Самое пугающее во всем этом то, что Ма’элКот совсем не испугался.

Он поднимает голову, притеняет ладонью глаза от беспощадного ядовитого света, который излучает тело Паллас, и ухмыляется улыбкой богатенького ребятенка, который встречает Рождество. В его голосе звучит глубокое, почти сексуальное удовлетворение.

– Чамбарайя, если Я не ошибаюсь? А Я всегда думал, что ты миф.

Голос, который звучит в ответ, состоит из птичьих песен, хруста гальки под чьей-то ногой, плеска воды и даже шума боя, кипящего вокруг.

НЕ МИФ. ОТОЙДИ ПОДАЛЬШЕ, БОЖОК, И НЕ ТРОНЬ КЕЙНА, ПОТОМУ ЧТО ОН НАШ.

Чамбарайя? У меня отвисает челюсть. Речной бог собственной персоной?

– Отойти подальше? С большим удовольствием, – отвечает Ма’элКот вкрадчиво и, оставив меня беспомощно лежать на дне повозки, отходит в сторону и отряхивает руки, словно работник, который сделал свое дело. – Я давно жду, когда старые боги придут помериться со Мной силами. Честно говоря, я надеялся на более впечатляющую встречу. Но ты тоже подойдешь.

Паллас сжимает кулаки, и цветы, которыми увита повозка, внезапно оживают: словно змеи, они обвивают Ма’элКота, привязывая его руки к бокам, сдавливая ему горло. Деревянная платформа под его ногами со скрипом и скрежетом превращается в колодки, которые обхватывают его лодыжки. Он силится сбросить их с себя, нечеловеческие мускулы волнами ходят под его одеждой. Деревянные колодки скрипят, но держат. Опустив голову, он смотрит, как пленившие его цветы превращаются в тропический сад, и широкая ухмылка расплывается по его лицу.

Он поводит плечами, и гремит гром.

Он смеется, и солнце меркнет.

Он поднимает голову, и молния потоком энергии обрушивается на него с потемневшего неба; языки пламени вырываются из его тела, испепеляя цветы и поджигая повозку, от которой в считаные мгновения остаются одни угли.

Удар грома, который следует за этим, лишает меня способности слышать, зато я вижу, как Ма’элКот, торжествуя, стоит посреди бушующего пламени.

Он поднимает руку, точно так же как тогда, во время ритуала Перерождения. Я откатываюсь в сторону, бессловесный крик рвется из моего рта – надо предупредить Паллас.

Ма’элКот выбрасывает вперед кулак. Воздух вокруг него вспыхивает, словно топка плавильной печи, и с диким ревом струя огненной энергии устремляется прямо в грудь моей жене, а та принимает ее, разведя руки в стороны, словно цветок – лепестки.

В ее смехе слышна потусторонняя Сила. Она указывает куда-то на север, за стену стадиона, высоко в полуденное небо.

Там, на горизонте, заслоняя небо, уже ходят прозрачные горы, изумрудные от водорослей, искрящиеся чешуей мечущихся в них рыб. Сама река, против всякого обыкновения и разумения, потекла вверх.

Водяный поток поднимается все выше, один его конец свертывается в шар размером с деревню. И вдруг он разворачивается, как цветок, как морская звезда, и оказывается…

Рукой.

Рука Чамбарайи приближается к стадиону. Сражение вокруг нас мигом затихает, солдаты, в том числе закаленные ветераны многих войн, бросают оружие, падают ничком и закрывают голову руками, вопя, словно малые дети. Горожане хватаются друг за друга и воют. А я… я смотрю во все глаза.

Кем же должна была стать Паллас, чтобы начать творить такое?

