И все же Харка по-прежнему избегал встреч и разговоров с Шонкой. Меньше времени проводил он и с Черной Кожей и Харпстенной за играми и упражнениями. Он вновь, как раньше, сблизился с Четаном. Причину этого он и сам едва ли смог бы объяснить. Так получилось.

Именно поэтому его поразило и огорчило то, что Четана неожиданно позвали к Хавандшите. Более трех часов провел юноша в Священном Вигваме и вышел оттуда под вечер молчаливым и неприступным. Харке он рассказал, что ему велено сопровождать шамана в длительном путешествии.

— Значит, на этот раз он не берет с собой Шонку? — спросил тот.

— Нет, вместо него поеду я! — гордо ответил Четан.

Харка порадовался за друга, подавив в себе тревогу, каждый раз охватывавшую его, когда Хавандшита что-либо предпринимал.

— Я могу сказать тебе, что это будет за путешествие, — прибавил Четан. — Хавандшита поедет на север, чтобы поговорить с великим шаманом Татанкой-Йотанкой об опасных тайнах, появившихся в наших прериях!

— С Татанкой-Йотанкой?! — воскликнул Харка, мгновенно проникнувшийся значимостью этого события.

— Хау. Именно так я сказал. Речь пойдет о важных вещах.

— Это верно.

Расстались друзья уже ночью.

Спустя два дня Хавандшита, сопровождаемый Четаном, с вигвамом и лошадьми отправился в путь.

После того как Священный Вигвам был разобран, площадь посреди стойбища расширилась. Пользуясь этим, Молодые Собаки почти каждое утро собирались здесь и, разделившись на две группы, гоняли палками маленький жесткий кожаный мяч, пока одной из групп не удавалось загнать его в ворота, которыми служил вход в какой-нибудь из вигвамов.

Так они играли и в седьмой день после отъезда Хавандшиты, солнечным утром, под ослепительно-голубым небом — только в этот раз с особым азартом, поскольку зрителем их был сам Маттотаупа.

Вдруг внимание вождя отвлек вернувшийся в стойбище разведчик, который искал его, чтобы сообщить что-то важное. Это был старший сын Старой Антилопы, уже посвященный в воины. Молодые Собаки прервали игру и прислушались. Весть, принесенная разведчиком, была настолько необычной и волнующей, что они мгновенно утратили всякий интерес к игре.

В сторону Конского ручья ехали два путника: один белый, другой краснокожий! Они вели с собой двух мулов с поклажей. Краснокожий ехал впереди, держа в руках шест, на котором развевалась белая волчья шкура — знак мирных намерений. К какому племени он принадлежал, разведчик пока определить не смог.

Так как оба чужака ехали открыто и были совсем не похожи на врагов, вождь и его советники не видели причин проявлять к ним враждебность.

Старая Антилопа с Чужой Раковиной и еще четырьмя воинами поехал навстречу всадникам, чтобы узнать, куда и зачем они направляются. Если они не знали языка дакота, Чужая Раковина мог перевести их слова.

Молодые Собаки, юноши и воины тем временем обсуждали новость. Многие сетовали на то, что с ними нет Хавандшиты, чей совет оказался бы сейчас очень кстати. Ведь это был первый случай, когда к вигвамам Сыновей Большой Медведицы пришел белый человек. Харка, уже успевший расспросить разведчика, сообщил Молодым Собакам:

— У белого человека есть мацавакен! И у краснокожего — тоже! Вот это новость! Они пришли к нам с мацавакенами. Нужно как следует рассмотреть священное железо!

— Хау! Хау! — кричали его товарищи.

Харка был рад, что Хавандшита покинул стойбище, ведь будь он сейчас здесь, белый человек и его спутник стали бы гостями Священного Вигвама.

Черная Кожа предложил занять наблюдательные позиции на подступах к стойбищу, чтобы увидеть приближающихся чужаков как можно раньше, и Молодые Собаки с жаром подхватили его предложение. Харка, Харпстенна и Черная Кожа выбрали местом наблюдения вершину того самого холма, по которому проходил маршрут скачек.

Отсюда они сразу увидели пришельцев, сначала в виде маленьких точек, да и то неотчетливо, потому что посланные им навстречу воины уже встретили их и теперь ехали справа и слева от них.

Но группа приближалась, и вскоре мальчики смогли уже рассмотреть некоторые детали. Харку интересовал прежде всего белый человек. Первое, что ему бросилось в глаза, — это то, что на голове у того был «котелок», как называл головные уборы белых Черная Кожа. Котелок, сделанный из кожи, имел широкие, отогнутые в сторону края. Мокасины бледнолицего были очень высокими — до самых колен. Особенно удивила Харку кожаная куртка, застегнутая спереди на пуговицы: он впервые видел пуговицы и петли. Через плечо у бледнолицего висел на ремне мацавакен. Харка впился глазами в Священное Железо.

Спутником белого человека оказался молодой индеец, одетый лишь в кожаные штаны и мокасины. Волосы его были расчесаны посредине на пробор, как у дакота. Лицо не было раскрашено. И белый человек, и его индейский спутник ехали на лошадях, которые заметно отличались от мустангов дакота: они были более рослыми и не такими косматыми.

Мальчики лежали тихо. Даже когда чужаки проезжали близко от них и они могли как следует их рассмотреть, ни один из них не произнес ни звука. Харка с интересом изучал лицо бледнолицего в широкополой шляпе. Оно было загорелым и по цвету мало отличалось от лиц индейцев. Что его особенно удивило, это голубые глаза и борода. Харка еще никогда не видел человека с голубыми глазами. На щеках индейских воинов тоже росли волосы, хотя и очень редкие. Они обычно выщипывали их остроконечными раковинами, пользуясь ими как пинцетом. Почему белый человек не поступил так же? Может, потому, что у него было слишком много волос на лице и он побоялся боли?

Но борода была и в самом деле не самым приятным зрелищем. К тому же волосы чужеземца были не черными, а желтыми. Черная Кожа рассказывал Харке, что у белых людей волосы могут быть разного цвета: черные, желтые, коричневые, белые. Желтоволосых они называли «блондинами». Желтые волосы! Ну и гадость! Когда этот бледнолицый снимет в вигваме свой котелок, под ним, наверное, окажется голова, вся поросшая такими же желтыми волосами. Может, он потому и носит котелок, что стыдится своего уродства. Иначе зачем он нужен? Какая польза от такой вещи? Край котелка навис у него над глазами и, должно быть, сильно мешает смотреть вдаль.

У белых людей, судя по всему, были странные нравы и привычки. В верховой езде они тоже ничего не смыслили. Как можно, сидя на лошади, совать ноги в кольца? Это же мешает запрыгивать на коня и спрыгивать с него. К пяткам высоких мокасин бледнолицего были приделаны какие-то острые блестящие колесики. Он что, щекочет ими бока своего мустанга? Если хочешь, чтобы конь скакал быстрее, нужно ударить ему пятками в бока. А эти глупые игрушки вовсе ни к чему!

Пока Харка мысленно оценивал внешность чужака, оба всадника и сопровождавшие их воины проехали мимо. Теперь он обратил внимание и на индейца. Тот казался намного младше бледнолицего, которому, по мнению Харки, было лет сорок. Индеец ехал правильно, как и подобает краснокожему: без седла, без стремян, без шпор. Он был черноволосым и безбородым — одним словом, нормальным человеком. На шее у него висело ожерелье, которое очень понравилось Харке. Оно было сделано из блестящих, отчасти прозрачных разноцветных маленьких камней. Харка тотчас же подобрал про себя имена для каждого цвета: утренняя заря, синяя вода, зеленый лист, полуденный луч. Индеец понравился ему. У него тоже был мацавакен.

Может, им удастся поговорить с этим воином?

Всадники миновали подножие холма. Харка знаком велел Молодым Собакам отходить к стойбищу. Они бесшумно спустились с холма по склону, невидимому для пришельцев, и прежде, чем те достигли стойбища, вернулись к вигвамам. Сыновья Большой Медведицы, по обычаю, встретили незнакомцев молча и сдержанно.

Маттотаупа стоял перед своим вигвамом. Всадники остановились на площади, спешились, и Чужая Раковина проводил белого человека и его индейского спутника к вождю. Маттотаупа дал знак Чужой Раковине, и тот заговорил, обратившись к гостям.

— Имя этого белого воина — Далеко Летающая Птица Ловкая Рука Священный Жезл, — сообщил наконец Чужая Раковина. — Но его белые братья называют его Дэн Моррис. Он много путешествовал, о чем говорит его имя Далеко Летающая Птица. Он видел много городов белых людей и много племен краснокожих и сидел у очага в вигвамах многих вождей. У него есть мацавакен, которым он может убить любого врага, но он любит мир. Он пришел сюда, потому что слышал, что самых отважных охотников и великих воинов нужно искать среди Сыновей Большой Медведицы. Путь ему показал этой молодой воин и вождь, который пять лет назад стал его братом.

Маттотаупа внимательно рассматривал гостя.

— Хау, — произнес он наконец. — Далеко Летающая Птица может отдохнуть в нашем вигваме и рассказать, чей язык поведал ему о Сыновьях Большой Медведицы.

Харка решил воспользоваться случаем и подошел к мустангу чужого индейца, чтобы отвести его в табун. Чужая Раковина предложил ту же услугу белому человеку.

Но оба гостя, хотя и знали обычаи обитателей прерий и не отказались от помощи, пожелали пойти вместе с хозяевами в табун, чтобы посмотреть, где будут пастись и ночевать их лошади.

Потом они отправились в вигвам Маттотаупы. По дороге к табуну, а затем в вигвам они не разговаривали с Харкой и Чужой Раковиной, но Далеко Летающая Птица, человек с желтой бородой, приветливо улыбнулся Харке. Индеец же с красивыми бусами по-прежнему оставался серьезным и вел себя сдержанно, как и дакота.

Хотя Маттотаупа и выразил желание узнать, от кого гости узнали о нем, он все же не торопился с расспросами. Это было бы против всех правил гостеприимства. Унчида, Шешока и Уинона принялись сначала расставлять вокруг очага миски и чашки — для каждого по несколько штук — и нанизывать куски мяса на вертел. Хозяева и гости ждали начала трапезы молча. Когда пища была готова, Маттотаупа сначала раскурил трубку, вырезанную из красной ивы, и пустил ее по кругу, а затем принялся раздавать мясо гостям, к которым принадлежал и Чужая Раковина. Сам Маттотаупа пока не ел, а лишь угощал гостей. Только когда те насытились, он тоже подкрепился. Харка и Харпстенна сидели в глубине вигвама, чуть поодаль от них — Шонка.

