответ на него несет нам смерть. А когда мы хотим сказать правду, сказать то, что может нас спасти, нам затыкают рот. Нам не нужна такая справедливость. Начинайте пытки, ведь вы заранее все решили! Мы не порадуем вас стонами и криками.

– Уфф! – донесся до меня чей-то женский голос.

Я узнал сестру Виннету.

– Уфф, уфф, уфф! – завторили многие апачи.

Индейцы всегда уважали и признавали отвагу даже у своих смертельных врагов. Похоже, моя речь вызвала у апачей одобрение.

– Когда я впервые встретил Инчу-Чуну и Виннету, – продолжал я, – в моем сердце проснулось уважение, потому что глаза мои увидели людей отважных и справедливых. Но, видимо, я ошибся. Они не лучше других! Они внемлют словам лжеца и не слышат правды! Вы заставили замолчать Сэма Хокенса, но на меня угрозы не действуют. Я презираю тех, кто издевается над пленными, лишенными возможности защищаться. Будь я на свободе, я бы по-другому говорил с вами!

– Пес, ты меня называешь лжецом? – рявкнул Тангуа. – Я размозжу тебе череп!

Он схватил ружье и уже замахнулся на меня прикладом, но крепкая рука Виннету остановила его.

– Пусть вождь кайова успокоится! Слова этого Олд Шеттерхэнда звучат дерзко, но по-своему он прав. Прошу верховного вождя апачей, моего отца Инчу-Чуну, позволить пленному сказать то, что он хочет.

Инчу-Чуна не стал возражать. Он подошел ко мне и произнес:

– Олд Шеттерхэнд похож на хищную птицу, которая готова к бою даже в клетке. Но разве не он сражался с Виннету? Разве не его кулак свалил на землю и меня?

– Я сделал это не по своей воле. Ты сам меня вынудил!

– Что? – удивился Инчу-Чуна.

– Мы были готовы сдаться вам без боя и не собирались драться с апачами, но ваши воины не слушали наших слов. Они напали на нас и убили бы. Мы просто вынуждены были обороняться. Но ты спроси у них, ранили ли мы хоть кого-нибудь? Неужели все было бы так, если бы нашим желанием было убить вас? Мы старались никому не причинить зла. Но тут появился ты, набросился на меня и тоже не слушал моих слов. Я защищался и, хотя мог убить, всего лишь оглушил. Я – друг индейцев и не собирался лишать тебя жизни. Затем подбежал вождь кайова, Тангуа, чтобы снять с тебя скальп. Я не позволил ему это сделать, и он набросился на меня. В схватке я победил. Знай, Инчу-Чуна, я сохранил тебе не только жизнь, но и скальп!

– Этот паршивый койот врет, будто у него сто языков! – в бешенстве крикнул Тангуа.

– Он действительно лжет? – Виннету пристально взглянул на Тангуа.

– Разве мой красный брат Виннету сомневается в моих словах?

– Когда я подоспел, ты лежал неподвижно и отец мой тоже. Это верно. Пусть Олд Шеттерхэнд продолжает.

– Я свалил Тангуа, чтобы защитить Инчу-Чуну, и тут вдруг появился Виннету. Я не заметил его и получил удар прикладом, к счастью не по голове. Мы с Виннету боролись, он ранил меня в шею и язык, лишив возможности сказать, что я его друг. Кроме того, я был ранен в лицо и плечо, правая рука моя не двигалась, но все-таки я победил его. Он и Инчу-Чуна лежали без сознания. Я мог их убить, но не сделал этого!

– Ты собирался это сделать, но воин апачей ударил тебя прикладом и помешал тебе, – сказал Инчу-Чуна.

– Нет, все было не так. Разве вот эти трое бледнолицых, которые стоят рядом со мной связанные, не сдались вам добровольно? Разве они поступили бы так, будь они вашими врагами?

– Они знали, что им от нас не уйти. Возможно, в твоих словах и есть доля истины, но зачем ты лжешь, утверждая, что вынужден был оглушить Виннету в первой схватке!

– Но это правда!

– Что тебя заставило это сделать?

– Вы оба храбрейшие воины и сражались бы не на жизнь, а на смерть. В схватке вас могли ранить или убить. Но мы хотели сохранить ваши жизни, поэтому я оглушил Виннету. А тебя победили мои белые друзья. Я надеюсь, ты мне веришь!

– Все это вранье! – вскричал Тангуа. – Я подошел как раз тогда, когда он оглушил тебя. Именно он, а не я собирался снять с тебя скальп. Я попытался помешать, и тогда он ударил меня своей тяжелой рукой, в которую вселился сам Злой Дух. И никто не смог бы устоять перед таким ударом!

Повернувшись к вождю кайова, я с угрозой произнес:

– Ты прав, никто не устоит. Кулак я пускаю в ход только потому, что хочу избежать кровопролития. Но в следующий раз я буду сражаться с тобой не пустой рукой, а оружием. Запомни это!

– Ты собираешься сражаться со мной? – издевательски рассмеялся Тангуа. – Тебя сожгут, а пепел развеют по ветру!

– Ты глубоко ошибаешься! Меня освободят, и вот тогда я предъявлю тебе счет.

– Ты его получишь! Пусть сбудутся твои слова! Я сражусь с тобой и прикончу тебя!

Затянувшуюся словесную перепалку прервал Инчу-Чуна, который обратился ко мне:

– Олд Шеттерхэнд очень смел, раз уверен, что обретет свободу. Только сначала пусть он подумает о том, сколько препятствий ждет его на этом пути. Он сделал утверждения, но не представил никаких доказательств!

– Разве не я оглушил Рэтлера, когда он стрелял в Виннету, а попал в Клеки-Петру? Это не доказательство?

– Нет. Ты мог поступить так совсем с другой целью. Хочешь еще сказать что-нибудь?

– Пока нет.

– Потом ты уже вообще ничего не скажешь.