Рука размером с боевой корабль – да что там корабль, целый авианосец – опускается. Пламя горящей повозки погружается в нее, шипит, но продолжает гореть, посылая к небу целый столб из воздушных пузырьков. На ошеломительно долгий миг вода охватывает меня, и я оказываюсь нос к носу с карпом – рыбина размером с мою голову таращится на меня так же ошеломленно, как я на нее. Но вот поверхность воды отступает, оставляя меня лежать на дымящемся остове повозки, от которого несет дымом и с которого хлещет вода, а яд продолжает расползаться по моей горящей огнем ноге.

А рука уже высоко надо мной, так высоко, что солнце просвечивает ее насквозь, и я вижу, что в ней зажат Ма’элКот. Водяная сфера в сотню метров глубиной окружает его, так что я едва различаю его в центре.

Вдруг пар начинает хлестать из сферы во все стороны – это Ма’элКот разводит в стороны руки и начинает гореть.

Он еще не сдался, и я не знаю, сможет ли Паллас или Чамбарайя, – короче, я не знаю, останется ли победа за ними.

Не уверен, что есть на свете сила, способная превзойти его могущество.

Я перекатываюсь на бок, сплевываю густую зеленоватую воду, которая затекла мне в рот, и вдруг обнаруживаю себя лицом к лицу с Ламораком. Ну мы его и уделали – нога сломана, челюсть тоже, нос разбит и свернут на сторону, глаза заплыли, превратившись в узкие щелочки. Одно мгновение эти щелочки смотрят на меня, но вдруг начинают закрываться: если я захочу убить его сейчас, он ничего не сможет с этим поделать, и он это знает. Значит, он отпускает сознание – знает меня слишком хорошо, понимает, что нет смысла просить меня о пощаде.

– Нет уж, жалкий мешок дерьма, не уходи, ты мне еще нужен! – рычу я и просовываю пальцы под повязку, которая удерживает его челюсть.

Льняная ткань, натянувшись, врезается ему в отек, и внезапная боль приводит его в сознание. Он выкатывает на меня глаза, как взбесившаяся лошадь.

– Не уходи. Ты нужен мне в сознании.

– За… но, Кейн…

Эх, полежать бы тут денек-другой без движения, так ведь нет, придется встать. Бедро, в которое вошел яд, онемело вокруг раны, волна жара уже входит мне в низ живота.

Жить мне осталось минут, наверное, пять.

С трудом я поднимаю сначала одну ногу, потом другую, перешагиваю через распростертого на дне повозки Тоа-Сителя – надеюсь, ты подох, засранец, – и с трудом ковыляю к косому кресту, на котором раньше висела Паллас.

Вон она, в небе, парит прямо у меня над головой и сияет, как солнце.

Теперь она единственный источник света на стадионе. Неведомо откуда приползли тяжелые черные тучи – не тучи, а гранитные горы огненными языками молний лижут небо.

Мне надо добраться до Паллас, дотянуться, коснуться ее руками, и все, мы спасены оба, – но она высоко, парит себе в небе, сама невесомая, точно воздух…

Я кричу ей, зову ее по имени раз-другой, но тут начинается ветер, настоящий ураган, который подхватывает мои слова и сразу относит их куда-то далеко. Она меня не слышит; она никогда меня не услышит. Может быть, если я смогу взобраться на крест, встать на его верхушку и подпрыгнуть, то…

Но мои ноги подводят меня: правое колено и левое бедро отказываются двигаться. Я со стоном взбираюсь на крест, и вот тут я вижу Берна…

Он внизу, на арене, орет и пинает солдат, которые сгрудились тут же. По его кривящимся губам мне удается прочесть: «Да подстрелите уже эту суку, кто-нибудь», но у тех, кто ближе к нему, нет арбалетов, а его Коты, у которых арбалеты есть, еще дерутся с Подданными в разных частях арены и его не слышат.

Берн поднимает голову, яркий белый свет, источаемый телом Паллас, заливает его лицо, превращая его в безжизненную маску, пока он размышляет о чем-то. Наконец он принимает какое-то решение, Косаль вырастает впереди него, точно член, Берн слегка сгибает колени…

И прыгает.