После обеда белый человек достал из кармана какую-то маленькую коричневую палочку и принялся ее курить. Индейцы взялись за свои трубки. Чужая Раковина охотно принял от Далеко Летающей Птицы в подарок такую же палочку для курения.

— Белый человек Далеко Летающая Птица Ловкая Рука Священный Жезл проделал долгий путь, — начал вечернюю беседу Маттотаупа.

— Это верно, — ответил вместо белого человека индеец на языке дакота, но с чужим акцентом. — Мы прибыли со Скалистых гор.

Маттотаупа посмотрел на говорившего дружелюбно, но несколько настороженно.

— Чьи воины охотятся в горах? — спросил он.

— Воины племени шошонов.

Маттотаупа кивнул.

— Много ли у них дичи?

— Скорее мало, чем много. А в вигвамах Сыновей Большой Медведицы, как мы видим, нет недостатка в пище.

— Хау. Назови мне свое имя, мой младший брат.

Это обращение было свидетельством дружеского расположения Маттотаупы.

— Меня зовут Длинное Копье.

— Кто отцы и братья Длинного Копья и где стоят их вигвамы?

— Мои отцы и братья принадлежат к племени шайеннов.

Лицо Маттотаупы омрачилось, но он не дал воли своему недовольству.

Белый человек, судя по всему, почувствовал, что разговор приобретает опасный характер, и сказал своему индейскому спутнику несколько слов, после чего тот объяснил вождю дакота:

— Я прошу вождя Маттотаупу поверить, что я, Длинное Копье, не имею ничего общего с теми воинственными шайеннами, которые вторгаются в земли дакота и других племен. Мой отец и мои братья мирно живут в своих вигвамах очень далеко отсюда, в Оклахоме, и не враждуют ни с дакота, ни с другими индейскими племенами, ни с белыми людьми. Я покинул отцовский вигвам пять лет назад и сопровождаю моего старшего брата Далеко Летающую Птицу в его странствиях. Хау.

Маттотаупа, очевидно, и этим ответом остался не вполне доволен, и Харка подумал: «Что же за люди эти шайенны, которые ни с кем не враждуют и со всеми живут в мире? Они не знают, кто их союзники, а кто враги, и когда будет вырыт топор войны, в них полетят стрелы со всех сторон. Но если Длинному Копью так нравилось жить в мирных вигвамах, почему же он оставил своих братьев и отправился странствовать с Далеко Летающей Птицей, с Желтой Бородой? Что-то тут не так…»

Харка решил попытаться разгадать и эту загадку.

Маттотаупа сменил тему:

— Не попадались ли Далеко Летающей Птице и Длинному Копью по дороге от Скалистых гор к нашим вигвамам какие-нибудь следы? Не встречали ли они воинов или большие стада бизонов?

Гости оживились и сначала заговорили одновременно, но потом белый умолк, вспомнив, что дакота его не понимают.

— Мы видели следы серого медведя!

Маттотаупа от удивления чуть не вскочил с места:

— Серого медведя!.. Где вы видели эти следы?

— В двух днях езды отсюда, у подножия гор.

— Это были свежие следы?

— Да.

— И вы пошли по ним?

— Мы пошли по ним.

Маттотаупа больше не спрашивал, он с интересом смотрел на гостей в ожидании их рассказа.

Длинное Копье улыбнулся.

— Это необычная история, в которую я не поверил бы, если бы не увидел все своими собственными глазами, — сказал он. — Мы верхом поехали по следу, который отчетливо был виден на горном лугу и привел нас к скале, где внезапно исчез. Мой бледнолицый брат попросил меня остаться с лошадьми, а сам отправился на поиски. Он не хотел убивать серого медведя, он просто хотел посмотреть на него.

— Это опасно. Почему же он не хотел его убивать? Может, медведь — тотемное животное Далеко Летающей Птицы?

— Нет, вождь, но мой бледнолицый брат говорит, что все звери — наши братья.

— Хау. В этом есть доля правды. Но рассказывай дальше!

— Хорошо. Итак, Далеко Летающая Птица хотел продолжить поиски следов, но я возражал, потому что след был свежий и потому что серый медведь — большой, умный, сильный и, как ты верно сказал, очень опасный зверь.

— Хау, именно так! — подтвердил Маттотаупа.

— Мы долго спорили. Наконец мой бледнолицый брат согласился со мной в том, что на скалу должен лезть я, а ему лучше остаться с лошадьми. Мы спешились.

— Хау. Что же было дальше? — спросил Маттотаупа, потому что Длинное Копье сделал паузу. — Где были ваши мацавакены?

— Я отдал свой мацавакен моему бледнолицему брату, чтобы легче было карабкаться по скале. Я передал ему также поводья своей лошади и хотел уже полезть наверх…

— Рассказывай дальше!

— Я обернулся, и мой бледнолицый брат увидел мое лицо, искаженное ужасом, и тоже обернулся… И мы оба увидели гризли, стоявшего за нами на задних лапах и готового напасть на нас!

— Хо-хо-хо![9] Ловко он подкрался к вам, этот серый медведь!

— Верно. Это был огромный, мощный зверь.

— Но вы живы. Как же вам удалось спастись?

— Мой бледнолицый брат успел вскочить на лошадь и умчаться прочь. С моей лошадью и с двумя мацавакенами. Или лошади умчали его прочь. А я спрятался в расселине скалы.

Маттотаупа добродушно рассмеялся, и гости тоже рассмеялись.

— Медведь обратил нас в бегство, вождь.

— И вы не отомстили ему за это?

— Мы долго искали друг друга и были рады, когда наконец встретились.

Маттотаупа опять рассмеялся:

— Далеко Летающая Птица ускакал так далеко, что вам пришлось искать друг друга? Так далеко ускакал? С двумя мацавакенами? Ускакал?..

Маттотаупа смеялся и никак не мог успокоиться.

Белый человек улыбнулся в свою желтую бороду.

— Конечно, — заговорил он, и Длинное Копье стал переводить его слова. — Я пришел в эти земли не для того, чтобы охотиться на медведей, а для того, чтобы рисовать великих вождей с помощью священного жезла.

Лицо Маттотаупы стало серьезным.

— Ты — шаман?

— Он — особенный шаман, вождь, — ответил шайенн. — Ты позволишь ему показать тебе нарисованных вождей пауни и шошонов?

— Хау! Пусть покажет.

Гости встали, порылись в своих вещах, лежавших в глубине вигвама, и принесли к очагу несколько свернутых в трубку холстов. Белый человек развернул первый холст и осветил огнем.

Маттотаупа смотрел на картину молча и неподвижно, словно окаменев. Женщины и дети были не меньше вождя поражены, испуганы, но в то же время охвачены любопытством. Шешока закрыла лицо руками, чтобы не видеть «колдовства».

На холсте был масляными красками изображен почти в полный рост один из индейских вождей племени шошонов, который смотрел на присутствующих как живой. Шайенн развернул второй холст, и перед ними в отблесках огня предстал один из вождей пауни.

Маттотаупа и дети невольно прикрыли рот рукой, как делали это в присутствии духов.

— И эти люди теперь умерли? — спросил наконец Маттотаупа.

— Нет-нет, они живы, — ответил шайенн.

— Здесь, на этой странной коже?

— Нет, в своем племени.

Маттотаупа махнул рукой в знак несогласия:

— Здесь их духи! Значит, у них две жизни? Это колдовство.

— Да, у них две жизни. Здесь, на этой картине, они никогда не умрут.

— Хо! Это колдовство! Уберите это! Уберите!

Гости послушно свернули холсты и сунули обратно в дорожные мешки. Маттотаупа с недоверием смотрел на них. Когда все вновь расселись вокруг очага, он сказал:

— Лучше бы вы охотились на медведей, чем заколдовывали краснокожих.

— Каждому свое, вождь.

— Хау. Вы не рассердитесь на меня, если я захочу отыскать след этого медведя, который обратил вас в бегство?

— Далеко Летающая Птица и Длинное Копье не рассердятся на тебя. Они даже готовы показать тебе место, где видели его следы. Для зоркого глаза эти следы наверняка еще видны в некоторых местах. Мы дарим тебе этого медведя!

— Хау, хау. Хорошо. За это Далеко Летающая Птица и Длинное Копье могут просить у меня, вождя Сыновей Большой Медведицы, все, что я могу им дать.

— Хорошо, вождь. У нас есть только одно желание: твое изображение.

— Нет!

Маттотаупа вскинул обе руки, словно защищаясь. Харка тоже испугался, услышав просьбу гостей. Но Маттотаупа быстро справился со своими чувствами. Он встал и с достоинством произнес:

— Я сказал свое слово — белый человек выразил свое желание. Он хочет иметь мое изображение. Он хочет наколдовать мою жизнь на священную кожу. Пусть будет так. Дакота не менее отважны, чем пауни или шошоны. Но у меня есть условие: белый человек получит мое изображение не раньше, чем я получу медведя!

Желтая Борода кивнул, а шайенн сказал:

— Мы согласны с этим условием. Маттотаупа — великий охотник и сумеет убить этого страшного и умного медведя.

Маттотаупа усмехнулся:

— Я — великий охотник? Откуда это известно моим новым братьям?

Шайенн помедлил немного, но белый человек кивнул ему, и он сказал:

— Нам известно это от белых людей, прокладывающих тропу для огненного коня. Мы были у них перед тем, как поехали к Скалистым горам.

— Кто же там знает меня? Кто мог рассказать вам обо мне?

— Все, с кем мы разговаривали. Они говорили, что Сыновья Большой Медведицы — великие охотники и им открыты великие тайны.

Когда шайенн произнес эти слова, произошло нечто неслыханное, чего не ожидал никто из присутствующих. Харка, как и другие дети и женщины, внимательно слушал разговор. И хотя рассказ о сером медведе необычайно поразил и взволновал его, он тут же забыл о нем, услышав вопрос Маттотаупы, откуда гости узнали о том, что Сыновья Большой Медведицы — отважные воины и охотники. Все нервы его мгновенно напряглись, как тетива лука. Может быть, Маттотаупа своим вопросом наконец приблизит решение загадки великого чуда, которая так мучила Харку и которую он так страстно, но тайно от всех пытался разгадать?

При словах шайенна о том, что Сыновьям Большой Медведицы открыты великие тайны, Харка почувствовал в себе непреодолимое желание встать и подойти к гостям. Это было бы грубым нарушением всех правил и обычаев. Детям не разрешалось вмешиваться в разговор взрослых, и мужчины увидели бы в его поступке не смелость, а невоспитанность и с позором прогнали бы его прочь. При мысли о таком унижении в присутствии Шонки он задрожал, но все же встал и подошел к очагу, словно повинуясь некой незримой силе.