– Не думаю. Сейчас я буду молчать. Хочу услышать ваш приговор.

Инчу-Чуна отвернулся от меня и подал знак своим. Из полукруга выступили несколько старых воинов и уселись вместе с тремя вождями. Начался совет, во время которого Тангуа прикладывал все усилия, чтобы ухудшить наше положение. Мы тем временем получили возможность перекинуться парой слов.

– Любопытно, до чего они там договорятся, – заметил Дик Стоун. – Ничего хорошего от них не жди!

– Это точно, – кивнул Уилл Паркер, – жить нам осталось пару часов.

– А может, и меньше. Эти типы ничему не верят, хоть ты тресни! – запричитал старый Сэм. – Вы, кстати, весьма неплохо выступили, сэр! А Инчу-Чуна меня просто удивил.

– Почему? – спросил я.

– Столько пустословить вам разрешил! При этом мой клюв затыкал сразу, как только я его открывал.

– Пустословить? Вы это серьезно, Сэм?

– Разумеется.

– О, вы очень любезны!

– Пустословием я называю всякую пустую болтовню. Какой прок от ваших слов? Результата сейчас ни у вас, ни у меня нет.

– Я другого мнения.

– И на что вы надеетесь?

– Виннету намекнул мне на плавание. Возможно, они заранее пришли к какому-то решению, и, думаю, их суровое обращение с нами во время допроса имело целью нас запугать. Приговор будет значительно мягче.

– Не ломайте комедию, сэр! Неужто вы верите, что они позволят нам спастись, устраивая соревнования по плаванию?

– Именно так.

– Полная чушь! Вы хоть знаете, куда нам придется плыть? Прямо в лапы смерти. Когда отдадите концы, вспомните, что я был прав!

Этот маленький странный человечек никогда, даже в самую тяжелую минуту, не терял чувства юмора и мог от души смеяться собственным, иногда сомнительным шуточкам. Но веселье длилось недолго. Кончился совет, и воины, участвовавшие в нем, заняли свои места в полукруге среди наблюдателей. Инчу-Чуна снова громко обратился ко всем присутствующим:

– Слушайте, воины апачей и кайова! Вот решение, которое было принято по судьбе этих четырех бледнолицых! Поначалу совет старейшин постановил согнать их в воду и заставить сражаться друг с другом, после чего сжечь останки. Но Олд Шеттерхэнд, самый младший из них, сказал такие слова, в которых сквозила мудрость стариков. Они заслужили смерть, но, кажется, они не так плохи, как мы прежде думали. Поэтому мы отменили наше предыдущее решение и хотим, чтобы сам Великий Дух рассудил нас и вынес свой приговор!

Вождь сделал паузу, а вездесущий Сэм успел вставить:

– Черт возьми! Вы хоть понимаете, сэр, к чему он клонит?

– Догадываюсь, – ответил я. – Они хотят устроить поединок, свой «Божий суд».

– Точно! Осталось понять, кто с кем будет сражаться!

Инчу-Чуна тем временем продолжал:

– Этот молодой бледнолицый, которого называют Олд Шеттерхэнд, вероятно, лидер среди белых пленников. Дальнейшая их судьба будет в его руках. С нашей стороны исход поединка должен определять воин соответствующего ранга. Им буду я, Инчу-Чуна, вождь апачей!

По рядам краснокожих пронесся рокот удивления. Они были удивлены неожиданным решением вождя. Ведь он спокойно мог выставить вместо себя какого-нибудь крепкого воина и уклониться от опасности, которая, несомненно, угрожала и ему. Чтобы рассеять сомнения, вождь продолжил свою речь:

– Этот бледнолицый покусился на честь Инчу-Чуны и Виннету. Он сумел кулаком сбить их с ног и оглушить. Теперь наступил момент снова вступить в борьбу с Олд Шеттерхэндом, чтобы смыть эти пятна позора. Виннету пришлось уступить его мне, ибо я старший и знатнейший вождь апачей. Он дал на это согласие. Победив Шеттерхэнда, я восстановлю и свою честь, и честь моего сына!

Вождь снова сделал паузу.

– Можете ликовать, сэр! – прошептал мне Хокенс. – Вы умрете более быстрой смертью, чего не скажешь про нас. Вы его в свое время пощадили, а вот теперь от него пощады не ждите!

– Не стоит опережать события.

– А чего тут ждать! И так все ясно. Вы что, надеетесь, что это будет поединок на равных условиях?

– Даже и не думаю.

– Не сомневайтесь, условия ими будут выставлены такие, чтобы противник проиграл в любом случае. Вот, послушайте внимательно!

– Мы освободим Олд Шеттерхэнда от веревок и прикажем ему войти в реку, – продолжал Инчу-Чуна. – Он должен будет плыть, но без оружия. Я буду преследовать его с томагавком. Если Олд Шеттерхэнд выйдет невредимым на другом берегу и доберется до кедра, который растет там, на поляне, он свободен, и его спутники тоже. Они могут уйти, куда захотят. Но если я убью его прежде, чем он достигнет того кедра, всех его друзей ждет смерть. Они погибнут, но не от пыток и огня, а от наших пуль! Пусть все присутствующие здесь воины подтвердят, что они слышали и поняли мои слова и что одобряют мое решение!

– Хуг! – единогласно прозвучало в ответ.

Сэм не преминул заметить:

– Хитро начинают эти парни! Для поединка выбран самый достойный! Чепуха! На самом деле они вас считают гринхорном – в этом все дело. Меня, меня нужно было пустить в воду! Уж Сэм Хокенс показал бы им, как плещется форель. Но вы… Подумать только, сэр, наша жизнь теперь целиком и полностью зависит от вас! Один ваш неосторожный шаг – и мы пропали! Больше я не скажу вам ни слова, можете не сомневаться!

– Не волнуйтесь, дорогой Сэм! – Я пытался успокоить друга. – Все, что в моих силах, я сделаю! Думаю, что краснокожие поступили как раз правильно, выбрав меня. Уверен, что мне легче будет спасти вас, нежели вам – нас.