Я тоже.

Он летит вперед и вверх, как выпущенная из лука стрела. Я – вперед, ему наперерез. Но силы оставляют меня, и даже высота – я начинаю свой прыжок футов на пятнадцать-двадцать выше, чем он, – не дает мне существенного преимущества. Слишком поздно, я опоздал. Я вытягиваю вперед руки… и мои пальцы вцепляются в голенище его сапога, когда он пролетает мимо.

Векторы нашего движения разнонаправлены, и, когда мы сцепляемся в воздухе, нас отшвыривает друг от друга в разные стороны. Я начинаю падать, лечу все вниз, вниз, шлепаюсь на песок. Удар вышибает из меня дух.

Все мои попытки вдохнуть ни к чему не приводят, руки и ноги сводит предсмертная судорога. Пока я лежу, хватая ртом воздух, надо мной появляется Берн. За его спиной я вижу черную грозовую тучу с прожилками молний.

– Черт меня побери, – говорит он, перекрикивая ветер. – Я – человек не гордый, так что твой выход первый, а я после тебя. – Он поднимает Косаль и заглядывается на его сияющее лезвие. – Знал бы ты, как долго я этого ждал.

– Ага, я тоже.

Ступней одной ноги я делаю ему подсечку, другой бью в колено, но Берн угадывает мой маневр, и он едва не стоит мне ноги. Он слегка сгибает колени, чтобы погасить силу толчка, и опускает Косаль на мое бедро. Только чудом я ухитряюсь вовремя выполнить кувырок назад и вскочить на ноги. Берн тем временем выдергивает меч из песка, где он завяз примерно на длину ладони.

Я пячусь, оглядываясь, чтобы не перелететь через какое-нибудь валяющееся на песке тело – их тут хватает. Берн идет на меня, вернее, крадется, как кошка, держа между нами меч под острым углом, и улыбается. Такую улыбку, наверное, за секунду до смерти видели на моем лице те, кого убил я.

Оказывается, глядя с их стороны, ничего хорошего.

У нас над головой прокатывается гром, ярко блещет молния, и я понимаю, что другая битва, более важная, чем наша, продолжается: Паллас и Ма’элКот ведут спор о том, кто из них сильней, на глазах двадцати тысяч зрителей.

На нас с Берном никто даже не смотрит. Кому интересна мелкая стычка двух давних врагов?

Значит, сияние славы сегодня не для меня.

Он куда более силен, чем я, нечеловечески быстр, его техника и чувство равновесия намного превосходят мои, и к тому же у него есть меч, который прорежет что угодно. И это не говоря о придуманной для него Ма’элКотом Защите, которая делает его практически неуязвимым.

Но я все равно его убью.

Я должен. Потому что все внимание Паллас занято сейчас другим врагом, и между ней и Берном есть только я.

Я оглядываюсь – он мчится за мной как молния, покрывая три метра меньше чем за секунду; острие Косаля слегка касается моей туники, оставляя глубокий разрез на черной коже, а сам я успеваю отпрянуть лишь в последнее мгновение. Я хватаю его пролетающее мимо меня запястье и сильно тяну, чтобы нарушить его равновесие, а предплечьем другой руки наношу ему резкий удар поперек горла.

Но он опускает подбородок, и удар приходится ему в губы – совсем легкий удар, даже кровь не пошла, – но зато его сапоги скользят на мокром песке и он опрокидывается на спину. Нет смысла даже пытаться воспользоваться преимуществом: навредить ему я не смогу, а вот он, с его мускулатурой, вывернется из любого захвата. Так что я разворачиваюсь и бросаюсь бежать со всей быстротой, какую могу выжать из своих измученных ног.

– Эй, Кейн! – раздается за моей спиной возглас, полный издевки. – А ведь раньше ты так хорошо бегал, всегда меня перегонял!