Маттотаупа с изумлением посмотрел на сына, но пока ничего не сказал. Харка подошел к шайенну, указал на камень в его ожерелье, сиявший, как полуденное солнце, и, глядя ему прямо в глаза цепким взглядом, быстро спросил:

— Тайны? Какие? Эти?

— А… Ты имеешь в виду этот камень… — тихо ответил немного смутившийся шайенн. — Это… да, это — золото…

— Оно нужно белым людям? Вы хотите искать его в наших охотничьих угодьях и отнять его у нас?

Прежде чем Маттотаупа успел поставить сына на место, вмешался белый человек, слова которого перевел шайенн.

— Мальчик, — сказал он очень серьезно, — мы ничего не хотим у вас отнимать. Смотри! — Он достал два мешочка, развязал их и, зачерпнув пригоршню блестящих монет, которых Сыновья Большой Медведицы еще никогда не видели, медленно, сквозь пальцы высыпал их обратно. — Смотри! Это золото и серебро! Для своих скромных желаний я — богатый человек, у меня довольно золота, и мне нет нужды никого обижать и обкрадывать. Я хочу только одного — рисовать картины, потому что я сам заколдован. Но ты прав, дитя мое, и опасения твои не напрасны: иметь такие тайны опасно. Слишком много на свете грабителей и воров! Лучше всего молчать о таких тайнах и хранить их от чужих глаз и ушей!

Харка поблагодарил его и вновь отошел в глубину вигвама.

— Хау! — сказал Маттотаупа. — Это верно, и я вижу, что мой бледнолицый брат — честный человек. Я добуду медведя, и ты нарисуешь меня на священной коже. Завтра мы примемся за дело.

Утром, еще засветло, все в вигваме вождя были на ногах. Поскольку охотники решили взять с собой лишь самый необходимый запас еды, Маттотаупа устроил гостям обильный завтрак. Далеко Летающая Птица Желтая Борода думал, что они сразу после этого отправятся в путь, но он ошибся. Вождь сначала приказал Старой Антилопе созвать воинов, чтобы вместе с ними исполнить Танец Медведя и тем самым совершить заклинание духа медведя. Старая Антилопа с сомнением отнесся к этой затее, сославшись на то, что в стойбище нет Хавандшиты, а перед такой опасной охотой было бы лучше, если бы шаман сам поговорил с духом медведя. Но Маттотаупа, охваченный охотничьим азартом, не желал ничего слышать. Надев шкуру серого медведя, хранившуюся в его вигваме, он вместе с двадцатью воинами начал танец-заклинание. Мужчины ходили по кругу на площади, неуклюжими и в то же время ловкими движениями изображая медведя, ревели и рычали по-медвежьи. Все обитатели вигвамов вышли на площадь посмотреть на танец.

Харка держался немного в стороне и наблюдал за Желтой Бородой. Тот достал из сумки что-то похожее на кусок белой кожи и принялся чертить на нем своим священным жезлом. Поймав на себе внимательный взгляд Харки, он жестом подозвал его к себе, показал ему рисунок и попросил Длинное Копье перевести его слова:

— Смотри! Вот так получается картина. Это всего лишь картина, такая же, как те, что вы рисуете синей, красной и желтой красками на ваших бизоньих шкурах.

Харка внимательно изучил рисунок.

— Возможно… — ответил он затем.

Некоторые из воинов тоже обратили внимание на занятие Желтой Бороды. Лица их омрачились, но они ничего не сказали.

Танец Медведя продолжался все утро. Лишь в полдень охотники — Маттотаупа, Длинное Копье, Старая Антилопа и еще один воин — наконец покинули стойбище. Обязанности вождя на время отсутствия Маттотаупы должен был исполнять его брат, носивший имя Оперенная Стрела.

Далеко Летающая Птица Желтая Борода остался в стойбище, со смехом заявив, что мужчины, женщины и дети для него важнее, чем медведь.

Охотники во главе с Длинным Копьем поскакали в прерию, на запад. Молодые Собаки немного проводили их. Когда они вернулись назад, Харка заметил, что Далеко Летающая Птица хочет ему что-то сказать. Он подошел к художнику, который призвал на помощь в качестве переводчика Чужую Раковину. Тот перевел его просьбу: чтобы Харка со своими товарищами показал ему индейские игры. Выполнить ее мальчикам не составило труда: им все равно нужно было как-то убить время — два, а может, три дня, — пока не вернутся охотники.

Харка созвал Молодых Собак, и они начали игру в мяч, выбрав вигвам, в который нужно было его загнать. Мальчики пришли со своими клюшками, вырезанными из ясеня. Они распределились на две команды, и площадь, на которой еще час назад воины исполняли Танец Медведя, огласилась веселыми детскими криками. Особенно бурным было веселье, когда младший сын Старой Антилопы с невероятной быстротой бросался к мячу и ловко уводил его из-под носа у старших товарищей.

После игры в мяч Молодые Собаки, посовещавшись, решили показать бледнолицему гостю, не пожелавшему отправиться на охоту, свое умение стрелять из лука. Красные Перья, заметив их приготовления, подошли и вежливо выразили свое желание принять участие в состязании. Молодые Собаки охотно согласились. Харка попросил художника нарисовать большого серого медведя.

Тот с удовольствием выполнил его просьбу, пожертвовав на это большой кусок холста. Он быстрыми мазками изобразил серого медведя, стоящего на задних лапах в полроста. Когда картину установили на просторном лугу в стороне от вигвамов, крики мгновенно смолкли. Мальчики уставились на нее как завороженные. Воины тоже смущенно молчали.

— Дух медведя! — шептали они друг другу. — Это дух медведя!

Харка тоже растерялся.

— В чем дело? — спросил Желтая Борода через переводчика. — Я плохо нарисовал его?

— Слишком хорошо, — передал ему Чужая Раковина ответ воинов. — Они боятся колдовства.

— Тогда я сам развею это колдовство, — решительно заявил Далеко Летающая Птица. — Пусть дакота убедятся, что картины бояться не следует!

Он сходил в вигвам вождя, принес свое ружье и встал в ста метрах от картины. Харка не замедлил встать рядом с ним и с интересом смотрел, как он заряжает мацавакен и прицеливается. Когда раздался выстрел, он успел заметить отдачу, которая не нанесла стрелку никакого вреда.

Пуля пробила медведю плечо. В холсте было отчетливо видно отверстие. Харка едва заметно скривил губы.

— Неудачный выстрел? — спросил Желтая Борода.

— Да, — честно признался Харка. — Ты не убил медведя, а только разозлил его. Разве это трудно — попадать из мацавакена точно в цель?

— Ты мне нравишься, парень! — рассмеялся Желтая Борода. — Нет, дело не в ружье, а в моей неуверенной руке. Ну а теперь покажите, как умеют целиться юные дакота!

Лучники осмелели. Первыми начали стрельбу Красные Перья. Они отошли от мишени на сто пятьдесят метров и уверенно послали свои стрелы в цель. В «медведе» застряла не одна стрела. Неплохо выстрелил и Шонка. Далеко Летающая Птица пришел в восторг от их меткости.

Настал черед Молодых Собак. Они стреляли с расстояния восьмидесяти метров. И каково же было удивление художника, когда лучшим стрелком оказался щуплый мальчик, которого он видел в вигваме вождя рядом с Харкой: его стрела попала «гризли» прямо в сердце. Наградой Харпстенне стало общее ликование.

Последним должен был стрелять Харка. Но в руках у него не было ни стрелы, ни лука.

— Этого медведя убил Харпстенна, — сказал он. — Будем считать, что на картине появился новый медведь. Я хочу убить его копьем!

И он поднял с травы охотничье копье отца, которое незаметно принес. Прицелившись, он метнул свое копье, и все проводили его жадными взглядами.

Легкое охотничье копье с острым, как нож, кремневым наконечником угодило «медведю» точно между глаз и, пробив холст, пролетело еще несколько метров и упало на землю. Вновь грянул хор ликующих воплей.

Харка сходил за своим орудием.

Картина пришла в полную негодность. Вся изрешеченная, она представляла собой жалкое зрелище, и Черная Кожа с Чужой Раковиной унесли ее прочь.

Стрелки еще некоторое время стояли на лугу и обсуждали результаты состязания. Теперь, когда общее возбуждение спало, к Сыновьям Большой Медведицы вновь вернулись тревога и старые сомнения. Художник, который уже понимал отдельные слова дакота, то и дело слышал слово «Вакан», «священный», «колдовство» и ловил озабоченные взгляды.

Вечером брат Маттотаупы Оперенная Стрела пригласил гостей и некоторых воинов в свой вигвам. Не возражал он и против присутствия героев дня — Харки и Харпстенны. Правда, те скромно сидели вместе с девочками в глубине вигвама.

Горел огонь в очаге, аппетитно пахло жареным мясом, и в конце концов хозяева и гости разговорились. Темой беседы, конечно же, были медведи и медвежья охота. Все мысли и рассуждения в стойбище сейчас были связаны именно с этим. Желтая Борода с помощью Чужой Раковины, знавшего английский язык и уже немного говорившего на языке дакота, осторожно расспрашивал индейцев об их верованиях, преданиях и легендах о медведе, и Оперенная Стрела не спеша, с длинными паузами рассказывал о том о сем. Большая Медведица считалась праматерью их рода. Маттотаупа, что означает «Четыре Медведя», одной весной убил четырех медведей, поднятых им из зимней спячки, а во сне, который он увидел после долгого поста в уединении, войдя в возраст мужчины и воина, перед ним предстало множество медведей. Медведи — не такие, как другие звери, сказал хозяин вигвама. Серые медведи наделены человеческой душой, в каждом из них живет воин. Они — Вакан, Великая Тайна.

Это слово парило в полутемном пространстве вигвама вместе с дымом трубок и сигар. Тайна! Где бы ни находились индейские охотники, в любой степной глуши, где жизнь их зависела от тысячи случайностей, была разлита Тайна. Это понятие было знакомо и казалось зловещим даже детям.

Вечером следующего дня Далеко Летающая Птица Желтая Борода был гостем Чужой Раковины, и Харка не преминул навестить своего друга Черную Кожу. По желанию гостя после ужина их обоих позвали к огню. Далеко Летающая Птица стал расспрашивать Харку о Молодых Собаках, об их играх и о представлениях детей о мире, явно радуясь разумным ответам мальчика. Чужая Раковина еще не мог так ловко переводить, как Длинное Копье, но бледнолицый гость и Харка прекрасно понимали друг друга. Харка уже успел привыкнуть к светлым волосам и к бороде гостя. Он думал, что белые люди так и должны были выглядеть, — видимо, так угодно было Великой Тайне.

