Шаман Хавандшита запретил Сыновьям Большой Медведицы искать его. Даже если от него много месяцев не будет никаких вестей, они не должны беспокоиться о его участи и пытаться ускорить его возвращение, сказал он. Никто не отваживался нарушить его запрет. Дозорные не решались даже смотреть в ту сторону, откуда он мог появиться.

Никто особенно и не беспокоился о нем. Кто бы что ни говорил, у них теперь было мясо антилоп и бизонов, а враги наконец оставили их в покое. По донесениям разведчиков, пауни свернули свой большой военный лагерь, и отдельные группы воинов вернулись в свои стойбища.

У обитателей вигвамов на берегу Конского ручья и без войны и охоты хватало дел с рассвета и до заката. Женщины разделывали туши, резали мясо, раскладывали его по большим кожаным мешкам и закапывали в землю, чтобы оно не испортилось. Часть мяса они нарезали полосками и сушили на веревках из бизоньих кишок. Свежие шкуры они натягивали и соскребали с них остатки мяса, готовя их к выделке.

Воины обновляли свои тетивы, заменяя их новыми бизоньими жилами. Старики и мальчики делали из костей наконечники для стрел и копий, а из рогов — ложки. Унчида, Шешока, Уинона, Харка и Харпстенна тоже занимались перед вигвамом подобными работами, слушая пение и глядя на танцы молодых воинов на площадке перед вигвамом Большого Совета.

Тучи пыли и песка, поднятые бизонами и охотниками, давно рассеялись. Зеленые рощицы постепенно оправились от опустошительного набега бизонов. Надломленные деревца вновь расправили ветви и кроны, кусты выпрямились, а на лугу зазеленели новые травы и распустились новые цветы. Жизнь продолжалась. Вечерами по стойбищу распространялся аппетитный запах жареного бизоньего мяса и сытной похлебки. Люди ели досыта и уже не были такими изможденными, как прежде. Излишняя полнота индейцам не грозила, потому что весной бизонье мясо было нежирным. К тому же мужчины принимали пищу лишь раз в день, а женщины и дети дважды, и это умеренное питание позволяло дакота быть сильными, хорошо сложенными, стройными и ловкими, но не давало разжиреть.

Когда основные работы и хлопоты, связанные с Большой Охотой, были позади, мальчики смогли вернуться к своим привычным занятиям: играм, упражнениям для развития силы, ловкости и меткости и охоте на мелкую дичь. Они бегали наперегонки, устраивали скачки, стреляли из лука, метали ножи, учились орудовать боевой дубинкой. Они играли в разведчиков, учились незаметно подкрадываться к «врагу» — то есть друг к другу — и нападать на него. Вечерами они слушали увлекательные и поучительные охотничьи и воинские рассказы отцов и старших братьев. Старики рассказывали им древние легенды об их родоначальнице — Большой Медведице, чей сын был человеком. А однажды вечером в темном вигваме, когда огонь в очаге погас, Унчида сказала детям, что Большая Медведица до сих пор живет где-то и что для воинов их племени она священна и ее нельзя убивать.

Харка и Молодые Собаки устраивали себе вечерами испытания мужества и самообладания, необходимого для каждого воина. Они садились вокруг очага в вигваме Маттотаупы, и каждый, взяв из огня уголек, клал его себе на руку и старался просидеть так с неподвижным лицом как можно дольше, даже не скривившись от боли. Харка держался дольше всех.

— Шонка так не может, — сказал вдруг однажды кто-то из мальчиков.

Шонка! Опять это имя. Харка лишь равнодушно усмехнулся, глядя, как уголек насквозь прожигает кожу. Это было его двенадцатое лето.

В один из таких безмятежных солнечных дней Маттотаупа утром увидел обоих своих сыновей у табуна. Вчера Харка проиграл в скачках. Он на своем любимом Пегом пришел вторым. И дело не в том, что он замешкался на старте или плохо управлял лошадью. Просто лошадь победителя была лучше — моложе и быстрее. На ней скакал один из Молодых Собак, сын Чотанки, уважаемого воина. Ей был всего лишь год с небольшим, а пегому мустангу Харки — десять. Он скакал спокойно, уверенно и быстро. Но это был уже не лучший скакун. Харка, наморщив лоб, придирчиво разглядывал лошадей, принадлежавших вигваму вождя. Маттотаупа некоторое время молча наблюдал за детьми, потом подошел к ним.

— Харпстенна, — обратился он к младшему сыну, — какую лошадь из нашего табуна ты выбрал бы для себя?

Харпстенна смущенно улыбнулся и посмотрел на отца, пытаясь понять, что тот хотел этим сказать. Он привык к тому, что отец обычно сначала обращается к Харке и внимательно прислушивается к его мнению. Ведь Харка — самый храбрый и ловкий мальчик рода. Он же, Харпстенна, всегда был у отца на втором месте, особенно после его болезни. Поэтому вопрос Маттотаупы удивил его, и он не знал, что ответить.

— Я имею в виду именно то, о чем ты подумал, — подбодрил его Маттотаупа.

Харпстенна все еще медлил.

— Сказать правду, отец? — произнес он наконец тихо.

— Дакота всегда говорит правду, ты ведь знаешь это, сын мой.