– Надеюсь! Тут ведь речь о жизни и смерти. Только помните: Инчу-Чуну щадить нельзя ни в коем случае!

– Посмотрим.

– Тут нечего смотреть! Если пощадите его, сами погибнете, да и мы тоже. Пожалуй, надеетесь на свой кулак?

– Конечно.

– Не надейтесь. Рукопашного боя не будет.

– А как же он убьет меня?

– Томагавком. Вам ведь известно, что им пользуются не только в рукопашном бою. Томагавк – страшное оружие в борьбе на расстоянии. Индейцы так искусно метают топор, что с дистанции в сто шагов могут снести кончики вытянутых вверх пальцев. Инчу- Чуна не бросится на вас с томагавком, только кинет его вам вдогонку. Он убьет вас при первом же броске. Поверьте, будь вы самым превосходным пловцом, вам не удастся доплыть до того берега. Инчу-Чуна ударит вас томагавком по голове, а вернее, по затылку, и закончит этот спектакль. Ни ваша сила, ни ловкость на сей раз не пригодятся.

– Знаю, дорогой Сэм. Но знаю я и то, что хитростью можно добиться большего.

– Хитростью? Сэм Хокенс славится своей смекалкой, но и он не понимает, как вы собираетесь обвести вождя вокруг пальца. И вообще, разве сможет хитрость всех хитрецов в мире устоять против метко брошенного томагавка?

– Устоит, Сэм.

– Это каким образом?

– Увидите. Хотя… может, и не увидите. Самое главное, верьте мне – все кончится хорошо.

– Вы так говорите, чтобы успокоить нас.

– Сэм, не надо преувеличивать опасность. У меня есть план.

– Только этого не хватало! План может быть один – плыть на ту сторону. Все равно Инчу-Чуна достанет вас томагавком.

– Не достанет. Если я утону, вы будете спасены.

– Сэр, да у вас предсмертный бред!

– Я знаю, что делать. Запомните: я тону, и все кончается хорошо.

Последние слова я произнес скороговоркой, потому что к нам снова подошли вожди. Первым заговорил Инчу-Чуна:

– Сейчас мы развяжем Олд Шеттерхэнда, но пусть он не думает о бегстве. Сотня моих воинов бросится за ним в погоню.

– Да я и не собираюсь, – улыбнулся я. – Друзей не бросают в трудную минуту.

Индейцы развязали мне руки, я расправил плечи, проверяя упругость мышц, и сказал:

– Для меня большая честь соревноваться в плавании не на жизнь, а на смерть со знаменитым вождем апачей, но ему это не делает чести.

– Почему?

– Потому что я не достоин быть его противником. Последний раз плавал я в каком-то ручье очень давно, а потому сомневаюсь, что смогу переплыть такую широкую и глубокую реку.

– Уфф! Меня это не слишком радует! Я и Виннету – лучшие пловцы племени. Чего стоит победа над плохим пловцом?

– К тому же ты вооружен, а я – нет. Получается, что я приговорен к смерти заранее, мои спутники тоже. Но все-таки расскажи, как будет проходить наш поединок. Кто первым войдет в воду?

– Ты.

– А когда ты нападешь на меня?

– Когда захочу! – повысил голос Инчу-Чуна с гордой и презрительной улыбкой мастера, которого заставляют иметь дело с невеждой.

– Значит, это может произойти в воде?

– Да.

Я притворялся еще более испуганным и расспрашивал дальше:

– Ты ведь можешь убить меня, а я тебя – нет…

На лице Инчу-Чуны появилось такое презрение, что я легко отгадал ответ на мой вопрос, который был брошен мне в виде молчаливого упрека. Вслух он сказал:

– Это честный поединок. Ты должен убить меня. Иначе ты не сможешь добраться до цели!

– Что мне угрожает в случае твоей смерти?

– Ничего. Если я убью тебя, то итог тебе известен, а если ты лишишь меня жизни и сможешь коснуться кедра, ты свободен. Идем!

Инчу-Чуна отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Я стал снимать куртку и обувь, вынул все из карманов и сложил на землю.

– Дело дрянь! – подал голос Сэм. – Видели бы вы свое лицо, сэр! И слышали бы свой жалкий голос! Что-то у меня уже нет надежды…

Апачи стояли рядом, и я уже не имел возможности объяснять другу, почему я так себя вел. Главное, что я сам прекрасно знал, откуда у меня все это. Раз Сэм попался на мою удочку, я надеялся поймать на нее и Инчу-Чуну.

– Еще один вопрос, – обратился я к нему. – Если я выиграю, вы вернете все мои вещи?

Апач разразился коротким раздраженным смехом, посчитав мой вопрос бессмысленным, но кивнул.

– Лошадей и ружья?

На этот раз Инчу-Чуна смерил меня почти презрительным взглядом:

– Тебе вернут все – я сказал! Или у тебя нет ушей? Когда-то одна жаба хотела посостязаться с орлом и спрашивала, чем он ее наградит в случае ее победы… Если ты плаваешь не лучше, чем говоришь и думаешь о нас, мне стыдно, что я не выставил тебе в противники старую скво!

Мы направились к берегу, следом полукругом неторопливым шагом двигались индейцы. Проходя мимо Ншо-Чи, я поймал ее взгляд – она прощалась со мной навсегда. Тем временем многие краснокожие уже рассаживались на берегу поудобнее.

Несомненно, я подвергался очень большой опасности. Как бы я ни плыл по реке – прямо, вкось или зигзагами, – меня неизбежно настигнет томагавк вождя. Оставалась, в сущности, только одна возможность спасения: я должен был нырять, а в этом искусстве я, к счастью, был далеко не последний, каковым, очевидно, меня считал сам Инчу-Чуна.

