Город на реке Миссури, основанный всего восемь лет назад, до сих пор напоминал большой и постоянно растущий лагерь переселенцев из Европы. Все было временным, выросшим на голом месте как по мановению волшебной палочки, но уже исправно выполняло свои функции: построенные чуть ли не за один день двухэтажные дома и хижины, скотобойня, амбары на берегу, водопровод, гостиницы и трактиры. Верещали корабельные свистки, скрипели причалы, о которые терлись бортами грузовые баржи, ревел скот, гонимый на бойню. Улицы кишели людьми, цирюльники зазывали в свои лавки, крупные и мелкие магазины манили пестрыми витринами. Повсюду стоял многоязычный гомон: английский, французский, итальянский, немецкий языки мешались здесь с местными индейскими наречиями. По улицам, отчасти укрепленным, расхаживали толпы белых и чернокожих людей, среди них изредка мелькали индейцы. Уличные торговцы с лотками наперебой звонко нахваливали свой товар. На бойне, в амбарах и на мельницах, обступивших предпортовую площадь, в гостиницах, магазинах и трактирах, в банках и меняльных конторах трудились тысячи и тысячи людей, жаждущих поскорее вырваться из нужды и разбогатеть. Им некогда было смотреть по сторонам и любопытствовать, чем заняты другие.

И вдруг толпа на главной улице всколыхнулась и устремилась в одном направлении. Многие остановились и, вытягивая шеи, старались рассмотреть что-то вдали. Дети тащили матерей за юбки или просились на руки, желая увидеть причину всеобщего оживления. Гости, клиенты, покупатели высыпали на улицу из гостиниц и магазинов и тоже стали прислушиваться и всматриваться в даль. Началась толкотня и давка.

Где-то затрубили трубы. Затем послышался громкий голос, который что-то объявил. Толпа сначала не расслышала объявление, но уже через несколько минут все поняли, о чем идет речь.

— Знаменитый, всемирно известный, единственный в своем роде цирк со своими невиданными доселе, уникальными, неподражаемыми, непревзойденными номерами оказал честь почтенному городу Омаха на берегу реки Миссури своим визитом! Сейчас будет установлен огромный шатер, и сегодня вечером состоится праздничное представление, первое, единственное и неповторимое! Будучи самым большим цирковым коллективом Нового Света, наша славная труппа приготовила для вас потрясающие, сенсационные сюрпризы! Вы увидите львов, тигров, медведей, слонов, обезьян, крокодилов и тюленей! Дамская голова в пасти льва, тигр на лошади, обезьяна в кружевном платье, музицирующий слон, тюлень, играющий в мяч! Ковбои и индейцы продемонстрируют неслыханное мастерство в стрельбе, верховой езде и метании ножей! Мы покажем вам знаменитое ограбление почтовой кареты. Отважных мужчин ждет щедрый приз: зритель, который сможет проехать по арене верхом на самом диком необъезженном осле мира и не упасть с него, получит десять долларов! Прелестные наездницы, танцующие на скачущих лошадях, канатоходцы без страховочной сетки, воздушные гимнасты и акробаты! Клоуны, клоуны! Вы лопнете от смеха!

Леди и джентльмены! Такого вы еще не видели и никогда больше не увидите! Не упустите уникальную возможность! Сегодня или никогда! Самые низкие цены! Самые низкие цены! Приобретайте билеты заблаговременно! Перед нашей кассой уже стоят сотни и тысячи желающих! Спешите, спешите! Не пропустите величайшую из сенсаций!

Вновь затрубили трубы.

Во главе процессии шествовали три слона, и толпа почтительно расступалась, образуя коридор. На спинах слонов сидели мальчики в тюрбанах со стрекалами в руках. За слонами шли лошади с блестящей шерстью, в нарядной сбруе. На спине каждой лошади стояла девушка в балетной юбочке. Два клоуна ехали верхом на одном осле, забавляя толпу своими шутками. Издалека, от площади, на которой уже устанавливался огромный шатер, доносились рычание львов и тигров, рев медведей. За клоунами везли огромную клетку с крокодилами. Потом пошли верблюды и пони, проехали вагончики с артистами. Замыкали шествие ковбои на лошадях, с винтовками, серебряными пряжками и шпорами. Клоуны бросали в радостно возбужденную толпу сласти, и дети ловили их, толкаясь и визжа.