— Я скажу правду: изо всех лошадей я бы выбрал пегого мустанга моего брата Харки, Убившего Волка.

— Несмотря на то что он вчера пришел вторым?

— Именно поэтому, — уверенно ответил Харпстенна.

— Может, ты объяснишь мне это?

— Да, отец, я объясню. Пегий — хороший и опытный мустанг. Я его очень люблю.

Харпстенна подошел к Пегому и погладил его по морде. Мустанг, к удивлению Маттотаупы и Харки, наклонил голову, словно отвечая на его чувство.

— Харка — хороший наездник, — продолжал Харпстенна уже более уверенно, — но Пегий стал старым. А теперь он очень переживает из-за того, что вчера проиграл скачки. Харка ударил его хлыстом, хотя знал, что он бежит изо всех сил. Он вернулся в табун таким грустным!

Харка опустил глаза. Ему стало стыдно. Он понимал, что честолюбие заглушило в нем голос разума.

— Я долго утешал Пегого, и теперь он меня тоже любит, — продолжал Харпстенна. — Я хотел бы быть его хозяином. Зачем Харке мустанг, который уже не может побеждать?

Харка почувствовал, как кровь приливает к его щекам. Слова Харпстенны прозвучали так, словно он хотел сказать: «Зачем Харке брат, который уступает другим в силе и ловкости?»

— Нет! — сказал Харка, Убивший Волка, не дожидаясь, когда спросят его мнения. — Я не хочу, чтобы Харпстенна взял этого мустанга только потому, что он меня уже не устраивает. Отец, вели ему взять другую лошадь.

— Я дал слово, — ответил Маттотаупа. — Решать будет Харпстенна.

Харка отвернулся, стараясь побороть волнение.

— Я хочу Пегого, — повторил Харпстенна.

— Он твой.

Узкое лицо Харпстенны просияло. Он погладил шею Пегого.

— Теперь твоя очередь, Харка, — сказал Маттотаупа. — Ты должен выбрать нового коня. Какого ты хочешь?

— У меня было три лошади, отец. Теперь их осталось две. Этого достаточно, — ответил Харка и сжал губы, чтобы не произнести того, чего он говорить не хотел.

— Харка, с теми двумя мустангами, которые у тебя остались, тебе не выиграть следующие скачки. Ты придешь третьим или даже четвертым.

— Возможно. Впредь я буду владеть собой, даже потерпев поражение.

Харке было невыразимо тяжело произносить эти слова в присутствии Харпстенны. Он произнес их, но они прозвучали жестко.

Отец задумчиво смотрел на него.

— У тебя опять будет три лошади, — сказал он наконец. — Я так хочу.

— Тогда выбери третью лошадь сам, отец.

— Хорошо. Идемте!

Мальчики вместе с отцом пошли сквозь табун. Маттотаупа остановился перед чалым мустангом, на котором Харка скакал сквозь бегущее стадо бизонов.

— Харка, Убивший Волка, Поражающий Стрелами Бизонов! Вот твоя третья лошадь!

— Отец!..

— Что?

— Это же один из твоих самых любимых мустангов! Как ты можешь отдать мне его?

— Ты мой сын. Возьми его.

Харка подошел к мустангу и положил руку ему на спину.

— Пройдет еще немного времени, Харка, и ты сможешь отправиться вместе с нами на бизонью охоту.

— Да, отец.

Несмотря на эти лестные слова, Харка говорил все еще скованно, словно преодолевая какое-то внутреннее сопротивление. Но отец как будто не замечал этого.

— Займитесь сегодня своими новыми лошадьми. Вам нужно поскорее объездить их, — сказал он и ушел.

Мальчики послушно освободили своих мустангов от пут и поскакали в прерию.

Они поскакали в разные стороны.

Ночью, когда все погрузились в глубокий сон, Харка бесшумно, как пленник, задумавший побег, выполз из вигвама. Мустанг отца тихо шевельнулся на привязи; две собаки проснулись, но не залаяли. Харка босиком прошел через стойбище к ручью и вдоль берега направился к табуну. Лошадей сегодня охранял Четан. Но Харка не пошел к другу. Он отыскал своего старого Пегого, освободил его от пут, вскочил ему на спину и тихо, сначала шагом, потом легким галопом поехал в прерию.

В низинке, где его уже не могли видеть разведчики, он спешился, велел Пегому лечь и, опустившись рядом с ним на траву, зашептал ему в ухо, тихо, ласково — так ласково, как еще никогда ни с кем не говорил:

— Пегий, мой старый друг! Вот мы и расстаемся. Помнишь, как я был маленьким и мой друг Четан посадил меня, четырехлетнего, тебе на спину? Ты тогда был еще молодым и горячим. Ты четырнадцать раз сбрасывал меня в траву, пока я не научился крепко держаться верхом. Ты лягался так, что я по ночам не знал, как лечь, чтобы не застонать от боли. Но я поклялся, что ты станешь моим скакуном, и ты стал им. Мы скакали с тобой по прерии и по лесу, переправлялись через реки, карабкались на крутые склоны. Ты был настоящий воин, ты храбро отбивался от койотов. Я люблю тебя, Пегий. Но ты сердишься на меня за то, что я был с тобой несправедлив, обидев тебя за твою старость, и вот я потерял тебя. Теперь ты любишь Харпстенну.