Еще чуть-чуть, и он начнет наступать мне на пятки. Я уже слышу неотвратимый топот его сапог, но и мне осталось всего ничего до цели, до того места, которое я разглядел сверху, во время своей рискованной разведки. Его монастырская выучка спасет мне жизнь – опуская меч, он резко выдыхает со звуком, отдаленно похожим на «ки-йа». Я ухожу в кувырок. Косаль с шипением рассекает воздух на том месте, где только что была моя шея, а я встаю на ноги, держа в руках сеть.

Берн останавливается и с улыбкой склоняет голову набок:

– И что ты собираешься с этим делать, хотелось бы знать?

– Узнаёшь, Берн? – вопросом на вопрос отвечаю я. – Ради этой штуки расстались с жизнью четверо твоих ребят.

– И что с того?

Из ножен в подмышке я вытаскиваю длинный боевой нож, заточенный наподобие стамески.

– А то, что я специально сберег ее, чтобы убить ею тебя.

Он фыркает. Над его головой вспыхивает молния, гремит гром.

Ну давай начинай.

И я не заставляю себя ждать.

Набрасывать сеть ему на голову, как я сделал с Ма’элКотом, бессмысленно: Берн слишком опытный боец, прирожденный воин, его на такой мякине не проведешь. Но я решаю обратить его непревзойденную реакцию против него самого: я взмахиваю над его головой сетью, точно кнутом.

Он небрежно отмахивается от нее Косалем, и вот тут-то и кроется ошибка: он слишком недавно носит этот меч, все его реакции еще заточены под те клинки, которыми он владел раньше. Вот и теперь он не разворачивает меч плашмя, а ловит сетку прямо на лезвие, которое мгновенно разрезает ее на две половины, и одна из них шлепается ему на лицо. Те полсекунды, когда он непроизвольно прикрывает глаза, я использую, чтобы броситься на него с ножом.

Он прекрасно знает, как я дерусь. Знает, что я всегда мечу в сердце, – именно поэтому теперь я выбираю другую тактику, ведь он наверняка сосредоточил там свою Защиту. Я наношу удар снизу и вгоняю целый фут стали ему в пах, а сквозь него в бедренный сустав.

Рукоятка вибрирует у меня в ладони, когда клинок скребет кость. Берн резко выдыхает, а затем издает короткий тихий стон, словно любовник в постели. Я втыкаю нож еще глубже в сустав. Его невероятно сильные мышцы сокращаются вокруг раны, чтобы помешать продвижению ножа внутрь, но я изо всех сил налегаю на рукоятку и жму. Лезвие ломается, и я остаюсь с бесполезным огрызком стали в руке.

Побледнев как смерть, он смотрит на меня с изумлением: не может поверить, что я сумел так серьезно ранить его.

Я отбрасываю от себя рукоять с обломком лезвия, нашариваю в тунике другой боевой нож и еще один, метательный, в ножнах между лопатками.

И тут мне в голову летит Косаль.

Я отскакиваю в сторону, но, уже падая, чувствую удар по сапогу: половина каблука, а с ним и изрядный кусок моей собственной пятки отрезаны всего за долю секунды. Я судорожно встаю, а Берн уже надвигается на меня, на каждом шагу рыча от боли.

Я не верю своим глазам – он стоит, идет, а потом еще и переходит на бег…

Остается только броситься на землю и кувырком откатиться в сторону. Господи, господи, ведь это был мой коронный удар. Любой нормальный человек уже умер бы от одной боли, и все закончилось бы…

– Беги, Кейн, – хрипит он, почти потеряв голос от мучительной боли. – Мне еще хватит сил догнать тебя. И убить. Так что давай беги.

И я ему верю. Несмотря на нож, застрявший у него в костях и при каждом движении кромсающий хрящевую ткань сустава, причиняя при этом не знаю какую боль, он даже не сбавил шага.

Значит, встречи лицом к лицу не миновать.

Я жду его, не сходя с места.