Но на одно только ныряние я не мог положиться. Мне пришлось бы подниматься на поверхность воды, чтобы запастись воздухом, и в эти моменты моя голова становилась идеальной мишенью для томагавка. Нет, я вовсе не должен выплывать наверх, по крайней мере, в поле зрения краснокожих. Но как это сделать? Осмотрев берег по обе стороны, я для себя отметил, что условия местности были благоприятны.

Как уже упоминалось, мы находились на широкой песчаной косе. Вверх по течению, метрах в ста от меня, снова начинался лес. В том месте река делала крутой поворот, который нельзя было не заметить даже издалека. Вниз по течению, на расстоянии примерно в полмили, песок заканчивался, уступая место каменистой почве.

Если прыгнуть в воду и долго не показываться на поверхности, меня сочтут утонувшим. Через некоторое время они станут искать мое тело вниз по течению. Получается, что спасение мне надо искать в противоположном направлении, то есть вверх по реке. Приметив одно место, где вода подмыла берег, который вследствие этого буквально нависал над рекой, я решил использовать его в качестве удобного укрытия. Вдалеке, дальше по течению, я заметил кучи сломанных и вырванных с корнем деревьев, за которыми я тоже мог бы спрятаться, когда мне придется вынырнуть. Проиграв все это в голове, я решил притвориться, будто очень опасаюсь предстоящего испытания, рассчитывая обмануть бдительность краснокожих.

Инчу-Чуна разделся, оставшись в легких индейских леггинах. Заткнув за пояс свой томагавк, предварительно освободившись от других мешавших ему вещей, он произнес:

– Начинаем. Прыгай в воду!

– Может, сначала измерить глубину? – спросил я нерешительным тоном.

По лицу вождя скользнула бесконечно презрительная усмешка. Он приказал подать копье. Я взял его и опустил в воду, но не достал дна. Это обстоятельство было для меня выгодно, но я сделал вид, что еще более удручен, присел на корточки у воды и смочил себе лоб, будто опасаясь апоплексического удара при резком погружении в воду. Позади раздались ироничные замечания и смех – верный признак того, что я достиг своей цели.

Тангуа, как нахохлившийся петух, скрестил руки на груди и задрал нос выше неба. Виннету снисходительно улыбался: наверное, ему было неловко, что он когда-то отнесся ко мне с участием. Сестра его опустила глаза и не решалась даже взглянуть на меня. Послышались очередные стенания Хокенса.

– Чего ты медлишь? Прыгай! – крикнул мне Инчу-Чуна.

– Прыгать? – простодушно уточнил я. – Неужели нельзя решить дело по-иному?

Оглушительный хохот раздался в толпе индейцев, сквозь который я услышал голос Тангуа:

– Освободите эту жабу! Подарите ей жизнь! Не стоит воину марать о нее руки!

– Прыгай! – гневно крикнул Инчу-Чуна. – Или мой томагавк поможет тебе!

Только этого я и ждал. Беспомощно растопырив руки, я издал испуганный вопль и шлепнулся в воду. Но уже в следующий момент я оставил притворство. Достигнув дна, я затем несколько раз поднялся и поплыл, конечно под водой, вверх по течению, держась вплотную к берегу.

Через пару секунд где-то сзади я услышал шум: это прыгнул в воду Инчу-Чуна. Позже я узнал, что первоначально он хотел дать мне возможность немного отплыть и только тогда броситься в реку, чтобы погнать меня к другому берегу и там прикончить. Однако, увидав мою трусость, он отказался от этого намерения и кинулся тотчас же за мной, дабы убить меня, как только я всплыву на поверхности.

Очень скоро я достиг того места, где нависающий берег выдавался над водой, и осторожно высунул голову на поверхность. Никто не смог бы меня увидеть, кроме вождя. К моему счастью, его голова смотрела в противоположную сторону. Я набрал воздуха, снова опустился под воду и поплыл дальше – до нагроможденных у берега деревьев, где я опять-таки вынырнул, чтобы запастись воздухом. Ветки хорошо скрывали меня, и я мог подольше оставаться над водой. Отсюда мне хорошо было видно Инчу-Чуну, осматривавшегося по сторонам, как хищный зверь, подстерегающий добычу. Теперь мне оставалось проплыть последнюю, наибольшую часть пути, отделявшего меня от опушки леса на том берегу, где заросли спускались к самой воде. Я благополучно достиг и этого места и под прикрытием кустарника вылез на берег.

Теперь мне предстояло добраться до излучины реки и там, никем не замеченным за поворотом, переплыть на другой берег. Проделал я это довольно быстро, но прежде сквозь кусты взглянул на тех, кого пытался обмануть. Апачи кричали и жестикулировали на берегу, а их вождь, продолжающий в растерянности ждать меня, плавал туда-сюда. Думаю, что до него уже дошло, что я физически не мог бы так долго находиться под водой. Интересно, понял ли теперь старый Хокенс мои слова?

Итак, я бежал по лесу вдоль берега вниз по реке, пока ее поворот не остался у меня за спиной. Вскоре лес закончился. Из-за кустов я стал наблюдать, как многие краснокожие попрыгали в воду и стали копьями шарить в реке, разыскивая мое «мертвое» тело. Я мог бы спокойно направиться к кедру и легко выиграть состязание, но я не сделал этого, поскольку не хотел такой простой победы, а решил преподать урок Инчу-Чуне и обязать его благодарностью.

Он все еще плавал взад и вперед по реке, не догадываясь даже посмотреть в сторону кустов, служивших мне укрытием. Тогда я снова вошел в воду, лег на спину так, чтобы нос и рот торчали из воды, и, делая слабые движения руками, чтобы не пойти ко дну, отдался течению. Даже теперь меня никто не заметил. Когда я поравнялся с тем местом, где на берегу стояла толпа индейцев, я снова нырнул, переплыл под водой реку и, показавшись на поверхности, громко крикнул:

– Эй, Хокенс, мы выиграли!