Удовлетворив свое любопытство, художник предложил мальчикам тоже задавать ему вопросы. А их интересовало многое, например красивое ожерелье на шее Длинного Копья.

— Это ожерелье, дети, я подарил своему другу Длинному Копью, когда он спас мне жизнь. Меня преследовали белые бандиты, и он спас меня от этих грабителей и убийц. Это всё — настоящие драгоценные камни, в том числе два маленьких золотых самородка. Здесь, у вас, я могу смело говорить об этом, потому что знаю, что моего друга никто не ограбит. А когда мы встречаемся с белыми людьми, мы обычно говорим, что ожерелье не имеет никакой ценности, что это просто стекляшки и медные шарики. Так мы стараемся оградить себя от грабителей и воров. Что вы еще хотели узнать?

Харка долго не решался задать следующий вопрос, но Желтая Борода помог ему преодолеть смущение, и он в конце концов спросил, почему Длинное Копье, о котором говорили, что он был вождем, оставил свое племя ради того, чтобы скакать по прериям с Желтой Бородой. Кто же теперь водит воинов шайеннов на охоту, кто защищает вигвамы от врагов и кто руководит собранием воинов у огня Совета Старейшин?

Белому человеку нелегко было ответить на этот вопрос. И не только потому, что словарный запас Чужой Раковины и Черной Кожи был еще очень беден. Многое из того, что он сказал, навело Харку на мрачные мысли.

— Мой друг Длинное Копье жил с частью племени шайеннов в резервации, — рассказывал Желтая Борода, тщательно обдумывая каждое слово. — Это такая земля, в которой могут жить только индейцы. Им отвели ее белые люди. Никто из белых людей не смеет ступать на эту землю без разрешения Великого Отца белых людей в Вашингтоне, но и индейцы не смеют покидать ее без разрешения. Индейцы, которые там живут, не охотятся, а получают пищу от Великого Отца. Они разводят домашних бизонов и выращивают съедобные растения. Они не ведут войны, и им не о чем держать совет, потому что за них уже все решено.

— И Длинное Копье не захотел там жить?

— Он тосковал по прериям. Мне было позволено посетить резервацию, и Великий Отец по моей просьбе дал мне разрешение взять с собой Длинное Копье.

— Хорошо… — задумчиво произнес Харка и вспомнил тоску в глазах шайенна и горькую складку вокруг его губ.

Длинное Копье был молодым вождем, покинувшим вигвамы своего народа, потому что не хотел жить там, где мужчины не охотятся, не воюют, не собираются на совет. О такой жизни краснокожих в плену у белых людей они уже слышали: Хавандшита однажды говорил им об этом, но очень немного, и Харке это тогда показалось легендой. И вот он сам увидел индейца, побывавшего в таком плену.

Художник заметил мрачное впечатление, которое произвел его рассказ на мальчика, и попытался успокоить его.

— Харка, тебе незачем бояться, что дакота тоже уготована такая судьба. Ваши мудрые вожди заключили с Великим Отцом белых людей в Вашингтоне договор, по которому земля вокруг Черных холмов и дальше до Платта и Миссури останется во владении семи племен дакота.

Харка облегченно вздохнул и, молча поблагодарив гостя, вернулся вместе с Черной Кожей в глубину вигвама. Он тут же взял со своего чернокожего друга слово, что тот научит его языку белых людей и начнут они уже завтра. Его злило, что в разговоре с Желтой Бородой он целиком зависит от переводчика.

На второй день после отъезда охотников, в полдень, в стойбище прибежал Шонка, несший дозорную службу в прерии. Харка, Харпстенна и Черная Кожа видели, как он поспешил к вигвамам и стал искать брата Маттотаупы, временно исполнявшего обязанности вождя. Черная Кожа подошел к нему и сказал, что тот находится в вигваме Чужой Раковины. Шонка отправился туда, а мальчики принялись гадать, какую новость он мог принести.

Они узнали это очень скоро. Через несколько минут Шонка, Чужая Раковина и брат Маттотаупы вышли из вигвама и созвали воинов. Из их громких разговоров мальчики узнали, что Шонка обнаружил на расстоянии трех полетов стрелы[10] севернее Конского ручья следы медведя. Это были хоть и не свежие, но отчетливые следы огромного гризли.

В стойбище все пришло в движение, как в муравейнике, в который засунули прутик.

Харка позвал Молодых Собак. Красные Перья тоже собрались вместе. Воины обступили брата Маттотаупы и Черную Раковину. К ним присоединился и Желтая Борода со своим ружьем.

Харка, Черная Кожа и Харпстенна встали рядом с мужчинами, которые держали совет.

— Твой мацавакен может убить медведя? — спросил брат Маттотаупы Желтую Бороду.

Чужая Раковина перевел его вопрос.

— Если попаду прямо в сердце или в мозг. Но это — всего лишь ружье, а у гризли крепкий череп.

— Значит, твое оружие не надежнее стрелы и лука, и тебе лучше остаться у вигвамов.

— Как скажешь.

Оперенная Стрела выбрал семь воинов и повел их, вооруженных копьями и луками, в указанное Шонкой место, чтобы посмотреть на следы. Боясь случайно затоптать эти отпечатки, они не поскакали туда, а пошли пешком.

Когда они скрылись из вида и толпы любопытных рассеялись, Харка, Харпстенна и Черная Кожа поднялись на вершину песчаного холма и устроили свой собственный совет.

— Что вы думаете? — спросил Харка.

— Кажется, это был двухдневный след, — сказал Черная Кожа.

— Да, я тоже это слышал, — согласился с ним Харпстенна.

— И что это означает? — спросил Харка своих товарищей.

— Это либо тот же медведь, либо другой, — ответил Черная Кожа. — Если это тот самый гризли, которого встретили Длинное Копье и Желтая Борода, значит он тоже пришел с гор. Возможно, Маттотаупа и три его воина заметили это и по его следам вернулись к нашим вигвамам, а возможно, и не заметили и продолжают искать его в горах. Но может быть, это совсем другой медведь.

— Много серых медведей в одной местности не бывает. Но два — вполне возможно, — заметил Харпстенна.

— Хау. Это возможно. Что же нам делать?

— Надо посмотреть, нет ли медвежьих следов вокруг стойбища. Этого нам никто не может запретить, — предложил Харпстенна.

— Это хорошая мысль, — одобрил его предложение Харка. — Как мы будем действовать?

— Я думаю так, — сказал Черная Кожа, — медведь мог пройти мимо стойбища на расстоянии трех полетов стрелы, а мог где-нибудь подойти еще ближе. Надо это проверить. Давайте как следует осмотрим подступы к стойбищу.

— Давайте!

Под руководством Харки, который уже прекрасно умел читать следы, они полдня обследовали местность вокруг стойбища, внимательно изучали каждый след, а тех было немало при таком количестве вигвамов. Но к своему глубокому огорчению, они не нашли ничего, что указывало бы на присутствие серого медведя.

С наступлением темноты Оперенная Стрела и четверо из семи воинов вернулись назад. Их поиски тоже не дали положительных результатов. Они обнаружили еще два следа, оставленных, судя по всему, тем же зверем и говоривших о том, что он пошел на восток. Три воина продолжили поиск, идя по его следу.

Когда Оперенная Стрела рассказывал об этом в вигваме Чужой Раковины в присутствии детей, им показалось, что он недоволен происходящим, именно это он и подтвердил в конце рассказа, произнеся следующее:

— Наши воины рыщут по прерии — четверо ушли на запад, трое на восток, — и это не самые плохие воины нашего рода, и они бы нам сейчас совсем не помешали здесь, в стойбище…

История с медведем не давала детям покоя. Трое неразлучных друзей весь вечер провели вместе, и в конце концов Харка и Харпстенна остались ночевать в вигваме Чужой Раковины. В этом не было ничего необычного — дети иногда ночевали у соседей, друзей или родственников.

Огонь в очаге был прикрыт, и дети закутались в шкуры, тесно прижавшись друг к другу. Чужой Раковины в вигваме не было: он нес ночную караульную службу у табуна.

Харка еще бодрствовал, в то время как его друзья уже крепко уснули. До его уха донесся женский шепот, и он, прислушавшись, узнал голос Пятнистой Коровы.

— Быть беде! — прошептала старуха.

— Хуш, хуш… — испуганно откликнулись остальные четыре женщины, жавшиеся друг к другу, как потревоженные птицы в гнезде.

— Медведь накажет нас.

— Хуш, хуш…

— Его дух оскорблен!

— Хуш, хуш, хуш!..

— Он будет преследовать всех, кто стрелял в него. Можете мне поверить!

— Хуш, хуш…

— Желтая Борода, Шонка, Харка, Харпстенна — весь вигвам вождя!

— Хуш, хуш…

— Ну хватит болтать! — громко произнес Харка сердитым голосом.

Женщины умолкли и вскоре как будто уснули. Только старуха все еще бормотала что-то непонятное.

«Да, Чужой Раковине и Черной Коже не позавидуешь! — подумал Харка. — Жить с такой оравой женщин!..» Ну ничего, завтра он снова будет спать в отцовском вигваме. А пока что он обрадовался возвращению Чужой Раковины, отдежурившего положенные часы у табуна. Бормотание старухи наконец прекратилось. Харка тоже уснул под шум ветра и шум дождя, барабанившего по крыше вигвама.

Когда он проснулся, было еще темно. Он вскочил и сбросил с себя шкуру. У него было такое чувство, как будто он не сам проснулся, а его что-то разбудило. Но что? Кажется, кто-то крикнул? Да! Вот опять крик! Теперь уже проснулись и все остальные. Снаружи все еще завывал ветер и шумел дождь.

Чужая Раковина выскочил из вигвама, мальчики бросились вслед за ним. Дождь хлестал их по голым спинам. Было очень темно, так как облака скрывали луну и звезды.

— Медведь! Медведь! — крикнул кто-то.

— Всем детям вернуться в вигвамы! — раздался грозный клич вождя.

Харка, Харпстенна и Черная Кожа неохотно выполнили приказ, но остались стоять у входа в вигвам, глядя в щель.

Из шума и криков, доносившихся до них, они поняли, что медведя искали где-то около табуна.

За спинами детей, в глубине вигвама, слышалось многоголосое бормотание:

— Медведь! Дух медведя! Дух медведя пришел, чтобы отомстить!

Харка невольно оглянулся. Он увидел одну из трех дочерей, раздувавшую огонь в очаге. Рядом с ней стояла старуха. Она держала в руках изрешеченную пулей, стрелами и копьем картину с изображением медведя, на которой плясали отблески огня. Лицо ее было искажено ужасом и в то же время хищной радостью. В полумраке снова послышалось испуганное бормотание женщин. Буря сотрясала вигвам. Порыв ветра, ворвавшийся в вигвам сквозь приоткрытый полог, пошевелил холст, и всем на мгновение показалось, будто медведь ожил. Снаружи доносились крики мужчин. Прогремело три выстрела из мацавакена.

