Экран на стене комнаты техподдержки разрывался от грохота транслируемого боя, но в самом помещении царило полное молчание.

Кольберг пытался сдержать бившую его дрожь, но не мог. Все его тело тряслось и зудело с ног до головы, глаз судорожно дергался.

– Господи боже мой, господи, – шептал он снова и снова, – он сделал это. Он все-таки смог.

Кто-то из техников прошептал:

– В жизни ничего подобного не видел. Вот это будет бестселлер так бестселлер. Лучший со времен Кастового бунта. Хит всех времен.

Другой технарь, видимо более философского склада, чем первый, шепнул, что им всем выпала редкая удача присутствовать при таком событии и что он еще внукам расскажет, как на его глазах умирал Кейн.

Однако из всех, кто был в тот момент в комнате, лишь один человек молился, чтобы Кейн выжил, чтобы он не переставал дышать, – и это, как ни странно, был Кольберг.

Правда, причина у него была проще некуда: в небе над стадионом все еще шла битва Паллас и Ма’элКота. Если Кейн умрет сейчас, то запись прекратится, и никто из зрителей не узнает, чем кончилось дело.

Вдруг в динамиках Студии зашелестел внутренний монолог Кейна:

Теперь я понял. Я знаю, что он имел в виду. Отец говорил мне, что знать своего врага – это половина победы. Теперь я тебя знаю. Вот так.

Это ты.

Кольберг побелел, услышав эти слова. Почему-то ему показалось, что Майклсон говорит именно с ним. Трясущейся рукой он промокнул губы и уставился на кнопку экстренного извлечения. Еще не поздно, еще можно выдернуть Кейна прямо сейчас, и черт с ним, с боем. И он это сделает, обязательно сделает, как только увидит, что Кейн начинает заходить на запретную территорию.

Но уже в следующую минуту он расслабился. Что он на самом деле может сказать, этот Кейн? Техника заткнет ему рот прежде, чем он ляпнет что-нибудь по-настоящему компрометирующее. И он заерзал в кресле, устраиваясь поудобнее, так чтобы сполна насладиться зрелищем смерти Кейна, уделив этому событию все внимание, которого оно, несомненно, заслуживало. Он так долго этого ждал.