Харка прижался лицом к шее мустанга, глаза его наполнились слезами. Но об этом никто не должен был знать. Мальчик вскочил на ноги, Пегий тоже поднялся, и Харка поскакал обратно в стойбище. Четан все еще нес караульную службу. Он будет молчать о том, что видел. Он и сейчас не смотрел в сторону Харки.

Мальчик прокрался в свой вигвам и завернулся в шкуру. Ему показалось, будто Маттотаупа пошевелился на своем ложе, но он не был уверен в этом.

Утром все узнали, что у Харки и Харпстенны новые лошади. Молодые Собаки приняли это известие с радостью и закричали, что надо еще раз устроить скачки. Харка не решился возражать: его товарищи могли подумать, что он боится снова проиграть. Поэтому он согласился. Харпстенне тоже предстояло участвовать в состязании. Соперник Харки, сын Чотанки, отказался от участия в скачках, сославшись на то, что его мустанг повредил ногу. Это было похоже на правду. Четан видел, как мустанг хромал.

Харке это было не по душе. Он попытался убедить Молодых Собак перенести скачки на несколько дней, пока не заживет нога у мустанга его соперника, но они не соглашались. Им не терпелось увидеть Харку на мустанге, который перепрыгнул утыканного стрелами бизона! Харку, Поражающего Стрелами Бизонов! И ему в конце концов пришлось согласиться.

Юные всадники собрались на берегу ручья, откуда начинался забег. Целью был небольшой холм, где уже ждали Четан и его товарищи из отряда Красных Перьев, которые должны были определить победителя.

По сигналу — крику Четана — мальчики пустили своих лошадей в галоп. Сам Маттотаупа наблюдал за состязаниями, стоя на краю рощи, и радовался ловкости Молодых Собак, летевших по прерии на неоседланных мустангах. Очень скоро всем стало ясно, что есть лишь два претендента на победу: Харпстенна на Пегом и Харка на Чалом. Маттотаупа знал, что его мустанг должен победить, если будет бежать в полную силу. Но он видел — быть может, один из всех наблюдавших за скачками, — что Харка намеренно придерживает его.

Первым с торжествующим криком на холм взлетел Харпстенна. Он поднял Пегого на дыбы, так что его увидели все, и Молодые Собаки одобрительными криками приветствовали его, а затем и Харку, пришедшего вторым.

Неторопливым галопом все вернулись в стойбище и направились к ручью, чтобы искупаться. Лошадей отогнали в табун. Харпстенна, в первый раз в жизни ставший победителем скачек, был в центре внимания. Все наперебой поздравляли его. Несколько мальчиков подошли и к Харке, желая обсудить результаты скачек.

— Харка, лошадь, скорее всего, тут ни при чем. Ты сам упустил победу. Ведь Чалый — самый быстрый мустанг, это все знают.

— Да, я сам упустил победу, знаю, — сердито ответил Харка и оборвал разговор.

Вечером Харпстенна и Харка встретились перед отцовским вигвамом. Харка хотел молча войти внутрь, но Харпстенна остановил его.

— Харка, — сказал он с горечью, — зачем ты это сделал? Я не хочу, чтобы мне дарили победу.

— Я подарил победу не тебе, а Пегому, — неохотно ответил Харка. — Знай: я умею не только побеждать, но и проигрывать.

С этими словами он вошел в вигвам.

Харпстенне страстно хотелось добиться дружбы и уважения старшего брата. Но между ними постоянно вставали какие-то неожиданные преграды, происходили какие-то размолвки, которые больно ранили его или заканчивались не так, как ему хотелось.

Харпстенна не пошел в вигвам. Он опять отправился в табун и приласкал Пегого, которому посчастливилось одержать еще одну победу.

Через день после этих событий в стойбище вернулся Хавандшита. Тощий старец с горбатым хищным носом, выпуклым лбом и длинной морщинистой шеей стервятника ехал на лучшей из своих пяти лошадей во главе кавалькады. Он не спешил, ехал шагом. Дозорные заметили его еще издалека и не стали сообщать об этом в стойбище, рассудив, что люди и сами увидят, кто едет.

Дети у ручья, заметив шамана, совершившего великое чудо и принесшего им пищу и мир, забыли про свои игры и молча уставились на него. Хавандшита вернулся не один. На второй лошади ехал Шонка, на третьей — Черная Кожа Курчавые Волосы в праздничной одежде Харки, на четвертой — высокий мужчина, очень похожий на Черную Кожу и одетый в такие же лохмотья, как и тот, когда впервые появился в их стойбище. Пятую лошадь Шонка вел за повод.

Всадники без труда переправились через ручей и устремились к вигваму Большого Совета. Там Хавандшита спешился. Маттотаупа уже ждал шамана, чтобы поприветствовать его. Остальные тоже спрыгнули с лошадей, к которым были прикреплены волокуши. Унчида, Шешока и Уинона сразу же принялись устанавливать Священный Вигвам.