Все вместе это произвело на обитателей вигвама зловещее впечатление. Черная Кожа вдруг заговорил на своем родном, незнакомом для Харки языке, сопровождая свои слова жестами заклинания.

Харке тоже стало не по себе, но он взял себя в руки.

— Замолчи! — прикрикнул он на Черную Кожу и прикрыл ему рот рукой.

Но тот оттолкнул его руку и продолжил заклинать злых духов.

Харка решительно покинул вигвам и вышел под дождь. Теперь он наконец снова мог прислушаться: тишину нарушали лишь свист ветра и шелест дождя. По крикам он понял, что медведя видели у табуна, но тот уже успел исчезнуть. Ему очень хотелось побежать туда и позаботиться о лошадях, но он не решался нарушить запрет Оперенной Стрелы. Вспомнив, что от отцовского вигвама его отделяли каких-то два-три прыжка, он бросился в родное жилище.

Там тоже уже горел огонь в очаге. Дым уходил через отверстие в крыше. Шонки не было. Он в этот час охранял табун. Унчида, Шешока и Уинона сидели в глубине помещения. Нерушимое спокойствие на лице Унчиды благотворно действовало на всех.

Не успел Харка войти внутрь, как кто-то опять откинул полог и вошел вслед за ним. Это был Желтая Борода с ружьем в руке. Взяв еще патронов, он снова убежал в темноту. Вскоре опять загремели выстрелы. Со стороны табуна послышались гневные крики. Через несколько минут Далеко Летающая Птица вернулся в вигвам, сел у очага и принялся чистить оружие. Харка с интересом наблюдал за ним.

Шум снаружи постепенно улегся.

Художник кивком подозвал Харку. Не имея возможности говорить с ним, поскольку его слова сейчас некому было переводить, он просто стал показывать мальчику устройство и принцип действия мацавакена — как заряжать и разряжать ружье. Вынув из него патроны, он дал его Харке и показал, как нужно целиться. Тот уже хорошо представлял себе, как это делается. Лицо его выражало сосредоточенность, решимость и хорошо скрытое волнение. Казалось, за этим занятием он позабыл даже про медведя. Художник произнес какие-то слова, которые Харка понял лишь наполовину. Но, судя по лицу Желтой Бороды, это была похвала. Если бы художник мог заглянуть в душу мальчика, он удивился бы тому, насколько тот уже был привязан к нему.

Изучение священного оружия было прервано приходом Чужой Раковины. Рослый африканец промок до нитки, но был цел и невредим. Усевшись у огня и приняв из рук художника сигару, он начал рассказывать то, что все жаждали наконец услышать.

Харка бесшумно отложил мацавакен в сторону.

— Это случилось, когда Шонка охранял лошадей. Залаяли собаки, лошади тоже встревожились. Из-за дождя Шонка в темноте ничего не видел. Он побежал в ту сторону, откуда шарахнулись лошади. И вдруг чуть не столкнулся с медведем, который стоял на задних лапах и выбил у него из рук копье. Шонка громко закричал и спрятался за лошадьми, потому что поразить медведя ножом, да еще ночью очень трудно. Этого не может даже мужчина. А Шонка — еще юноша. На его крик прибежали воины. Медведь задрал жеребенка и хотел сожрать его на месте или утащить с собой. Но шум и крики испугали его, и он убежал. В темноте его следы найти не удалось. Завтра, если дождь их не смоет, мужчины займутся поисками хищника.

— А сейчас? — спросил художник. — Что они делают сейчас?

— Они с копьями остались при табуне, на тот случай, если медведь захочет вернуться. Хотя, скорее всего, он больше не придет.

Чужая Раковина быстро докурил сигару, и Желтая Борода угостил его еще одной. Предпринять больше пока ничего нельзя было, но о сне никто из присутствующих уже не мог и думать. Нужно было как-то скоротать остаток ночи.

Харка снова занялся ружьем. Художник с интересом наблюдал за ним.

— Может, у тебя есть еще вопросы? — спросил он через некоторое время.

Харка понял вопрос, прежде чем Чужая Раковина его перевел.

— Yes, — ответил он и продолжил на языке дакота: — Как можно раздобыть такое оружие?

Желтая Борода рассмеялся:

— Его нужно купить. То есть на что-нибудь выменять.

— Так просто?

— И да и нет. Индейцу пришлось бы отдать за него много шкур или…

Он умолк.

Харка терпеливо ждал, не продолжит ли он. Но художник как будто не собирался заканчивать свою мысль. За него, выпустив облако ароматного дыма, ответил Чужая Раковина:

— Или денег… Или золота.

Харка опустил глаза. Его, как стрела, поразила мысль о том, что на найденный им в реке самородок он мог бы купить мацавакен! Но этот самородок теперь был в руках Хавандшиты. Как сказал Черная Кожа? Нужно узнать тайны белых людей и завладеть ими. Может, Черная Кожа прав. А если нет? Сколько мучительных вопросов!

Харке никак было не расстаться с ружьем. Желтая Борода разрешил ему еще немного посидеть с оружием у очага, и Харка любовался, как блики огня играют на стволе и затворе. Может, Далеко Летающая Птица Желтая Борода позволит ему завтра выстрелить из мацавакена? Хотя бы один-единственный раз?

— Далеко Летающая Птица Ловкая Рука Священный Жезл, — очень серьезно произнес Харка после долгой паузы. — Что ты думаешь о колдовстве?

Художник, удивленный неожиданным вопросом, долго молчал, обдумывая ответ. Если он скажет: «Никакого колдовства не существует», то обидит своих гостеприимных хозяев, для которых все это было религией. А сказать: «Я верю в колдовство» — значило солгать.

— Колдовство — это тайна, — сказал он наконец. — А тайна — всего лишь то, чего ты пока еще не знаешь.

— Это оружие — колдовство?

— Для белых людей — нет. Они точно знают, как его сделать и как оно действует.

— Значит, белым людям его незачем выменивать, если они сами могут его сделать?

— Это может не каждый. Я, например, не могу.

— Значит, это все же — колдовство?

— Да нет же, дитя мое. Просто тут требуется особое умение, которое есть не у каждого. Но каждый может этому научиться.

— И дакота?

— И дакота. Но люди, которые делают такое оружие, всю свою жизнь занимаются только этим и ничем другим.

— Но им ведь нужно охотиться, чтобы не умереть от голода.

— Нет, им не нужно охотиться. Они изготавливают оружие и получают за него пищу от тех, которым нужно оружие.

— Значит, люди, которым нужно оружие, выменивают его?

— Да.

Занятый какими-то мыслями, Харка долго задумчиво смотрел на мацавакен.

— А что ты думаешь о духе медведя, Далеко Летающая Птица?

— Об этом я ничего сказать не могу, друг мой. Я верю совсем в другого духа.

— Это хороший дух?

— Да.

— И он — великий дух?

— Да.

— Он — тайна?

— Да.

— Значит, это тот же самый дух, в которого верим и мы. Потому что двух великих духов быть не может.

— Хорошо сказано, друг мой.

— Твой дух может колдовать?

— Я не так близко знаком с ним. Он слишком велик для меня.

— А что говорят ваши шаманы?

— Они говорят разное.

— Как они могут говорить разное?..

— От тебя так легко не отделаешься, Харка! Одни говорят: колдовство — или чудеса, как это называем мы, — было лишь в старину. Другие говорят, что все это бывает и сегодня. Третьи считают, что никаких чудес никогда не было и все можно объяснить естественными причинами.

— Желтая Борода, ты — мужчина, ты должен иметь свои собственные мысли и сам знать, что ты считаешь правильным.

— Харка, ты хоть пока и не мужчина, а всего лишь мальчик, но расскажи мне о своих мыслях.

Щеки Харки запылали, но он, не задумываясь, ответил:

— Есть Великая Тайна, и есть маленькие тайны. Так же и с чудесами: есть великое чудо, а есть маленькие чудеса. Некоторым сильным шаманам открыто больше тайн, чем другим. А некоторые шаманы не очень хорошо умеют говорить с духами. Тогда они ошибаются или обманывают людей, и воины недовольны ими.

— Это интересно. Ты отвечал искренне, Харка, поэтому я тоже готов ответить на любые твои вопросы.

— У меня есть один вопрос. Ты веришь, что дух медведя преследует нас, потому что мы стреляли в его изображение?

— Да нет же, это полная чушь! Кто тебе это сказал?

— Женщины в вигваме Чужой Раковины.

— Пусть лучше помалкивают!

— Хау! — согласился с ним Чужая Раковина и пошел в свой вигвам, чтобы навести там порядок.

Без него художнику и Харке было трудно объясняться. Они молча сидели у огня и ждали.

Дождь лил как из ведра. Тьма до сих пор не рассеялась, потому что небо было затянуто облаками.

Наконец пришел Оперенная Стрела. Новостей не было. Медведь больше не показывался. Отыскать его следы, не говоря уже о том, чтобы преследовать его, после такого дождя было невозможно. Оставалось лишь одно — быть осторожными. Трое воинов, ушедших на поиски хищника, вернулись ни с чем.

Дождь прекратился лишь поздним утром. Ветер постепенно разогнал тучи. Кое-где вновь засинело небо, солнечные лучи то прорывались сквозь обрывки облаков, ненадолго освещая мокрую, сверкающую тысячами капель рощу, то вновь гасли. Часть мужчин собралась на площади, чтобы еще раз исполнить Танец Медведя и задобрить его дух. Оттого что хищник мог находиться где-нибудь неподалеку, движения танцующих и их рычание щекотали нервы зрителям. У детей пропала охота играть. Юноши упражнялись в метании копья. Художник наблюдал за танцем, но не решался больше рисовать, боясь вызвать недовольство и без того мрачных и обеспокоенных индейцев.

Харка держался поближе к художнику. Около полудня, когда наконец потеплело и ветер высушил высокую траву, Желтая Борода отправился к табуну. Мертвого жеребенка уже убрали, но следы от большой лужи крови еще были заметны. Харка решил следующей ночью, спросив разрешения у дяди, привязать лучших отцовских лошадей перед вигвамом.

Дети, не зная, чем заняться, еще раз прочесывали рощу в поисках медвежьих следов в надежде обнаружить что-нибудь, что ускользнуло от внимания взрослых. Художник с интересом следил за тем, как они проверяли каждую травинку, каждый листик, каждое деревцо. Им удалось установить, с какой стороны медведь подошел к табуну и в какую сторону убежал, а у ручья, на прибрежном песке, они даже нашли его след. Но этим все и закончилось: в прерии следы оборвались. Ночной ливень все смыл.