Опешившие краснокожие увидели меня и подняли страшный вой. Казалось, будто тысячи чертей завопили изо всей мочи! Кто хоть раз в жизни слышал подобный звук, не забудет его никогда. Заметив меня, Инчу-Чуна, сильно взмахивая руками, поплыл в мою сторону, но я не должен был подпускать его слишком близко и, выждав некоторое время, повернул к другому берегу и вышел на него. Здесь я остановился и услышал донесшийся до меня голос Сэма:

– Прочь, сэр! Скорее к кедру!

Сейчас мне никто не мог помешать осуществить это. Но я, как уже упоминал, хотел проучить Инчу-Чуну и поэтому начал движение не раньше, чем увидел его от себя на удалении трех-четырех десятков метров. Только тогда я пустился бегом к дереву. Будь я еще в воде, ему, вероятно, удалось бы поразить меня томагавком, но теперь я был убежден, что он сможет воспользоваться своим страшным оружием, лишь достигнув берега.

До дерева оставалось около трехсот шагов. Пробежав большими прыжками половину этого расстояния, я остановился и оглянулся. В этот момент вождь апачей вылез на берег. Он явно готов был попасть в поставленную мной ловушку. Догнать меня он уже был не в силах: только его томагавк мог бы настичь меня. Он тотчас же вытащил его из-за пояса и помчался вперед. Я все еще стоял на месте. Только подпустив его настолько близко, что положение стало опасным, я побежал – и то лишь для виду. Я знал, что отец Виннету не метнет томагавк, пока я стою не двигаясь, ибо в этом случае, увидев летящий топор, я всегда успею увернуться. Только сохранив оружие при себе, он сможет нагнать меня и зарубить. Хотя он мог швырнуть в меня томагавк, когда я побегу.

Я бросился было бежать, но, сделав около двадцати прыжков, неожиданно остановился и снова посмотрел назад. Мой расчет оказался правильным. Инчу-Чуна как раз приостановился, чтобы вернее прицелиться, и замахнулся топором. Как раз в тот момент, когда я взглянул на него, он метнул в меня томагавк. Я был готов к такому повороту дела, поэтому быстро отскочил в сторону – и топор пролетел мимо, вонзившись в песок.

Только это мне и нужно было. Я тотчас подхватил томагавк, но, вместо того чтобы бежать к дереву, спокойным шагом пошел навстречу вождю апачей. Тот чуть не зарычал от гнева и бросился в мою сторону. Я поднял над головой томагавк, угрожающе крикнув ему:

– Берегись, Инчу-Чуна! Ты снова обманулся в Олд Шеттерхэнде! Этот острый топорик сейчас может угодить тебе в голову!

Вождь приостановился и закричал:

– Собака! Как ухитрился ты уйти от меня в воде? Злой Дух опять помог тебе!

– Скорее, Добрый! – ответил я ему весело и добавил: – Вижу, ты хочешь врасплох напасть на меня, но знай: это будет стоить тебе жизни! Я вовсе не собираюсь причинить зло ни тебе, ни Виннету. Вы мне дороги оба. Но если ты нападешь на меня, я буду защищаться. Ты знаешь прекрасно, как я умею сражаться. А теперь еще у меня твой томагавк. Будь осторожен, вождь, и…

Дальше сказать я не успел. Он был так разъярен, что потерял способность владеть собой. Судорожно простирая руки, он бросился ко мне. Но я ловко уклонился в сторону, и сила направленного в меня удара свалила его самого. Я тотчас же подбежал к нему, прижал коленями его руки, сжал левой рукой его горло, взмахнул томагавком и крикнул:

– Проси о пощаде, вождь!

– Нет!

– Тогда я разобью тебе голову.

– Убей меня, собака! – прохрипел он, тщетно пытаясь приподняться.

– Нет, ты – отец Виннету, а потому будешь жить. Но я должен обезвредить тебя на некоторое время. Иного выхода у меня нет.

С этими словами я ударил его плоской стороной томагавка по голове. Тело вождя содрогнулось и обмякло. С того берега реки, где стояли краснокожие, можно было подумать, что я убил его. Поэтому оттуда донесся еще более ужасный вой, нежели слышанный мной недавно.

Я немедленно связал поясом руки вождя и перетащил его к кедру. Оставив там бесчувственного Инчу-Чуну, я поспешил к берегу, заметив, что множество краснокожих во главе с Виннету бросились вплавь через реку. Обстоятельства могли стать для меня роковыми, да и для моих друзей тоже, – ведь апачи могли и не сдержать обещание. Подбежав к берегу, я громко крикнул:

– Поворачивайте назад! Ваш вождь жив, и я не причинил ему вреда. Но если вы выйдете на берег, его ждет смерть! Я готов говорить с Виннету. Пусть он придет один.

Однако апачи не обратили внимания на мое предостережение. Тогда Виннету приподнялся на мгновение над водой, чтобы все могли его видеть, и сказал несколько слов, которых я не мог разобрать. Краснокожие тотчас повиновались ему, повернув назад. Сын вождя направился в мою сторону. Я стал спокойно его ждать, пока он подплывал и выбирался на берег.

– Ты поступил правильно, отослав своих воинов. Твоему отцу грозила опасность.

– Ты ранил его томагавком?

– Нет. Мне пришлось оглушить его, иначе бы он не сдался.

– Ты мог бы убить его! Он был в твоей власти.

– Я не люблю лишать жизни своих врагов, тем более человека, который мне дорог, ведь он – отец Виннету. Вот, возьми его оружие! Ты решишь, кто из нас одержал верх и следует ли исполнить обещание, данное мне и моим спутникам.

Виннету взял томагавк и посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом. Выражение его глаз постепенно смягчалось. Я прочел на его лице восхищение, когда он произнес:

– Что за удивительный человек этот Олд Шеттерхэнд! Кто может его понять?

– Ты научишься понимать меня.

– Но ведь ты отдал мне этот томагавк, еще не зная, сдержим ли мы слово. А ведь ты мог бы им защищаться! Разве ты не понимаешь, что теперь ты в моих руках?