Харка подскочил к лошади Хавандшиты и взял ее под уздцы, чтобы отвести в табун. Шонка на мгновение растерялся, но тут же обратил ситуацию в свою пользу, бросив Харке поводья двух своих лошадей, как будто тот был обязан заботиться о них. Харка подавил досаду и воспользовался возможностью поприветствовать Черную Кожу и его отца, которые тоже повели своих лошадей в табун. Черная Кожа изменился. Он, видимо, в эти дни не знал недостатка в пище: щеки его округлились, и тело уже не напоминало скелет, обтянутый кожей. Черные бойкие глаза сияли. Он весело рассмеялся, сверкнув белыми зубами.

Черная Кожа успел за это время выучить множество слов языка дакота и сразу же затараторил:

— У вас хорошее стойбище! Красивое место, ручей, а из ваших вигвамов вкусно пахнет жареным мясом.

— Да, Черная Кожа, — с улыбкой ответил Харка, — но ты должен не только есть, но еще и учиться скакать верхом. Пока что ты висишь на лошади, как кусок глины на спине бизона, который в любой момент может свалиться на землю!

— Харка Твердый Камень, я не свалюсь. Да, я криво сижу на лошади, как муха, которая не знает, где у лошади середина спины. Я все время сползаю то вправо, то влево, и ноги болят, и то место, на котором я сижу, — тоже. Но мне нравится ездить верхом, и я научусь всему, что умеешь ты: на скаку стрелять из лука, висеть на боку лошади, перелезать под брюхом на другую сторону — всему!

— Тогда тебе надо начинать учиться прямо сейчас, иначе ты успеешь состариться и стать таким, как Хавандшита, прежде чем научишься всему этому! А еще я должен тебе сказать, что ты набьешь себе немало синяков!

— Харка, Убивший Волка, даже если я весь стану синим, как полуденное небо, и битым и мятым, — я научусь скакать, как настоящий воин!

Харка звонко расхохотался:

— Черная Кожа, ты — как зеленая трава, которую еще не опалило солнце. Прежде чем ты сможешь на скаку перелезать под брюхом лошади на другую сторону, тебе придется научиться многому другому. Но я буду помогать тебе.

— Да, помогать! Каждый день учиться! Но пойдем — моему отцу дают вигвам, в котором много женщин. Это хорошо, очень хорошо! Они все будут заботиться обо мне и о моем отце!

Харка удивленно покачал головой. Хавандшита уже успел распорядиться, кого отдать в жены отцу Курчавого? В стойбище был вигвам, в котором жили пять женщин без мужчины: бабушка, ее дочь-вдова и три внучки. Последний мужчина из этого вигвама погиб в битве с пауни. Дакота с опаской обходили этот вигвам, потому что бабушка считалась одержимой злым духом. По этой же причине после смерти их кормильца женщин не распределили по другим вигвамам, а вместо этого все семьи стали отдавать им часть своей охотничьей добычи.

— А твой отец справится с такой оравой женщин? — спросил Харка, показывая Черной Коже, как правильно треножить лошадей.

— Мой отец справится! Все черные мужчины — справится. Много женщин — много шума, но слушаться мужчину!

— Ну, тогда вы наведете порядок в вигваме. Хау!

Черная Кожа рассмеялся:

— Да, порядок и — каждый день хорошо готовить пищу, очень хорошо!

— Ну, желаю успеха! — пробормотал Харка себе под нос.

Сумасшедшая старуха была известна своей скупостью.

Харка отвел своего вновь обретенного друга, который стал таким веселым и общительным, и его молчаливого отца сначала к Маттотаупе. По дороге Черная Кожа еще успел сообщить ему:

— Пауни — плохие люди, белые люди — очень плохие люди. Дакота — хорошо. Дакота — братья. Остаться у дакота!

— Да, Черная Кожа, оставайся у нас, ты нам нравишься.

С появлением в стойбище двух новых обитателей жизнь Сыновей Большой Медведицы заметно оживилась. Отец Черной Кожи, сразу же получивший прозвище Чужая Раковина, прежде всего навел порядок в своем новом жилище. Он, судя по всему, умел заклинать злых духов, потому что сумасшедшая старуха стала вдруг кроткой как лань.

Все облегченно вздохнули, увидев, что злополучный вигвам и пять женщин попали в хорошие руки. Чужая Раковина был рослым, сильным и очень серьезным мужчиной. Как только он немного овладел языком дакота, он стал рассказывать о своей родине и о своей жизни по ту сторону Большой Воды, откуда его насильно увезли белые люди.

Он описывал девственные леса, в которых жили его предки, рассказывал истории о слонах и леопардах, о крокодилах и носорогах и делал это так увлекательно, что вигвам не вмещал всех желающих его послушать. Он рассказывал и о белых людях, о том, как их немыслимо много, об их домах, выстроенных из камня, о мацавакенах — маленьких, которые может носить один человек, и больших, которые перемещали с помощью лошадей и жерла которых, похожие на огромную черную пасть, извергали смертоносные ядра. Доводилось ему видеть и то самое чудовище, от которого спасались бизоны, и он знал, как прокладывалась тропа для него. Мужчины вновь и вновь расспрашивали его об этом. Об одном лишь он упорно молчал — как Хавандшита вызволил его из плена. И воины, заметив его нежелание говорить об этом, не допытывались.

Молчал об этом и Черная Кожа.