Закончив безуспешные поиски, мальчики стояли с художником. Харка, пользуясь случаем, спросил его, нельзя ли ему сделать выстрел из мацавакена.

— Я бы не возражал, друг мой, но патроны уже на исходе. Надо подождать, пока я не встречусь с белыми людьми и не пополню свои запасы.

Харка огорчился, но не подал вида. Он огорчился не только потому, что ему не удалось выстрелить из ружья. Он вдруг с ужасом понял, что любой владелец мацавакена сначала должен заплатить за него слишком высокую цену, а потом еще и навсегда оказаться в зависимости от белых людей, потому что патроны можно достать только у них. Пули — не стрелы, их не вырежешь из дерева!

День близился к концу, солнце исчезло за гребнем Скалистых гор.

Из охотников, отправившихся вместе с Маттотаупой на поиски гризли, еще никто не вернулся. Когда вечерние сумерки погасли и наступила темнота, в стойбище прискакали разведчики, пытавшиеся выследить медведя. Они так и не нашли его. Это было странно. Похоже, они имели дело с хитрым и опытным хищником, который хорошо умел прятаться. К тому же медведи могли бегом преодолевать большие расстояния.

Табун в эту ночь пригнали от ручья на площадь, чтобы лошадей было легче охранять. Собаки тоже шныряли вокруг вигвамов, принюхиваясь, но ничего подозрительного не почуяли. Харка привязал Чалого и Пегого прямо перед отцовским вигвамом. Мужчины разделились на группы для ночного дозора. Юношам тоже позволено было нести караульную службу, но теперь уже только вместе с воинами.

Небо расчистилось, и ночь была ясная, звездная. Только на востоке еще темнели тучи.

Харка лег спать сразу после ужина и посоветовал Харпстенне и Черной Коже последовать его примеру. Нужно было успеть выспаться и быть готовыми к тому, что ночью опять что-нибудь произойдет. Засыпая, он слышал обрывки разговора Желтой Бороды и Чужой Раковины, сидевших у прикрытого очага, но мало что понял из долетавших до него отдельных слов.

Ночь прошла без происшествий.

Утром Оперенная Стрела созвал воинов на совет.

— Сыновья Большой Медведицы! Дакотские воины великого племени оглала! — сказал он. — Вчера вечером я долго думал о том, где может скрываться этот медведь и не причинит ли он еще какого-нибудь вреда нашим лошадям и вигвамам. Ночью же я видел долгий и отчетливый сон. В этом сне я сам был медведем. Я шел на юго-запад, туда, откуда доносился запах падали. Вы знаете, что после Великой Охоты мы оставили несколько туш старых бизонов на корм волкам и нашим собакам. Я был медведем и спешил туда, чтобы утолить голод. И я нашел трех убитых детенышей бизона. Волки, завидев меня, убежали. Мясо телят было нежным и вкусным. Никто не мешал мне. Насытившись, я снова отправился на север, чтобы напасть на табун Сыновей Большой Медведицы. Но на моем пути встал огромный воин с копьем и убил меня. Что означает для нас этот сон?

Воины, внимательно выслушав Оперенную Стрелу, стали по очереди высказывать свое мнение.

— Толковать сны может лишь наш шаман Хавандшита, — сказал Старый Ворон. — Подождем, пока он вернется.

— Нет, — возразил Чотанка Свирель, — это плохой совет. Духи послали нам этот сон, чтобы мы не сидели сложа руки, пока с нами нет Хавандшиты. Давайте вместе подумаем, что может означать этот сон!

— Возможно, медведь пошел к останкам убитых нами бизонов. Да, так, должно быть, и есть.

— Верно! — согласился с ним четвертый. — Он там, где его еще не искал ни один из наших воинов. Нас поразила слепота, но сон открыл нам глаза.

— Хау! Хау! — подали голоса и другие воины.

Оперенная Стрела вновь взял слово:

— Тогда я спрашиваю вас: кто из нас тот самый огромный воин, который поразит медведя, прежде чем тот вновь нападет на наш табун или разорвет кого-нибудь из наших детей во время игры?

Повисло долгое тягостное молчание.

— Маттотаупа далеко… — сказал наконец Старый Ворон, самый уважаемый из присутствовавших воинов.

— На юге можно наткнуться на пауни и на белых людей… — заметил Чотанка.

— Кто способен в одиночку справиться с медведем? — произнес третий. — Может, это был обманчивый сон?

Оперенная Стрела слушал их речи с недовольным лицом.

— Кто из нас может выйти на схватку с медведем, пока с нами нет Маттотаупы? — спросил он сердито. — Это может тот, кому духи послали этот сон! Я, брат Маттотаупы, пойду на юг, чтобы поразить чудовище! Хау! Я все сказал. Кто хочет отправиться со мной?

Мужчины смотрели в огонь, курили свои трубки, думали. Наконец два воина вызвались сопровождать Оперенную Стрелу: Старый Ворон и старший сын Старой Антилопы, которого обычно называли Сыном Антилопы. Остальные молча кивнули, одобрив их решение.

После этого состоялся прощальный завтрак, охотники собрали все необходимое, и Оперенная Стрела, вооруженный копьем, луком, палицей и длинным обоюдоострым ножом, пустился со своими помощниками в путь.

Мальчики проводили их немного и вернулись в стойбище. Всех мучила тревога. Верно ли был истолкован сон? Вернутся ли охотники живыми?

Привязав своего мустанга перед вигвамом, Харка увидел на площади художника. Тот рисовал вигвам вождя. Его мацавакен лежал внутри. Харка потрогал приклад, потом, убедившись, что ружье не заряжено, прицелился. Если бы это оружие принадлежало ему, он непременно отправился бы вместе с воинами на медвежью охоту. Ценность любого оружия всегда зависит от того, в чьих руках оно находится!

Он вышел из вигвама и собрал Молодых Собак, чтобы оказать добровольную помощь разведчикам, которые, стоя на подступах к стойбищу, всматривались в даль, не возвращается ли Маттотаупа.

Около полудня мальчики заметили двух всадников, приближавшихся с севера. Но это был не Маттотаупа с воинами, а Хавандшита! Его сопровождал Четан, который вел третью, свободную лошадь.

Харка смотрел на всадников со смешанными чувствами. Он всем сердцем радовался возвращению Четана. А вот без Хавандшиты он прекрасно мог бы обойтись еще недельку-другую. Он совсем не скучал по нему. Но тот вернулся. Интересно, что он скажет по поводу чужого белого человека в стойбище, его картин и медвежьей охоты, на которую отправились в разные стороны оба вождя?

Когда Хавандшита и Четан прибыли в стойбище, первыми к ним подошли Унчида, Шешока и Уинона, чтобы установить Священный Вигвам. Пять женщин из вигвама Чужой Раковины смотрели на них со стороны. Они охотно помогли бы, но право устанавливать Священный Вигвам имела лишь старая Унчида, умевшая врачевать раны.

Четан с помощью Харки позаботился о лошадях, потом выкупался, растерся жиром и пообещал своему любознательному другу прийти вечером в его вигвам и все рассказать ему. Все, что ему дозволено было рассказать!

Как только Священный Вигвам был установлен, туда вызвали Чужую Раковину. Видимо, Хавандшита хотел именно от него узнать обо всем, что происходило в стойбище в последние дни.

Услышав новости и подкрепившись, шаман не спеша обошел стойбище, походил среди вигвамов, посмотрел на табун, прогулялся по роще, окинул взором прерию, а затем отправился в вигвам Чужой Раковины и — как сообщил Харке Черная Кожа — велел показать ему изрешеченное изображение медведя. Наконец шаман в сопровождении Чужой Раковины явился в вигвам вождя. Харке нетрудно было догадаться, что ему было нужно: Хавандшита хотел увидеть бледнолицего шамана. Харке очень хотелось присутствовать при их встрече, но, не имея такой возможности, он решил позже расспросить обо всем Унчиду.

Под вечер старик вернулся в Священный Вигвам, приказав мужчинам развести большие костры и снова начать Танец Медведя, потому что дух медведя разгневан. И вскоре стойбище вновь огласили топот множества ног и рычание одетых в медвежьи шкуры воинов, а вигвамы и роща озарились отблесками костров.

Харка некоторое время смотрел на танцующих, потом пошел в свой вигвам, где у очага сидели Четан и Далеко Летающая Птица.

Сначала он сообщил старшему другу все, что художник рассказал о договоре верховных вождей дакота с Великим Отцом белых людей в Вашингтоне, — и спросил его, узнал ли он об этом что-нибудь новое?

Четан усердно закивал головой. О таком договоре Хавандшита говорил с великими дакотскими шаманами, а также с могучим шаманом и вождем дакота Татанкой-Йотанкой. Поскольку положение в южных районах земли дакота, где поставили свои вигвамы Сыновья Большой Медведицы, становилось все более опасным и непонятным, Татанка-Йотанка даже обещал приехать в их стойбище, чтобы все увидеть своими глазами.

Предстоящий визит такого важного гостя приятно волновал юношей.

— А что Татанка-Йотанка думает о тайнах белых людей? — спросил Харка. — Как нам быть? Держаться от них подальше или попытаться проникнуть в их тайны, чтобы самим воспользоваться ими?

— Мы должны раздобыть мацавакены. Но о священных золотых камнях надо молчать.

— Хорошо!

Харку очень обрадовало это сообщение. С одной стороны, он убедился в правоте отца, выбросившего золотой камень в реку, с другой — его желание иметь мацавакен оказалось оправданным. Татанка-Йотанка, несомненно, был великим и мудрым шаманом. Теперь неразрешенной оставалась лишь одна загадка: как индейцам добыть мацавакены, если они должны хранить тайну своего золота и, значит, не могут использовать его для обмена? Столько шкур, сколько требовали белые люди за один мацавакен, не было ни у одного краснокожего. Шкуры нужны были им самим — на вигвамы, на одежду, на одеяла. Несколько шкур, пожалуй, можно скопить, но так много?.. Для этого пришлось бы истребить целые стада бизонов. А что потом? Вопросам не было конца. Не успевал он ответить на один, как перед ним вставал следующий.

С площади доносились «медвежье» рычание и топот, ни на минуту не дававшие забыть о том, что вожди уехали на охоту и что, по мнению Хавандшиты, дух медведя гневается на Сыновей Большой Медведицы. Хотя жизнь в вигвамах, казалось, шла своим чередом, тревога в душах их обитателей росла и передавалась от одного к другому, как заразная болезнь.