– Я не боюсь, не только потому, что полон сил, но потому, что знаю: Виннету не лжец, а благородный воин, никогда не изменявший данному им слову.

Апач протянул мне руку и ответил с блеском в глазах:

– Ты прав! Теперь ты свободен, как и другие бледнолицые, кроме Рэтлера. Ты доверяешь мне, и я хотел бы испытывать такое же доверие к тебе.

– Пойдем к твоему отцу!

– Да. Я должен осмотреть его, ведь удар Олд Шеттерхэнда может быть смертельным, даже если он этого и не хотел.

Мы подошли к кедру и сняли путы с рук вождя апачей. Виннету осмотрел отца и сказал:

– Он жив, но очнется не скоро и, вероятно, с сильной головной болью. Я пришлю сюда несколько воинов. Мой брат Олд Шеттерхэнд пойдет вместе со мной!

Так Виннету впервые назвал меня братом. Впоследствии я часто слышал из его уст это слово и знаю, что он всегда произносил его с искренним чувством любви и преданности.

Мы подошли к берегу и вдвоем переплыли реку. Краснокожие поджидали нас с напряженным вниманием. Увидев, что мы мирно плывем рядом, они не только поняли, что мы стали друзьями; они непременно должны были убедиться и в том, что были не правы, сделав меня объектом своих насмешек и издевательств. Когда мы вышли на берег, Виннету взял меня за руку и громко объявил:

– Олд Шеттерхэнд победил! Он и трое его спутников свободны!

По толпе прокатился ропот одобрения, но Тангуа стоял с мрачным видом. Мне предстояло еще посчитаться с ним, ибо его лживые выдумки, его старания добиться нашей смерти не могли остаться безнаказанными. При этом я думал не столько о себе самом, сколько о тех белых, которые в будущем могли иметь дело с этим негодяем.

Виннету вместе со мной прошел мимо него, даже не удостоив взглядом. Он подвел меня к столбам, где были привязаны три моих спутника.

– Аллилуйя! – воскликнул Сэм. – Мы спасены! Нас не прикончат! Сэр, мужчина, дружище, гринхорн… как вас там?

Виннету передал мне свой нож и сказал:

– Разрежь путы! Освободи их! Ты заслужил сделать это сам.

Как только я освободил их, они втроем бросились ко мне и стали душить меня в объятиях, да так, что я еле жив остался. Расчувствовавшийся Сэм припал к моей руке, при этом из его маленьких глазок в густую, как лес, бороду закапали слезы.

– Сэр! Если я когда-нибудь забуду вашу услугу, пусть первый же встречный медведь проглотит меня вместе с потрохами! Как же это вам удалось? Вы так боялись воды, что все сразу решили, что вы утонули!

– Разве я не сказал, что если утону, то мы будем спасены?

– Он говорил это? – вмешался Виннету. – Значит, все это было подстроено?

Я утвердительно кивнул головой.

– Мой брат знал, что делал! Он поплыл вдоль этого берега вверх по течению реки, а потом переплыл ее, чтобы вернуться вдоль того берега. Так? Мой брат не только силен, как медведь, он хитер, как лисица прерий! Не завидую его врагам!

– Виннету тоже им был!

– Но это в прошлом.

– Значит, ты веришь мне, а не лжецу Тангуа?

Апач снова окинул меня испытующим взором, протянул руку и сказал:

– У тебя честные глаза. Я верю тебе.

Тем временем я оделся и достал из нагрудного кармана охотничьей куртки жестянку из-под сардин.

– Мой брат Виннету стоит на правильном пути. И я сейчас докажу это. Узнает ли он этот предмет?

Вынув из коробки прядь волос, я демонстративно развернул ее и показал Виннету. Тот протянул было руку, но в удивлении отступил на шаг и воскликнул:

– Это волосы с моей головы! Кто дал их тебе?

– Разве Инчу-Чуна не рассказывал, как вы были привязаны к деревьям и Великий Дух послал вам незримого спасителя? Да, он был невидим, ибо не смел показаться кайова. Но теперь ему нет нужды скрываться. Итак, ты видишь, что я не враг тебе, а, наоборот, всегда был твоим другом!

– Так это ты освободил нас! Значит, тебе мы обязаны свободой и, может быть, жизнью! – не смог сдержать эмоций Виннету.

Он снова взял меня за руку и повел к тому месту, где стояла его сестра, все время внимательно наблюдавшая за нами.

Когда мы оказались рядом, он сказал:

– Ншо-Чи видит перед собой храброго воина, который тайком освободил меня и отца. Пусть и Ншо-Чи поблагодарит его!

Сестра подала мне руку и произнесла одно лишь слово:

– Прости!

Ей следовало бы всего лишь сказать «спасибо», но она попросила прощения! Но почему? В этот момент я очень хорошо ее понял и почувствовал. Пока я лежал в пуэбло, она узнала меня лучше, чем кто-либо другой, но все равно поверила в ложное обвинение, посчитав трусом. Теперь она посчитала, что обязана выразить нечто большее, чем просто благодарность. Я взял ее за руку и сказал:

– Ншо-Чи наверняка помнит все, что я ей рассказывал. Поверит ли моя сестра теперь в мой рассказ?

– Я верю моему белому брату!

Стоявший поблизости Тангуа ничуть не скрывал своей злобы. Я подошел к нему и сказал, глядя прямо в глаза:

– Тангуа, вождь кайова! Кто ты: жалкий лжец или человек, любящий правду?

– Хочешь меня оскорбить?

– Нет, просто хочу понять, кто ты есть и что мне с тобой делать.

– Пусть Олд Шеттерхэнд знает, что я люблю правду.

– Хм, значит, ты держишь данное тобой слово?

– Да.

– Тогда Тангуа должен помнить, что он мне обещал.

– Когда?

– Когда я был связан.