Харка целыми днями занимался со своим новым другом. Нужно было научить его всему, что умел каждый мальчик дакота. Черная Кожа был понятливым учеником и быстро все усваивал.

Харпстенна тоже присоединился к их занятиям. Когда Черная Кожа смотрел на братьев своими веселыми доверчивыми глазами, напряженность и неловкость, обычно стоявшие между ними невидимой стеной, исчезали.

В перерывах между упражнениями мальчики много беседовали. Харка, преследуя свою, одному ему известную цель, засыпал Черную Кожу вопросами, и тот, хоть и был смышленым ребенком, никак не мог понять смысла этих упорных расспросов.

— Почему же пауни, эти койоты, не стали охотиться на антилоп, если они знали, что на северо-западе пасутся целые стада?

— Как знали? — удивлялся Черная Кожа.

— Почему они не охотились на них?

— Потому что им уже не нужно было мясо. Они ведь уже получили бизонье мясо от белых людей.

«Значит, пауни знали об антилопах, — думал Харка. — Тогда о них знал и Черная Кожа, и Хавандшита, расспрашивая его о пауни, тоже мог узнать об этом. Одной загадкой меньше».

— Да, Черная Кожа Курчавые Волосы. Бизонье мясо пауни получили от белых людей. Значит, белые люди, строившие тропу для чудовища, убили этих бизонов. Верно?

— Верно, Харка, Поражающий Стрелами Бизонов.

Еще одна тайна была раскрыта. Но Харке от этого легче не стало. Вместе с радостью и гордостью за свою пытливость он испытывал и страх, угнездившийся где-то на самом дне его души, — страх, что за великим чудом может скрываться великий обман и великая опасность.

С утра до вечера он ходил, сосредоточив на этом все свои мысли и чувства, выдумывая осторожные, хитрые вопросы, словно подкрадываясь к цели своих поисков, как охотник к дичи. И вот наконец бессонной ночью в голове у него сложилась такая картина: южнее охотничьих угодий Сыновей Большой Медведицы белые люди северного племени прокладывали тропу для своего чудовища, на котором они хотели ездить со скоростью ветра, чтобы больше не скакать на лошадях. Люди, строившие дорогу, убивали бизонов и давали мясо своим союзникам-пауни, чтобы те не мешали им работать. Толпы белых людей и их мацавакены напугали бизонов. Стада бизонов оставались на юге и боялись продолжить свой путь на север. Таким было положение дел, когда Сыновья Большой Медведицы голодали в верховьях Северного Платта, а Чужая Раковина был в плену у пауни. И Хавандшита — как предполагал Харка — отправился к пауни с золотым камнем и потребовал за него высокую плату: освободить Чужую Раковину и уговорить белых людей криками и выстрелами мацавакенов погнать стада бизонов, мясом которых пауни уже запаслись, на север. Удачно осуществив все задуманное, Хавандшита вернулся в стойбище великим шаманом. А злой желтый камень теперь гулял по свету!

Найдя, как ему казалось, ответ на мучившие его вопросы, Харка вдруг пришел в сильное волнение и негодование. В то же время его охватил страх перед Хавандшитой, проявившим такую изощренную хитрость.

Утром он мрачно бродил вокруг Священного Вигвама и с горечью смотрел на мацавакен, которым ему пришлось пожертвовать. Этот старый стервятник всё прибирает к рукам, всё! И все теперь почитают его так, как будто он — сама Великая Тайна.

Харка вдруг испуганно вздрогнул. На шесте с трофеями перед вигвамом шамана, чуть выше мацавакена, в маленькой сеточке висел золотой камень! Значит, он ошибся в своих рассуждениях? Но как же все было на самом деле? И почему Хавандшита повесил желтый камень на шесте, так что он был виден всем — и Маттотаупе, который в гневе бросил его в реку? Харка поспешил в отцовский вигвам, чтобы немедленно рассказать об этом вождю.

— Этого не может быть! — воскликнул Маттотаупа и побледнел.

— Но это так, отец.

— Идем! Я хочу сам видеть это.

Когда они подошли к Священному Вигваму, на шесте уже не было ни желтого камня, ни сеточки.

— Тебе это привиделось, Харка, — с облегчением произнес Маттотаупа. — Злые духи ввели тебя в заблуждение.

Харка провел рукой по глазам. Он же не слепой! И не привык спать на ходу. А может, он и в самом деле одержим духами? Или старый шаман почуял его недоверие и водит его за нос? У Харки вдруг как будто ушла земля из-под ног, как у человека, погружающегося в болотную трясину. Теперь ему нужно было действовать очень осторожно, обдумывая каждый шаг.

Он вновь и вновь спрашивал себя: не мог ли Черная Кожа слышать его короткий разговор с Маттотаупой о желтом камне? Он в этот день очень рано зашел за ним и Харпстенной. Харпстенна еще спал, как и женщины и Шонка, так что Черная Кожа был единственным, кто мог услышать что-нибудь из их разговора.

Под вечер Черная Кожа уговорил Харку без всякой цели поскакать вместе с ним в прерию, чтобы на обратном пути он мог поупражняться в искусстве следопыта, рассматривая свой собственный след. Харка охотно согласился, ведь скакать по вольным просторам навстречу прохладному ветру было одним из его любимейших удовольствий. Они позабыли про время и вскоре оставили стойбище далеко позади. Черной Коже нелегко будет в сумерках находить оставленный ими след, но для Харки Ночного Ока это было детской забавой, и он хотел показать своему чернокожему другу, как много знает и умеет мальчик племени дакота.