На следующий день, около полудня, плавное течение жизни дакота было внезапно нарушено. В стойбище прискакал на взмыленном коне Старый Ворон, сопровождавший брата Маттотаупы. Все сбежались на площадь, услышав его крики и топот копыт. Лицо всадника не предвещало ничего хорошего.

— Оперенная Стрела погиб! — крикнул он. — Его разорвал на куски медведь! Горе! Горе!

Потрясенные известием, Сыновья Большой Медведицы несколько мгновений молчали, словно потеряв дар речи. Первым опомнился Чужая Раковина.

— Как это случилось? — спросил он, выйдя вперед. — Говори!

Старый Ворон окинул взором толпу:

— Где Хавандшита?

— В Священном Вигваме, — ответил Чужая Раковина.

— Сначала я хочу говорить с ним!

Четан отправился в Священный Вигвам, чтобы сообщить об этом Хавандшите. Вернувшись через несколько минут, он сказал:

— Шаман не желает ни с кем говорить. Дух медведя разгневан, сказал он.

Люди испугались и растерялись еще больше.

— Где Сын Антилопы? — спросил наконец Чужая Раковина.

— Он собрал останки Оперенной Стрелы в одеяло и везет их следом за мной.

— Поскачем ему навстречу!

— Хау! Поскачем ему навстречу!

Мужчины, юноши и мальчики бросились к лошадям и через несколько минут уже неслись по прерии, вытянувшись в одну длинную цепь, вслед за Старым Вороном, пересевшим на свежего мустанга. Вскоре впереди показался молодой воин Сын Антилопы. Всадники встретили его громкими криками скорби и гнева в отношении ненасытного чудовища. Они образовали круг, и Сын Антилопы поведал им о случившемся:

— Слушайте, Сыновья Большой Медведицы, воины великого племени оглала! Брат Маттотаупы, Оперенная Стрела, погиб! Это произошло так: мы скакали на юг, по земле, в которой мы нашли большое стадо бизонов. Вы знаете: мы оставили там туши старых бизонов, как оставили и детенышей. Хищникам досталась богатая добыча. Наконец мы обнаружили медвежьи следы, следы огромных лап. Да, это, наверное, был тот самый серый гризли! Мы с нетерпением ждали встречи с ним. Следы были свежие — не прошло и половины дня, как он там побывал. Но до вечера мы его так и не нашли. Мы остановились на ночлег на холме и разожгли большой костер. Он отпугивал хищников, а пауни мы могли не опасаться, потому что не увидели ни одного их следа и ни разу не почувствовали запаха дыма из их вигвамов. Мы решили дежурить по очереди. В полночь настал черед Оперенной Стрелы. Мы со Старым Вороном крепко спали и проснулись от душераздирающего крика и испуганного храпа лошадей. Старый Ворон остался при мустангах, а я с копьем в руке спустился в низинку, откуда донесся крик. Я издал громкий клич и увидел убегающего медведя. Я метнул в него копье, но промахнулся. Я выпустил в него мои стрелы, но попал лишь в заднюю ногу. Медведь ушел. А я увидел Оперенную Стрелу. Он лежал на траве, разорванный на куски. Видимо, он заметил медведя и решил добыть себе славу, сразившись с ним один на один, как видел во сне. Но ему не суждено было убить медведя. Медведь убил его самого!

Последние его слова утонули в скорбных воплях. Потом все направили лошадей к родным вигвамам.

И снова в стойбище Сыновей Большой Медведицы всю ночь звучали траурные песни. Но Хавандшита не выходил из своего вигвама.

Воины поднялись на вершину песчаного холма, откуда открывался хороший обзор. Они принесли с собой сигнальные барабаны и стали бить в них, призывая Маттотаупу.

Через день тот наконец возвратился.

Харка, Харпстенна и Черная Кожа, которые с утра до вечера следили за горизонтом, обнаружили охотников одновременно с воинами. Вскочив на коней, они поскакали им навстречу: Харка — на своем Чалом впереди, за ним Харпстенна — на Пегом и последним — Черная Кожа.

— Хи-йе-хе! Хи-йе-хе! — криками приветствовали мальчики вождя и его спутников.

Маттотаупа был цел и невредим. Он гордо, с сияющей улыбкой восседал на своем мустанге, через круп которого были переброшены две бурые медвежьи шкуры и три горностая. Это была неплохая добыча, хотя серого медведя ему найти не удалось. Его спутники тоже вернулись не с пустыми руками. Длинному Копью посчастливилось подстрелить орла, перья которого он хотел подарить Маттотаупе в знак благодарности за его гостеприимство.

Весть о возвращении вождя мигом облетела стойбище; все поспешили на площадь, чтобы поприветствовать Маттотаупу. Один лишь Хавандшита по-прежнему не покидал Священного Вигвама.

Маттотаупа уже увидел на одном из пологих холмов южнее стойбища завернутого в шкуры мертвеца, висевшего на шестах. Первых, кто вышел ему навстречу, он спросил, чье это тело. Ему ответили, что серый медведь, которого он так и не нашел, убил его брата.

Воцарившееся после этого молчание длилось почти минуту. Радость на лице вождя погасла, ее сменила глубокая скорбь. Медленно, шагом подъехал он к холму, поднялся на него и остановился. Бледное небо повисло над прерией, тугой ветер развевал волосы людей и гривы мустангов. Лучи заходящего солнца протянулись через всю прерию до самого горизонта. Словно властитель на троне, сидел великий охотник на своем коне, озирая с холма бескрайние просторы.

— Брат! — торжественно произнес он наконец. — Тебя убил серый медведь. Но моя рука отомстит за тебя! Вот эта рука и этот нож, — Маттотаупа поднял вверх длинный острый нож, — поразят серого хищника в самое сердце. Ты будешь отомщен, мой брат! Никто из Сыновей Большой Медведицы не должен подвергать себя опасности, никто, кроме воина из вигвама Маттотаупы! Хау! Я все сказал.

После этих слов, прозвучавших как клятва, воины долго молчали, затем медленно, шагом вернулись вслед за вождем в стойбище.

Маттотаупа, сопровождаемый Длинным Копьем, направился в свой вигвам.

Пока женщины готовили пищу, мужчины курили трубки и сигары. Разговор не клеился. Хозяин и гости обменивались лишь редкими фразами о том, что произошло.

Когда настало время сна, Маттотаупа подозвал к себе Харку.

— Харка Ночное Око Твердый Камень, Убивший Волка! Слушай меня! Ты не обязан исполнять мою волю. Обдумай то, что я скажу тебе, и сам решай, как тебе быть. На рассвете я отправлюсь на поиски медведя, разорвавшего моего брата. Я хочу убить его своей рукой! Вот этим ножом! Никто не должен помогать мне в этом, кроме живущих в моем вигваме. И я спрашиваю тебя, хотя тебе минуло всего двенадцать зим: ты хочешь пойти со мной?

Вождь вопросительно смотрел на сына, словно позабыв о Шонке, сидевшем с Харпстенной в глубине вигвама.

— Я пойду с тобой, отец, — не раздумывая, твердо ответил Харка.

— Ты не боишься лап медведя?

— Нет, отец. С тобой я ничего не боюсь.

— Ты не боишься духа медведя?

— Нет, отец, — так же уверенно ответил Харка, хотя и побледнел.

— Ты пойдешь завтра со мной, Харка Твердый Камень.

— Я пойду с тобой.

Харка отправился к своему ложу у входа в вигвам, лег и сразу крепко уснул. Все стало так ясно и просто, с тех пор как вернулся отец. Он вернулся с богатой добычей, он победит медведя и отомстит за брата. А ему, Харке, выпала честь помогать ему в этом. Все было хорошо. Хау!

Когда настало утро и солнце вновь оживило все краски природы, для Сыновей Большой Медведицы начался новый день. Никто не мог отказать себе в удовольствии проводить Маттотаупу и его сына Харку до опушки рощи или до самых дальних подступов к стойбищу, где уже открывались безграничные просторы прерии.

Юноши и мальчики провожали охотников громкими криками и пожеланиями удачи.

На Маттотаупе были только кожаные штаны и мокасины. Обнаженное тело его было натерто жиром, лицо разрисовано красной краской — цветом крови, жизни и борьбы. Он не взял с собой ни копья, ни лука — только нож. Харка, вооруженный ножом и боевой дубинкой, следовал за отцом на своем Чалом.

Выехав в прерию, они перешли на легкий галоп. Приятно было скакать солнечным утром, чувствуя упругое дыхание ветра и глядя вперед, на зеленые просторы, расстилающиеся до самых гор.

Они направлялись на юг. После полудня они достигли холма, на котором Оперенная Стрела и оба воина устроили привал в ту роковую ночь и где видны еще были следы недавнего костра. Маттотаупа и Харка спешились и, стреножив лошадей, немного подкрепились. Затем осторожно спустились с холма и отыскали место, на котором погиб Оперенная Стрела.

Когда они вновь поднялись на холм, Маттотаупа внимательно присмотрелся к лошадям. Они были совершенно спокойны. Поблизости не было даже волков. Вой серых хищников, которым те приветствовали наступающую ночь, едва доносился откуда-то издалека.

Взошла луна и осветила прерию. Бесцветно-призрачные очертания стали более отчетливыми.

— Будь пока здесь, — сказал Маттотаупа Харке. — Но не спи. Я объеду окрестности. Луна светит так ярко, что, может быть, мне удастся обнаружить какие-нибудь следы. Если тебе будет грозить опасность — скачи прочь!

— Можно мне поехать с тобой, отец?

— Езжай, если не боишься устать.

— Я не устану.

— Хорошо.

Они поехали дальше. Вдруг Маттотаупа издал возглас удивления и остановился:

— Харка! Смотри! Что ты видишь?

— Следы медведя, отец!

— Да, это следы медведя. Старые или свежие?

— Свежие, отец. Он был здесь всего несколько часов назад.

— Верно. И в какую сторону он пошел?

— Туда, откуда мы приехали.

— Да. Что мы должны делать?

— Идти по следу, отец.

— Хау! Назад!

Маттотаупа шагом поехал в обратную сторону, свесившись с коня и не отрывая глаз от земли. Следы сначала были очень отчетливыми, но потом пошла песчаная, поросшая жесткой редкой травой почва, и распознавать следы стало труднее. Маттотаупа и Харка спешились. Иногда им долго не удавалось найти следующий отпечаток. Очень медленно продвигались они вперед. Однако направление следов оставалось неизменным: медведь шел прямо к Конскому ручью, туда, где стояли их вигвамы.

Маттотаупа и Харка почти не размыкали уст. Но обоим не давал покоя один и тот же вопрос: зачем медведь решил вернуться к стойбищу? Чтобы задрать еще одного жеребенка? Как-то встретят его дозорные?