Успех вечернего представления был обеспечен. Толстая дама с золотистыми кудрями в кассовом вагончике предусмотрительно продавала билеты сразу на три вечерних и на два дневных представления.

В толпе, прямо на краю улицы, выделялись пятеро зрителей, которые, судя по всему, были вместе: два белых и три индейца. Один из белых, в кожаной ковбойской одежде, высокий, крепкий, рыжеволосый, цинично рассмеялся, услышав о предстоящем «ограблении почтовой кареты» на арене цирка.

— Хотел бы я видеть, как они себе это представляют! — пробормотал он себе под нос. Потом, повернувшись к стоявшему рядом с ним высокому индейскому мальчику, который молча и внешне безучастно смотрел на весь этот пестрый балаган, сказал: — Этот брыкающийся осел, Харка, как раз для тебя. Бьюсь об заклад, ты в первый же вечер заработаешь десять долларов!

— Может, нам посмотреть представление? — спросил второй белый человек, одежда которого, добротная и неброская, как нельзя лучше подходила для путешествия верхом. — В этом цирке, похоже, и в самом деле есть что посмотреть. Харка, ты хотел бы побывать в цирке?

— Да, — ответил Харка.

— Ну, тогда я куплю пять билетов! — воскликнул Джим. — Я заплачу! — прибавил он, заметив, что художник полез в карман. — Потом сочтемся!

Джим стал пробиваться к кассе, а Желтая Борода и Длинное Копье вернулись в гостиницу, в которой они все остановились. Художник хотел отдохнуть и подумать над замыслом новой картины.

Харка и Маттотаупа не спеша направились к площади, где устанавливали шатер для цирка. Им было интересно посмотреть, как это делается у белых людей, которые, судя по всему, знали в этом больше толку, чем они ожидали. Рабочие умело и слаженно, с необыкновенной быстротой установили огромные шесты и натянули брезент. Через два часа шатер был готов, а внутри вокруг манежа устроены ложи, обтянутые алым материалом, и возведены ряды скамеек из простых досок в виде амфитеатра. Все это было похоже на фокус, поражающий молниеносностью действия.

За шатром располагался зверинец. Художник еще вчера, как только они поселились в гостинице, дал Маттотаупе немного денег, так что он смог сейчас заплатить за вход в зверинец. Слоны, львы и тигры, крокодилы, верблюды и тюлени Харку не интересовали, как и медведи, место которым, по его мнению, было не в зверинце, а в лесу или в прерии. Он сразу же устремился к двум большим шатрам, где разместили лошадей. Там он надеялся увидеть «дикого осла», на котором якобы никто не мог удержаться верхом. Он решил заранее посмотреть на него. В первом шатре находились только лошади. Они были крупнее и выше полудиких индейских мустангов. За ними хорошо ухаживали. Некоторые из них так понравились Маттотаупе и Харке, что они долго любовались ими. Во втором шатре они увидели пони, зебр и четырех ослов.

Харка пошел к ослам.

— Встретимся здесь, — сказал отец. — Я хочу еще раз взглянуть на лошадей.

Харка кивнул, и Маттотаупа ушел.

Харка, став в стороне и стараясь не привлекать внимания, наблюдал за ослами. Те смирно стояли в стойле перед кормушкой, привязанные за уздечки, и казались безучастными ко всему, что происходило вокруг. Одинакового роста и одинаковой масти, они, судя по всему, были еще молодыми. Невозможно было с одного взгляда определить самого буйного из них. А может, все они были строптивыми и не терпели всадника.

Харка подошел ближе и стал внимательней приглядываться к каждому из них. Один из служителей, заметив это, что-то сказал ему. Он не понял его слов и, чтобы не возбуждать подозрений, покинул шатер и отыскал отца. Потом, заглянув еще к хищникам, они вернулись в гостиницу, лучшую в этой части города. Обстановку очень простых номеров составляли кровати с шерстяными одеялами, посуда для умывания и шкафы. При гостинице, которая служила почтовой станцией, где отдыхали и меняли лошадей курьеры западной линии, имелась просторная конюшня. Жизнь здесь всегда била ключом, особенно в трактире, расположенном на первом этаже.