Однако Черную Кожу сумерки, казалось, совсем не смущали. Когда Харка наконец остановился, волки уже выли на луну, им вторили собаки в стойбище. Черная Кожа спешился, ловко стреножил лошадь и сел на пригорке.

— Посмотрите-ка на этого ленивца! — сказал Харка. — Медведь, разомлевший на солнце! Только сейчас не полдень, а ночь.

— Я заметил это, Харка, Поражающий Стрелами Бизонов! Уже ночь. Ты что, боишься темноты?

— Не болтай глупости. Что ты затеял?

— Мне надо с тобой поговорить.

— Говори.

Харку разбирало любопытство.

— Представь себе: есть тайна…

— Что за тайна? Есть много тайн.

— Ну, какая-нибудь тайна, которую ты еще не раскрыл. И это тайна белых людей…

— Ну хорошо, у белых людей есть тайна. Что дальше?

Харка сорвал травинку и, сунув ее в рот, зажал зубами.

— У белых людей есть тайна, которая дает им силу. Что бы ты стал делать?

— Белые люди — наши враги. Если у них есть тайна, надо отнять ее у них. Или найти другую тайну, которая даст нам еще бóльшую силу.

— Но кто может отнять тайну у другого?

— Только тот, кто ее узнает.

— А как узнать тайну?

— Это всегда опасно. Ее нужно разведать.

— Да. Теперь я хочу тебе кое-что сказать. Но я скажу лишь то, что хочу сказать, и ни слова больше!

— Ты говоришь как мужчина.

— Хау! Я хочу тебе кое-что сказать, Харка Ночное Око, Убивший Волка! Ты сам все время пытаешься раскрыть одну тайну. Но тебе не помогут ни твои осторожные вопросы, ни твое зоркое око. Я думаю, ты никогда не разгадаешь эту загадку. Отступись! Хавандшита знает больше всех, и он мудрее всех мужчин вашего рода, даже твоего отца, Маттотаупы.

Харка выплюнул травинку.

— О том, что думаешь ты, — можешь мне не рассказывать, Черная Кожа Курчавые Волосы. Ты пришел в ярость, ты с ненавистью смотрел на моего отца, когда он бросил злой желтый камень в реку. Я говорю правду: я видел твои глаза. А потом Хавандшита освободил твоего отца, и поэтому ты так почитаешь старого шамана.

— Харка, разве это дурно, что я почитаю его за это? Но я хотел сказать тебе совсем другое. Не перебивай меня, не то я умолкну, и ты ничего не узнаешь. Итак, слушай: желтый камень — священный камень. Но в чем его сила — знают только белые люди. Краснокожим она неподвластна. И это правда! Вот в чем беда! Мой отец долго жил среди белых людей и знает это. Когда у белых людей есть в кармане такие священные камни, им достаточно лишь приказать — и они тут же получают всё, чего только пожелают, как будто все падает с неба. Им не нужно ни охотиться, ни готовить себе пищу, ни выделывать ткани или кожу, ни ловить мустангов. За эти камни им тотчас же всё приносят или привозят. Ведь это Великая Тайна?

— Да.

— Так вот я и говорю: у белых людей есть чудо, которое мы должны у них отнять. Или мы должны найти большее чудо. Но мы не сможем сделать этого, если станем бросать священные камни в воду. Хавандшита — великий шаман. Он раскроет тайны белых людей и будет повелевать ими. Он знает, что это нехорошо — сидеть на старых тайнах, как птица на яйцах. Нужно заклинать новых духов. Хау. Я все сказал.

Харка долго молчал.

— Многое из того, что ты сказал, — верно, — произнес он наконец. — Ожерелье твоих речей состоит из красивых раковин, но в одной из них кроется зло. Я только пока не знаю в которой.

— Когда узнаешь это, скажи мне.

— Скажу, если к тому времени у меня не пропадет желание говорить тебе это.

Рассказ Черной Кожи дал Харке богатую пищу для размышлений и одновременно чем-то огорчил его. Возможно, потому, что он теперь знал: Черная Кожа, каким бы добрым и веселым он ни был, пожалуй, никогда не станет его союзником в борьбе с шаманом. В борьбе с шаманом?.. От этой мысли Харка пришел в ужас. Вот до чего он дошел в своем недоверии к Хавандшите! Может, тот уже знает об этом и его духи уже подстерегают его?

Харка встал. Через миг мальчики уже скакали назад. Ни о каком «чтении следов» теперь не могло быть и речи. Харка хорошо запомнил дорогу, и Черная Кожа следовал за ним.

Если дружба между ними и дала трещину, то этого, во всяком случае, никто не заметил, в том числе и они сами.

Харка, Харпстенна и Черная Кожа по-прежнему оставались неразлучной троицей. Даже во время игр Молодых Собак они всегда держались вместе.