– Я много чего говорил…

– Думаю, что ты хорошо знаешь, что я имею в виду.

– Понятия не имею.

– Что ж, придется напомнить. Ты ведь хотел со мной посчитаться, не так ли?

– Разве я такое говорил?

– Да, ты жаждал биться со мной и победить!

Тангуа, по-видимому, не на шутку струхнул. Он нерешительно ответил:

– Я не помню этих слов… Олд Шеттерхэнд, наверное, не так меня понял.

– Виннету был при этом. Он тоже может подтвердить.

Молодой сын вождя утвердительно кивнул.

– Так готов ты сдержать свое слово? – продолжал я.

– Мне надо подумать.

– Храбрый воин не думает долго. Или ты сражаешься, или останешься трусом!

– Хочешь обвинить меня в трусости? Я пробью ножом грудь тому, кто повторит это!

– Я повторю, – спокойно, но твердо сказал Виннету, – если ты не сдержишь слово, которое давал Шеттерхэнду.

– Я сдержу его, – процедил сквозь зубы Тангуа.

– Значит, ты готов сражаться с ним?

– Да. Мне не терпится пролить его кровь!

– Тогда определимся с оружием, – продолжил Виннету.

– Кто примет это решение?

– Олд Шеттерхэнд.

– Почему он?

– Потому что ты оскорбил его.

– Но я вождь, а он – простой белый!

– Олд Шеттерхэнд выше любого индейского вождя!

– Это он сам так сказал?

Чувствуя, что разговор заходит не в то русло, я решил разрешить спор быстрее:

– Пусть выбирает Тангуа. Мне все равно, каким оружием его побеждать!

– Ты не победишь! – злобно воскликнул вождь кайова. – Думаешь, я выберу твой любимый кулачный бой? Или нож, которым ты убил Метан-Акву? Или дуэль на томагавках, в которой ты одержал верх над Инчу-Чуной? Нет! Мы будем стрелять друг в друга из ружей, и моя пуля застрянет в твоем сердце!

– Хорошо. Пусть будет так. Мой брат Виннету слышал, в чем признался Тангуа?

– В чем?

– Сейчас он признал то, что я боролся с Метан-Аквой и уложил его ножом ради спасения апачей от столба пыток. Прежде он все это отрицал, что является лишним подтверждением его лжи.

– Хочешь сказать, что я лжец? – прогремел голос вождя кайова. – Ты заплатишь за эти слова жизнью! Мы сейчас же начнем поединок, и я пристрелю тебя как бешеную собаку!

Тангуа давно сжимал в руках свое ружье. Виннету тем временем послал одного из апачей в пуэбло за моим «медведебоем» и патронами. Вскоре все было на месте. Тогда Виннету обратился ко мне со словами:

– Пусть мой белый брат скажет, на каком расстоянии вы будете стреляться и сколько может быть сделано выстрелов.

– Все равно, – ответил я. – Пусть решает тот, кто выбрал оружие.

– Я уже решил, – произнес Тангуа. – Расстояние – двести шагов, и стрелять до тех пор, пока один из нас не упадет на землю и не сможет больше подняться.

– Я буду наблюдать за поединком, – объявил Виннету. – Вы станете стрелять по очереди, – если один из вас нарушит это условие, я всажу ему пулю в лоб! Кто стреляет первым?

– Я, – поторопился с ответом вождь кайова.

Виннету с сомнением покачал головой:

– Тангуа хочет окончательно забрать себе все преимущества. Первым будет стрелять Олд Шеттерхэнд.

– Да нет, не стоит, – заметил я. – Пусть он стреляет первым, иначе не успеет потом сделать ни одного выстрела.

– Хвастун!

Повернувшись к вождю кайова, я сказал:

– Мне так хочется прикончить тебя, но я не сделаю этого. За свою подлость ты все равно ответишь – будешь хромать до конца жизни. Я прострелю тебе правое колено. Запомни это!

– Вы слышали? – расхохотался Тангуа. – Этот бледнолицый, которого друзья прозвали гринхорном, просто смешон! Он утверждает, что с двухсот шагов попадет мне в колено! Смейтесь над ним, воины!

Сказав это, Тангуа стал озираться по сторонам, но никто его не поддержал. Тогда он повысил голос:

– Неужели вы боитесь его? Скоро я покажу вам, как он смешон! Идемте скорее, отмерим эти двести шагов!

Я осмотрел мой «медведебой». Он был в отличном состоянии. Я выстрелил из двух стволов в воздух, чтобы окончательно убедиться в исправности оружия. Затем зарядил его тщательнейшим образом.

В этот момент подошел Сэм Хокенс:

– Сэр, у меня к вам сотня вопросов, но все никак не найду возможности их задать. Поэтому остался только один: вы в самом деле хотите всего лишь прострелить ему колено?

– Этого вполне достаточно.

– Нет! Мерзавца надо уничтожить без пощады, если не ошибаюсь! Сколько бед приключилось с того момента, как он решил стянуть лошадей у апачей!

– Его подговорили белые, которые в этом деле виноваты не меньше.

– Если бы сам не хотел, то не стал бы воровать! Я на вашем месте всадил бы в него пулю, да не одну! Он-то уж точно станет метить вам в голову.

Между тем отмерили двести шагов, и мы заняли свои места. Я был совершенно спокоен, в то время как Тангуа тихо шипел, изрыгая оскорбления. Виннету находился примерно посередине между нами. Похоже, даже у него лопнуло терпение слушать брюзжание вождя кайова.

– Пусть вождь кайова замолчит! – громко произнес он. – Я считаю до трех. Когда скажу «три», можно стрелять. Если кто-то разрядит свое ружье, не дождавшись команды, получит пулю в лоб.

Естественно, все присутствующие с большим напряжением ожидали развития событий. Зрители стали двумя рядами справа и слева от нас, образовав широкий проход, конечными точками которого с разных сторон были Тангуа и я. Неожиданно воцарилась глубокая тишина.