Маттотаупа и Харка легли на свои кровати и стали ждать условленного часа, чтобы всем вместе отправиться в цирк. Художник предложил перед этим поужинать, но дакота не понимали, почему белые люди постоянно должны были есть. Ведь они же только что обедали! Поэтому они предоставили Желтой Бороде самому набивать себе на ночь желудок и встретились с ним и Длинным Копьем вечером у выхода из гостиницы. Присоединившийся к ним Джим раздал билеты. Он купил целую ложу, по особой цене, как он заявил, поскольку все билеты уже были распроданы.

— А эти места еще были свободны? — с невинным лицом осведомился художник.

— Кассирша приберегала их для особо важных клиентов!

Художник воздержался от дальнейших расспросов на эту тему и выплатил сумму, которую назвал Джим.

Толпа, словно бушующее море, окружила цирковой шатер. Блестки и мишура сверкали в свете фонарей. Народу было столько, что казалось, будто на представление явился весь город. До начала оставался один час, и Джиму пришлось хорошо поработать локтями и плечами, чтобы расчистить им дорогу ко входу. Проклятия, ругательства и шутки сыпались из него, как из рога изобилия; он умел успокоить и даже рассмешить мужчин и женщин, которых бесцеремонно расталкивал. Наконец они пробились ко входу в шатер. Двенадцать распорядителей в красных фраках — первый заслон перед контролерами — с трудом сдерживали натиск публики. Джим сверкнул на одного из них своими зелено-голубыми глазами и что-то шепнул на ухо. После этого всю их компанию быстро пропустили вперед. Так же легко они миновали и контроль. Джим сказал, что немного задержится, потому что хочет помочь контролерам, и, оставив билеты у себя, назвал им номер ложи и номера мест и велел идти дальше.

Художник быстро нашел ложу. Он предложил Харке и Маттотаупе занять передние места, прямо у барьера, ограничивающего манеж, а сам с Длинным Копьем сел за ними. Оставалось еще два свободных места.

Толпа хлынула внутрь. Шатер быстро заполнялся людьми, запахами, звуками. Хорошенькие девушки предлагали зрителям разные угощения. Цирковой оркестр занял свое место над выходом на манеж, музыканты принялись настраивать инструменты.

У входа в шатер вдруг вспыхнула какая-то словесная перепалка. Посыпались ругательства и взаимные оскорбления: «бандиты», «разбойники», «обманщики», «сволочь», «сброд», «ослы», «идиоты», «собаки»… Ссора грозила перейти в драку. Распорядители, находившиеся в шатре и помогавшие гостям найти свои места, бросились ко входу. Там на мгновение воцарилась тишина. Потом группа каких-то людей, рвавшихся внутрь, была общими усилиями выдворена на улицу, где нарушителей порядка так привели в чувство, что они, верно, забыли и думать о своем намерении посетить цирк. Вскоре после этого в ложе появился Джим с толстой златокудрой дамой из кассового вагончика. Они заняли оставшиеся два места.

— Что там произошло? — поинтересовался художник.

— Какие-то шестеро мошенников пытались обмануть контролеров, — ответил Джим. — Заявили, что у них билеты в нашу ложу! Мол, они купили их в кассе.

— Перед тобой?

— Передо мной! Неслыханная наглость! Ну ничего, им уже вправили мозги.

Златокудрая дама ухмыльнулась.

Художник вздохнул и не стал протестовать против таких методов достижения цели. Он понимал, что это бессмысленно. Но решил как можно скорее избавиться от этого Джима.

Оркестр грянул бравурный марш. Артисты, которые должны были принимать участие в представлении, вышли на манеж и пошли по кругу. Раздались первые, еще жидкие, но благосклонные аплодисменты.

Сначала выступали акробаты. Харка внимательно следил за каждым их движением. Хлопать в ладоши он не привык и поэтому воздерживался от аплодисментов. Музыка показалась ему чересчур громкой. Он с нетерпением ждал номера с лошадьми. Еще больше его интересовали индейцы и ковбои — даже больше, чем брыкающийся осел. У художника была программка, и в промежутке между двумя номерами, когда униформисты сворачивали ковер и убирали реквизит, он прочел своим товарищам, что должно было последовать дальше. Индейцы и ковбои — гвоздь программы — выступали после антракта. Перед антрактом должен был состояться аттракцион с брыкающимся ослом — как своего рода клоунада.