Их дружба, судя по всему, злила Шонку, хотя его это совсем не касалось. Юноша не стал помощником шамана и вновь вернулся в вигвам Маттотаупы. Однако отблеск приобретенной Хавандшитой славы упал и на него, и он ходил по стойбищу с гордым видом, как будто озаренный каким-то особым светом. Это, в свою очередь, было неприятно Харке. И оба только и ждали случая, чтобы вновь помериться умом, силой и ловкостью.

Такой случай вскоре представился им во время очередных скачек. На этот раз их устроили не Молодые Собаки, а Красные Перья. Харка по возрасту не мог участвовать в состязаниях. Шонка же в отряде не состоял, но был ровесником Четана и его товарищей, а Красные Перья призвали принять участие в скачках всех юношей. Шонка охотно согласился. От отца ему достались хорошие лошади.

В день состязания Шонка утром не спеша подошел к Четану. Харка стоял в стороне, но слышал весь их разговор.

— Четан, — сказал Шонка, — ты всегда был так дружен с Харкой, Поражающим Бизонов. Почему же ты совсем перестал заботиться о нем? Разве это правильно, что тебя ему заменил Черная Кожа, у которого он не научится ничему, кроме глупостей?

Четан смерил его с ног до головы далеко не самым дружелюбным взглядом.

— Шонка, — ответил он, — я не вижу в твоих словах большого ума.

Харка и в самом деле в последнее время виделся со своим старшим другом не так часто, как прежде, но лишь потому, что стал учителем Черной Кожи.

— Дело твое, — насмешливо произнес Шонка. — Но Харка мог бы сегодня скакать вместе с нами. Почему бы ему не принять участие в скачках?

— Он встретил всего лишь двенадцатое лето.

— Но у него хорошая лошадь.

— Да, очень хорошая. Ты обращаешься ко мне с этим предложением по просьбе Харки?

— Нет. Харка вообще не разговаривает со мной. Он упрям, как буйвол. Но мне кажется, его можно было бы допустить к состязаниям. Я слышал, что он скоро станет вожаком Красных Перьев?

— Да, станет. Я поговорю с другими наездниками о его участии.

Четан направился к товарищам.

Шонка только теперь заметил Харку.

— А, это ты? Ты что, подслушивал?

— Что значит подслушивал? Нужно быть слепым, чтобы не заметить меня здесь.

— А может, я слепой!

— Может быть. Кое-чего ты и в самом деле не видишь.

Харка повернулся и пошел прочь.

Четан догнал его и сообщил, что Красные Перья не возражают против его участия в скачках. В другое время Харка был бы счастлив, но теперь не желал и слышать об этом.

— Зачем я вам нужен? — ответил он. — Ведь я уже дважды пришел на скачках Молодых Собак вторым. Красные Перья прекрасно обойдутся без меня! Пригласите лучше победителя наших последних скачек!

— Красные Перья сами решают, кого приглашать, Харка. Иди за лошадью!

— Красные Перья ничего не решали: они послушались Шонку, как сборище болтливых женщин.

— Так попытай силы в состязании с этим сборищем болтливых женщин! — Четан осторожно улыбнулся.

Он не хотел, чтобы Харка воспринял его слова как насмешку.

Харка на минуту задумался.

— Ну, как хотите! — произнес он раздраженно. — Я приду.

— Хорошо.

Маршрут скачек был вдвое длиннее и сложнее, чем тот, по которому скакали Молодые Собаки. Последняя треть пути пролегала вверх по склону песчаного холма, затем шел крутой спуск. Перед финишем наездников ждал длинный ровный отрезок, который хорошо просматривался издалека. Судьями на этот раз были два воина, в том числе Старая Антилопа.

Харка забрал своего Чалого из табуна и прошел к месту старта так, чтобы еще раз как следует рассмотреть весь маршрут. Песчаный холм был ему хорошо знаком.

Все собрались на берегу ручья. Последним пришел Шонка, ведя под уздцы прекрасного скакуна, рыжего трехлетнего мустанга. Ему досталось место неподалеку от Харки. В руках у всадников были кожаные хлысты. Одежда их, как и во время охоты на буйволов, состояла лишь из пояса и набедренной повязки.

Лошади нетерпеливо танцевали на месте. Старая Антилопа свистнул, и пятнадцать всадников ринулись вперед.

Харка успел заранее обдумать тактику: все будут стремиться опередить соперников до холма, чтобы начать подъем на крутой склон в самом удобном месте. Там из-за узости тропы неизбежно начнется толкотня, чреватая опасными неожиданностями. Поэтому Харка решил пренебречь тропой и сразу устремиться к более крутому участку склона, с которым, как он считал, его опытный и выносливый мустанг должен был справиться без особого труда. Возможно, это будет на несколько секунд дольше, зато безопаснее.

Чалый бежал легко и быстро. Харка прижался к его шее, чтобы уменьшить сопротивление ветра. Он скакал с упоением, какое испытывает в такие мгновения настоящий наездник. Однако не только он решил избежать опасной толкотни на узкой тропе. За ним устремился еще один всадник. Шонка! Чалый и Рыжий — оба молодые и горячие, оба гордые и упрямые — шли ноздря в ноздрю. Зрители кричали и улюлюкали, чтобы подбодрить всадников и дать выход собственному возбуждению. Кричали и многие из наездников. Но Харка и Шонка скакали молча и сосредоточенно, слившись воедино со своими мустангами, попеременно опережающими друг друга на полголовы. Гривы и хвосты мустангов развевались на ветру, головы были вытянуты вперед. Всадники, опустив поводья, управляли своими скакунами лишь легким нажатием колен.