Косаль очень тяжел, и даже волшебная мускулатура Берна не в состоянии полностью компенсировать это; замахиваясь таким мечом, человек невольно смещает центр тяжести, и это не зависит от того, силен он физически или нет. Поэтому Берн не делает выпад вперед на этот раз – хотя, может быть, нож в суставе все же мешает ему.

Вместо этого он скользящим движением выдвигает одну ногу вперед и, не отклоняя корпуса от вертикали, рисует мечом в воздухе полукруг.

– Та боевая девка, подружка Паллас, – начинает он, всеми силами стараясь сохранять небрежный тон, – дралась лучше, чем ты.

Я пожимаю плечами:

– Она одна стоила нас двоих, Берн.

– К тому же хорошенькая была. Ты как, успел ее трахнуть?

Пусть кретин думает, что его уловка сработала: я возмущенно повышаю голос:

– Ты, сукин сын, как ты…

Больше я ничего не успеваю сказать: он налетает на меня, как бык. Но он думает, что застигает меня врасплох, а на самом деле это я заставил его потерять бдительность. Я проскальзываю под гудящим смертельным клинком и оказываюсь лицом к лицу с Берном, зажав в каждой руке по ножу, лезвия которых прижаты к внутренним сторонам моих запястий. Есть пара приемов, которым не учат в монастырской школе. Кали – один из них.

Я вдруг оказываюсь так близко к нему, как будто собираюсь его поцеловать. Он силится отойти от меня на шаг, чтобы взмахнуть мечом, но я прижимаюсь к нему, точно в танце, и делаю каждый шаг вместе с ним. При этом одним ножом я удерживаю его запястье, а вторым пилю ему шею. Правда, он вовремя передвигает Защиту себе на шею, но второй нож успевает глубоко порезать ему руку.

Он рычит мне прямо в лицо, но, надо отдать ему должное, он всегда быстро ориентируется в ситуации. Как только я пробую повторить тот же фокус, только на этот раз с лицом и сердцем, которое выбираю в качестве цели смертельного удара, он тут же бросает Косаль и принимает мои удары на запястья. Целую вечность мы стоим лицом к лицу, а наши руки летают вокруг нас в смертельной схватке; брызжет кровь, но не моя, однако он все равно оказывается быстрее и правым хуком бьет меня в голову так, что только искры летят из глаз, потом коленом бьет меня с боку в торс и ломает пару ребер – слышно, как те глухо трещат у меня внутри, – и, наконец, хватает меня обеими руками за голову так, что вот-вот свернет мне шею. Он слишком силен, я не могу его удержать, но рядом валяется Косаль, я нашариваю его рукоять и тут же ощущаю вибрацию и покалывание в ладони. У меня хватает сил только чиркнуть мечом по ступне Берна, и тот мгновенно остается без пальцев, но в следующий миг я лечу в одну сторону, а Косаль – в другую.

Кувыркнувшись пару раз в воздухе, я с размаху падаю на землю.

Берн отшвырнул меня, как ребенок отшвыривает надоевшую игрушку.

Я с трудом встаю, отплевываясь кровью – осколки сломанных ребер, видимо, задели мне легкое, – но Берн не идет за мной. Он снова берется за меч, разворачивается и, хромая, направляется туда, где висит Паллас.

Она светит над нами, словно звезда в ночи, только эта ночь прошита огненными стрелами молний и фонтанами энергии, которые бьют сразу отовсюду и летят в любом направлении. Берн – забери его гнилое сердце, Тишалл, – когда-то успел повзрослеть настолько, что теперь с легкостью расставляет приоритеты.

Если ее не станет, то и от меня не будет больше проку.

Он слишком силен, слишком хорош для меня. Что бы я ни делал, ему как будто все нипочем.

Мне не одолеть его даже в лучшие мои дни.

Что ж, остался последний трюк, старинный, из времен моего детства, когда я еще не стал Кейном. Я подсмотрел его в пиратском видео, которое как-то показал мне отец. Правда, я так надеялся, что мне не придется его использовать.