Глубокой ночью Маттотаупа сделал привал и велел Харке поспать. Сам он, как и любой другой воин дакота, легко мог сутками обходиться без сна и пищи.

Солнце близилось к зениту, когда Маттотаупа и Харка, идя по следу, вернулись к стойбищу. Чужая Раковина, Длинное Копье и Четан уже ждали их за рощей.

С площади доносились глухой бой барабанов и громкое рычание танцующих Танец Медведя.

Маттотаупа поприветствовал обоих воинов, вышедших им навстречу.

— Ну вот вы и вернулись, — сказал Четан Харке. — Мы видим, что вы обнаружили след медведя и пришли по нему назад в стойбище. Но медведь оказался проворнее вас!

— Четан, где он? Что у вас произошло?

— Много всего, Харка. У нас гости. Пришел Татанка-Йотанка. Он сидит в Священном Вигваме, у Хавандшиты. А еще пришел белый человек. Он тоже шаман. И кажется, он владеет мацавакеном лучше, чем Желтая Борода. Но вы все это увидите собственными глазами. Что до медведя, то вам можно было не ездить так далеко. Он задрал еще одного жеребенка и спокойно утащил его, потому что никто не решился напасть на это серое чудовище.

— Четан! Куда он потащил жеребенка? Он не мог с ним уйти далеко.

— Ты всегда все знаешь. Но он ушел далеко. На северо-запад. Сидит себе у маленькой речушки, впадающей в Конский ручей и в ус не дует.

— Медведь, который убил жеребенка и утащил его с собой, должен оставлять отчетливые следы!

— Еще какие отчетливые! Даже ребенок может найти его по этим следам.

— Мы найдем его и убьем!

То же самое сказал Маттотаупа, выслушав Длинное Копье и Чужую Раковину.

Харка только теперь обратил внимание на то, что их никто не встретил, кроме этих двух воинов. Многие были заняты Танцем Медведя, другие забыли обо всем на свете из-за присутствия Татанки-Йотанки. Но может, это не единственная причина? Может, Хавандшита успел настроить людей против вождя? Тогда им тем более необходимо как можно скорее расправиться с серым медведем!

Маттотаупа и Харка пошли по следу хищника. Ни о чем другом они уже не могли и думать.

След и в самом деле вел на северо-запад, как сказал Четан, к маленькой речушке, берега которой заросли ивняком и мелкими деревцами. Лошади вскоре забеспокоились. Охотникам пришлось спешиться и стреножить мустангов.

Маттотаупа притянул к себе Харку:

— Ну-ка, покажи свою зоркость! Видишь, вон там — куст, рядом с деревцом, которое чуть выше остальных. Там, в траве, проглядывает кусок шкуры жеребенка. Ты видишь?

— Нет, отец… Да! Да! Я вижу его!

— Туда ведут медвежьи следы. Но там они и кончаются.

— Да, отец.

— Значит, он сидит там, в кустах, и пожирает остатки своей добычи.

— Хау.

— Харка Ночное Око Твердый Камень, Убивший Волка! Слушай, что тебе нужно сделать. Такое обычно поручают воину. Ты должен выманить медведя из кустов, разъярить его, чтобы он позабыл обо всем на свете, кроме тебя, решив напасть на тебя. В тот же миг я прыгну на него и всажу ему в сердце нож!

— Хорошо, отец.

Харка произнес эти два слова спокойно, хотя его при этом бросило в жар.

— Иди к тому маленькому холму. Там увидишь развороченный дерн и камни, торчащие из земли. Набери этих камней, чтобы бросать их в медведя.

— Хорошо.

Харка поспешил к указанному месту и набрал камней из песчаной земли. Когда он вернулся к отцу, лошади были уже сильно встревожены. Кусты у ручья шевельнулись, остатки жеребенка исчезли. Харке показалось, будто он слышит чавканье и скрип страшных зубов хищника.

Маттотаупа спрятался в траве поодаль от лошадей.

— Вот сюда, на это место, где я сейчас лежу, ты вернешься, как только медведь выйдет из кустов, — сказал он сыну. — Попробуй раздразнить его так, чтобы он встал на задние лапы. Тогда мне легче будет попасть ему ножом в сердце.

— Хорошо, отец.

Харка глубоко вздохнул и отправился выполнять опасное поручение.

Выпрямившись во весь рост, он пошел по высокой траве к логову медведя и, подойдя на нужное расстояние, бросил в кусты первый камень.

Это не произвело никакого действия.

Из кустов по-прежнему доносились чавканье и хруст костей.

Харка бросил второй камень и сразу же третий. Чавканье и хруст смолкли. Ветви раздвинулись, и показались острая медвежья морда и лапа, державшая в когтях ногу жеребенка.

Четвертым камнем Харка прицелился прямо в морду зверя, но попал, по-видимому, в лоб. Медведь издал страшный, леденящий душу рев.

Харка бросил последний камень. Это мало что изменило. Медведь лишь чуть-чуть подался вперед и застыл на месте.

Из-за невозмутимости зверя положение Харки стало еще опасней: теперь, побеспокоив зверя, он не решался еще раз сбегать за камнями. Проворный гризли мог отрезать его от отца. Но и сдаваться Харка тоже не хотел. Он закричал на медведя.

Это тоже не произвело на зверя особого впечатления. Он ответил лишь коротким сердитым рыком. Харка решил во что бы то ни стало добиться своего. Он подскочил к самому берегу.

Сейчас он отчетливо видел в кустах всю громаду серого чудовища, сидевшего на кровавых останках жеребенка. Медведь, не сводя маленьких глаз с непрошеного гостя и тихо рыча, медленно двинулся вперед, готовясь к нападению.

Харка выхватил нож и, прицелившись, метнул его в зверя.

Рычание смолкло. На мгновение воцарилась зловещая тишина. Затем медведь вышел из кустов. Его пасть и лапы были испачканы кровью жертвы. Он потряс головой, стряхнул торчавший в коже нож, как надоедливую муху, и с неожиданной быстротой устремился к Харке. Тот со всех ног, петляя, как заяц, помчался туда, где должен был находиться отец.

Медведь был уже совсем близко!

Харка внезапно остановился и повернулся к нему. Сердце его бешено колотилось. Медведь от неожиданности опешил. Харка испустил пронзительный боевой клич. Он знал, что отец все еще слишком далеко от него.

Вдруг что-то пролетело мимо и воткнулось в землю.

Нож отца!

Он не попал в медведя.

Появление второго врага еще больше разъярило зверя, и он грозно встал на дыбы. Харка, рост которого, несмотря на его возраст, уже составлял метр шестьдесят восемь, казался букашкой по сравнению с серым исполином. Но у него хватило самообладания прибегнуть к последнему средству, имевшемуся в его распоряжении, — к дубинке. Он успел нанести ею ощутимый удар по лапе исполина. Этой крохотной заминки оказалось достаточно, чтобы Маттотаупа преодолел расстояние, отделявшее его от медведя. Прыгнув зверю на спину, он сдавил ему шею руками.

Медведь, все внимание и ярость которого были направлены на Харку, от этого еще больше растерялся и беспорядочно махал лапами, не причиняя никакого вреда нападавшему. К тому же одна из них после удара дубинкой еще плохо слушалась его. Нечеловеческими усилиями, борясь за жизнь сына и за собственную жизнь, Маттотаупа душил медведя. Мускулы его напряглись, на висках, залитых потом, вздулись синие жилы. Хищник, широко раскрыв страшную пасть, обнажив смертоносные клыки и высунув язык, пытался стряхнуть с себя врага.

— Отец! — крикнул Харка и, взмахнув дубинкой, нанес зверю еще один удар. На этот раз по задней лапе.

Силы медведя казались неистощимыми, хотя он уже хрипел. Глаза Маттотаупы были широко раскрыты, он тяжело дышал.

Харка заметил в траве рукоятку отцовского ножа. Он одним прыжком очутился рядом с ним и схватил его. Тем временем медведь, задыхаясь, боком повалился на землю, увлекая вместе с собой вождя, силы которого были уже на исходе.

Харка хотел подсунуть отцу нож, но тот пока не видел его. Наконец Маттотаупе удалось вывернуться из-под медведя и схватить нож.

Медведь дергался и размахивал здоровой лапой. Маттотаупа изловчился, поднырнул под лапу и вонзил ему нож в сердце.

Голова медведя откинулась назад, лапы обмякли. Зверь перевернулся на другой бок и замер.

Прерия огласилась победными воплями вождя и его сына.

Отдышавшись, они принялись рассматривать медведя. Это был необыкновенно крупный и сильный зверь среднего возраста. Харка с благоговейным страхом смотрел на огромную серую тушу, на страшные зубы и лапы, которые могли разорвать его на куски.

— Ты победил его, отец! — произнес сказал Харка с гордостью и восхищением. — Ты задушил медведя! Такого еще не бывало!

— Мы вместе победили его, Харка.

Харка все еще ходил вокруг зверя. Он уже много слышал о сером медведе, но видел его в первый раз. И убил его отец! Как будут радоваться Сыновья Большой Медведицы! Оперенная Стрела был отомщен.

— Эта шкура украсит наш вигвам, — сказал Маттотаупа.

— А из когтей ты сделаешь себе ожерелье, отец! И оно будет еще лучше, чем ожерелье Длинного Копья.

— Да, ожерелье. И мясом его мы тоже полакомимся, Харка. Мы будем есть медвежьи лапы! Ты же знаешь, я уже привез медвежьи лапы. Мы на славу угостим гостей!

Харка рассмеялся:

— Да, отец, медвежьи лапы всем придутся по вкусу. Может, нам сразу снять с него шкуру?

Маттотаупа посмотрел на солнце:

— Да, надо поторопиться. Снимем шкуру и возьмем ее вместе с лапами с собой. А остальное принесут женщины.

Они принялись за работу. Харка со знанием дела помогал отцу. Снимать шкуру с гризли ему еще не приходилось, зато с мелким зверьем он давно уже легко управлялся.

— Что скажут Татанка-Йотанка и Хавандшита, отец? Ведь дух медведя нас не покарал.

— Он не покарал нас. И мы будем танцевать, чтобы задобрить его.

— В стойбище пришел еще один белый человек. Четан сказал, что он хорошо стреляет.

— Это мы скоро увидим.

— Теперь Желтая Борода может нарисовать тебя?

— Да, теперь он может меня нарисовать. Хау!

Наконец шкура была снята. Маттотаупа перебросил ее через спину своего дрожащего мустанга, и они легким галопом поскакали по залитой золотым закатным светом прерии к родным вигвамам.