— Хи-йе-хи-йе! — все громче и азартнее кричали зрители.

Вот всадники достигли холма. Мустанги уверенно, почти не теряя темпа, устремились вверх. Четан, вырвавшись вперед, начал преодолевать это препятствие одновременно с Харкой и Шонкой. Остальные только сейчас добрались к подножию холма. Но Четана быстро догнали еще три всадника.

У Харки не было времени следить за своим старшим другом и его соперниками. Он хотел первым выскочить на гребень холма, чтобы сразу же лихим прыжком броситься вниз с нависшей над склоном вершины. Шонка не отставал. Наконец Харке удалось опередить его на полголовы. До вершины холма оставалось каких-нибудь два метра. Судьи, наверное, уже увидели снизу морду Чалого. Шонка принялся стегать своего Рыжего хлыстом. И в тот момент, когда Харка уже готов был ринуться вниз, он вдруг услышал звонкий удар хлыста по крупу Чалого. Мустанг от неожиданности на долю секунды растерялся и прыгнул не так уверенно, как сделал бы это в обычных условиях. Пролетев по воздуху несколько метров, он неудачно приземлился, упал и перевернулся. Харка, отпустив поводья, впился в него руками и ногами. Полудикие мустанги — необыкновенно ловкие и выносливые животные. Чалый мгновенно вскочил на ноги вместе с всадником и помчался дальше, да так, словно за ним по пятам гналось пламя степного пожара. Шонка тем временем тоже перевалил через гребень холма. Падение Харки продлилось всего несколько секунд, и никто из других всадников не успел за это время преодолеть крутой склон, на котором копыта мустангов вязли в песке. Даже Четан, взявший подъем в удобном месте, потерял здесь темп, и Харка первым прискакал к финишу под ликующие крики зрителей. Вторым пришел Четан, третьим — Шонка. Они развернули мустангов, подняв их на дыбы, и шагом подъехали к судьям, которые и возвестили результаты скачек.

Шонка, пыльный и потный, попросил слова.

— Это — не победитель! — заявил он, указав на Харку. — Вместо того чтобы проскакать по склону, он покатился вниз, притворившись мячом!

Антилопа лишь презрительно поцокал языком, дав понять, что расценивает эти слова как глупость и дерзость.

Шонка пристыженно умолк. Но тут к нему подъехал Харка.

— Ты — обманщик! — воскликнул он. — Ты — вонючий облезлый койот и мерзкая рожа! Ты подло ударил моего мустанга! Как ты посмел?.. Убирайся прочь! Спрячься, пока тебе не наплевали в лицо за твой позор!

Все присутствующие, особенно воины, заинтересовались происходящим. На крупе Чалого остался красный рубец от удара хлыстом, который могла нанести только чужая рука. Грянул хор возмущенных и гневных голосов.

Харка спешился и подошел к лошади Шонки.

— Слезай! — сказал он. — Мы будем биться!

— Щенок! — презрительно произнес явно растерянный Шонка.

— Слезай, говорю! Или я стащу тебя с коня! Ты мне ответишь за этот удар!

— Сопляк!

Шонка попытался протиснуться на мустанге сквозь толпу, но Харка изо всей силы ударил своего врага хлыстом по заду. В тот же миг он схватил его за ногу и стащил с коня. Шонка, не ожидавший этого, не смог удержать равновесие, и Харка повалил его на землю лицом вниз. Придавив его коленом, он заломил ему левую руку за спину и, схватив за волосы, задрал ему вверх голову:

— Сдаешься?

Шонка громко пыхтел.

— С ним кончено, он побежден, — объявил Старая Антилопа.

Харка отпустил противника. Не удостоив его даже взгляда, Шонка встал и повел Чалого, бока которого все еще тяжело раздувались, в табун. Он гладил и хвалил его ласковым голосом.

К нему подошел Четан.

— Шонка — подлая гадюка, — сказал он. — Когда такое было среди Сыновей Большой Медведицы? Белый Бизон, наверное, даже в стране предков сгорает от стыда за своего сына!

— Нужно уметь и проигрывать, а Шонка еще не научился этому, — задумчиво ответил Харка.

Четан, не зная всего, что случилось недавно с Пегим, Харкой и Харпстенной, не понял смысла этих слов, а его младший друг не стал продолжать эту тему.

Да и что еще он мог сказать? С Шонкой теперь должен был говорить Маттотаупа. Ведь он отвечал за воспитание юноши. Как хорошо было бы, если бы Шонка больше не вернулся в вигвам вождя!

Вечером Шонка был мрачен как туча, почти ничего не ел и рано лег спать. Отблеск славы шамана, которым он на несколько дней был озарен, погас. Все эти наблюдения сделали взгляд Харки на Шонку более снисходительным, внесли в его мысли примирительную ноту. Может, и из Шонки когда-нибудь выйдет толк, если он каждый день будет иметь перед глазами достойный подражания пример вождя Маттотаупы, думал Харка.