– Вождь кайова может начинать, – раздался в этой тишине голос Виннету, – раз… два… три!

Я стоял неподвижно лицом к противнику. Кайова начал старательно целиться еще при первых словах Виннету, поэтому, как только прозвучала команда, он нервно спустил курок. Смертельная пуля с противным визгом просвистела совсем рядом с моим ухом. Толпа продолжала безмолвствовать.

– Теперь очередь за Олд Шеттерхэндом! – объявил Виннету и начал счет.

– Постой! – прервал я его. – Когда в меня целился Тангуа, я стоял прямо и не шевелился. А он вертится как юла и норовит повернуться ко мне боком.

– Это мое право! – выкрикнул в ответ Тангуа. – Кто запретит мне? Мы не договаривались, как будем стоять.

– Ладно! – заметил я. – Стой, как тебе хочется.

Кайова полагал, что, повернувшись боком, он уменьшал площадь вероятного поражения. При прочих условиях это действительно было так, но сейчас он ошибался. В противника можно было бы выстрелить без всякого предупреждения, но я предпочитаю играть в открытую. Если бы Тангуа стоял лицом ко мне, пуля поразила бы только его правое колено. Но он по собственной глупости стал ко мне боком. Это означало, что одной пулей я раздроблю ему оба колена! Другого варианта просто не было. Ну что ж, каждый сам хозяин своей судьбы. Пусть стоит, как ему хочется, подумал я, но затем все же предостерег его.

– Стреляй не словами, а пулей! – насмешливо ответил мой противник, так и оставшись стоять как прежде.

– Стреляет Олд Шеттерхэнд! – снова объявил Виннету. – Раз… два… три!

В ту же секунду я выстрелил. Тангуа испустил громкий вопль, выронил ружье, пошатнулся взад-вперед и, раскинув руки, рухнул на землю.

Со всех сторон послышались возгласы удивления, и возбужденные зрители бросились к раненому. Я направился туда же, и, пока шел, все почтительно расступались.

– В оба колена! – раздавалось вокруг меня.

Когда я подошел, Тангуа яростно стонал, лежа на земле. Виннету склонился над ним и осматривал раны. Увидев меня, он сказал:

– Пуля прошла, как и предупреждал мой белый брат, через два колена. Отныне Тангуа никогда не сможет вскочить на коня, чтобы уводить чужих мустангов!

Как только раненый увидел меня, из его уст снова посыпался град ругани и проклятий.

– Я предостерегал тебя, но ты не слушал, – сказал я ему.

Надо отдать должное, Тангуа старался не стонать – индеец всегда должен стойко переносить боль. Он прикусил губу и угрюмо смотрел куда-то вдаль. Потом, собравшись с силами, произнес:

– Раненый Тангуа не сможет вернуться домой, придется ему пока остаться у наших братьев апачей.

Виннету отрицательно покачал головой и решительно возразил:

– Нет, кайова не место в нашем пуэбло. Мы не станем держать у себя конокрадов и убийц. Хватит того, что мы взяли с вас выкуп вместо крови.

– Но я не смогу сесть на лошадь!

– Рана Шеттерхэнда была тяжелее, он тоже не мог ехать верхом, однако прибыл сюда. Вспоминай о нем почаще! Тебе это будет полезно. Кайова собирались сегодня уехать от нас, и они уедут. Если завтра мы встретим на наших пастбищах хотя бы одного из вас, то поступим с ним так, как вы собирались поступить с Шеттерхэндом. Я все сказал! Хуг!

Вождь апачей взял меня за руку и увел. Толпа расступилась перед нами. Спустившись, мы увидели Инчу-Чуну в лодке, которой управляли двое посланных к нему апача. Виннету поспешил к реке, а я присоединился к Сэму и его спутникам.

– Ну, наконец-то мы можем с вами поговорить! – воскликнул Сэм. – Скажите, что это за волосы вы показали Виннету?

– Те самые, что я отрезал у него.

– Когда?

– Когда освободил его и Инчу-Чуну.

– Дьявольщина! Вы… гринхорн… сделали это и нам ничего не сказали… Либо у меня совсем нет мозгов, либо они подмерзли.

– Первое, Сэм, первое!

– Что за дурацкие шутки! Нет, посмотрите на этого гринхорна! Освобождает индейцев, носит при себе чужие волосы – и никому ни слова! А что произошло сегодня? Я так и не понял. Вы утонули и вдруг опять выплыли!

Пришлось все рассказать, а когда я закончил, Сэм воскликнул:

– Эх, дружище, да вы просто коварный плут, если не ошибаюсь! Что у вас за дикая тяга к проделкам, если не ошибаюсь! И вроде бы в Штатах и на Западе впервые… Однако во всем новичок – и одновременно мастер. Никогда такого не видел! Вынужден даже похвалить вас, именно похвалить. Вы очень хитро вели себя! Наши жизни висели буквально на волоске. Только не вздумайте задирать нос! Еще успеете натворить глупостей, и до настоящего вестмена вам пока далеко, хотя, может быть, вы когда-нибудь им и станете.

Сэм хотел продолжить в своем духе, но тут к нам подошли Виннету и Инчу-Чуна. Последний долго и пристально смотрел мне в глаза – точно так же, как прежде смотрел его сын, – и изрек:

– Виннету мне все рассказал. Ты и твои друзья свободны, и, надеюсь, вы простите нас. Ты – храбрый и находчивый воин, который победит еще много врагов. Мудро поступит тот, кто запишет тебя в свои друзья. Предлагаю раскурить с нами трубку мира.

– Охотно сделаю это, потому что хочу быть вам другом и братом.

– Тогда идем вместе с моей дочерью Ншо-Чи в пуэбло. Я укажу своему победителю достойное его жилище. Виннету пока останется здесь, внизу, чтобы последить за порядком.

И вот, снова обретя свободу, мы возвращались в то самое пирамидальное пуэбло, которое еще недавно покидали, приговоренные к смерти.