А, да какая разница, мне уже и сейчас терять особо нечего, я почти труп.

С огромным трудом я встаю на ноги. Они как чужие, где-то далеко внизу. Яд с кинжала Тоа-Сителя продолжает распространяться по телу, так что я уже почти не чувствую ног. Вытаскиваю два моих последних кинжала, небольшие, с клинками в форме листа, они были припрятаны у меня в голенище, и проверяю, крепко ли я их держу. Ничего, не выпадут. Один я поворачиваю клинком вперед, а другой – назад, так чтобы его было не видно из-за руки.

Только бы это сработало.

Мне приходится сильно податься корпусом вперед, чтобы сдвинуть себя с места, – ноги совершенно чужие. Однако тот, кто владеет ими сейчас, позволяет им работать в привычном режиме, так что они удерживают меня в вертикальном положении. Когда я наклоняюсь вперед так, что вот-вот упаду, они переходят на неуклюжий, вихляющийся бег.

Несмотря на рвущий уши грохот битвы у нас над головой, он все же слышит удары моих сапог по песку. В последнюю секунду он разворачивается, выставив вперед Косаль, и острие меча входит мне в живот легко, как горячий нож в масло.

Он пробивает мне стенку живота пониже пупка и продолжает движение вперед, пока острие не выходит у меня из середины спины.

Мне не то чтобы больно, просто очень неудобно, а еще от вибрации ломит зубы.

Он меня убил.

Мы смотрим друг на друга в упор. От удивления у него отвисает челюсть: сколько лет он мечтал об этом, и вдруг все произошло так быстро, что он не может поверить.

По его глазам я вижу, что он перебирает в памяти все случаи, когда он предавался мечтам об отмщении, грезам, которые каскадом шли одна за другой. Вот этим-то моментом беззащитности я и пользуюсь: делаю шаг вперед, надеваясь на меч до тех пор, пока его рукоятка не упирается мне в живот, и бью его ножом в солнечное сплетение.

Мой нож входит в него не так легко, как его меч – в меня, но мы стоим, почти обнявшись, вонзив друг в друга клинки.

Я шевелю в ране клинком, пилю им сопротивляющуюся мускулатуру, пытаюсь нащупать биение его сердца. Вдруг нож застревает на месте и не движется ни туда ни сюда – значит он сместил сюда свою Защиту. Наши взгляды опять встречаются, теперь уже в последний раз – он знает, что сейчас умрет.

И тут я взмахиваю другой рукой, в которой зажат второй нож, клинком назад, и обрушиваю его на затылок Берна.

Металл пробивает кость и погружается в мозг. Кость трещит, когда я верчу ножом в ране, отнимая у Берна его жизнь, его память, его надежды, мечты, похотливые желания и радости, превращая их все в кашу.

Еще секунду назад он был человеком. Теперь он – кусок мяса, и больше ничего.

Он выкатывает глаза и содрогается в конвульсиях. Его рука отпускает Косаль, противная вибрация прекращается, и Берн мешком падает у моих ног.

Я стою посередине арены, из меня торчит меч. Мне хочется отойти в сторону, хотя бы на пару шагов, лишь бы не упасть прямо на Берна, но ноги больше не слушаются меня. Не знаю, от яда это или оттого, что Косаль перебил мне позвоночник.

Мои колени подгибаются, и я начинаю опускаться на песок.

Скорее, все-таки позвоночник – та противная вибрация во всем теле явно свидетельствовала о том, что меч задел кость.

Падая, я раскидываю руки, чтобы лечь лицом вверх. Полтора фута Косаля выталкиваются из моего живота наружу, когда я спиной ударяюсь о песок.

Звезда Паллас все еще светит надо мной, значит все в порядке.

Пусть я умру, главное, чтобы даже в последний миг мои глаза видели ее свет.