На манеже тем временем демонстрировала свое искусство молодая наездница. Харка очень скептически смотрел на ее трюки. На такой широкой лошадиной спине и при таком ровном беге лошади нетрудно вставать на цыпочки или стоять на одной ноге. Запрыгнуть на лошадь девушка могла лишь при помощи специального маленького трамплина. А вот как бы она это сделала в прерии? Или она всюду таскает с собой свой трамплин? Впрочем, она ведь всего лишь девушка. Смешно ожидать от нее большего.

Гораздо интереснее ему были дрессированные лошади, хотя дрессировщику достались менее восторженные аплодисменты, чем улыбающейся наезднице. По сигналу — хлопок бича и короткий крик — на манеж выбежала группа красивых, холеных лошадей, которые опускались на колени, ложились, притворялись мертвыми, вставали. Без наездников! Вот это выучка! Харка подумал, что ему тоже не мешало бы кое-чему научить своего Чалого. Например, притворяться мертвым. Очень полезный навык!

Затем раздался звук трубы, и на арену выехал осел. На нем задом наперед, держа осла за хвост, сидел смешно размалеванный клоун в широком платье и длинных перчатках, с крохотной шляпкой на голове. Публика встретила его хохотом.

Клоун жестом попросил зрителей успокоиться и, когда шум стих, сказал:

— Господа! У меня такое впечатление, будто я сижу задом наперед — я никак не могу найти голову осла. Но может, у него вовсе нет головы? Не соблаговолит ли почтенная публика сказать мне это?

Зрители наивно подыграли ему и закричали, что ему нужно повернуться.

— Что? — спросил клоун, оттопыривая рукой ухо.

— Повернуться! — грянула публика хором.

— А, повернуться! Вот оно что! — Клоун закивал головой. — Спасибо, спасибо! Хорошо. Повернуться! Сейчас попробуем, сейчас. Постой-ка, мой милый ослик!

Но осел не останавливался, а продолжать ровно трусить по кругу вдоль барьера.

Клоун качал головой, публика посмеивалась.

— Повернуться… — еще раз повторил клоун. — Итак — три-четыре! — Он задрал ноги вверх, завалившись на спину, не выпуская из рук хвоста, потом вернулся в прежнее положение. — Не получается! Что же делать?

— Повернуться! — орали зрители.

— Да-да, повернуться!

Клоун подался вперед, словно собираясь перекувырнуться в сторону хвоста, но в ту же секунду свалился с осла и, плюхнувшись на песок, посыпанный опилками, раскрыл рот и ошарашенно уставился на публику. Осел остановился, вытянул голову и взревел:

— И-а-а-а!

— Теперь ты видишь, где у осла голова? — весело кричали зрители. — Сядь правильно!

Клоун встал, бросился к ослу и ловко, как опытный ковбой, вскочил на него. Но осел встал на дыбы, и «ковбой» в нелепом платье снова рухнул на опилки.

— А, чтоб тебя!.. Проклятая скотина! Ну погоди!

Он трижды безуспешно пытался сесть на осла, потом отвернулся от него и, скорчив презрительную гримасу, сказал:

— Нет, дружок! Со мной этот номер не пройдет! Можешь дурачить кого угодно, но только не меня!

Он покинул манеж, на прощание повертев пальцем у виска и показав на упрямое животное: мол, он тут ни при чем, это у осла с головой не в порядке.

Как только клоун исчез, на манеж вышел дрессировщик лошадей в элегантном фраке с длинным бичом в руке.

— Господа! Почтеннейшая публика! Перед вами — самый дикий из всех необъезженных ослов мира!

Его слова утонули в хохоте. Он терпеливо дождался, когда стихнет смех, и продолжил:

— Господа! Дирекция цирка верна своему слову! Тот, кто сможет продержаться на спине осла три минуты и ни разу не упадет, получит десять долларов!

От шума, вызванного его словами, казалось, задрожал шатер.

— На этой черепахе?.. Тоже мне, нашли скакуна! Да это диван с хвостом! Так вы быстро разоритесь! На нем же ездит весь цирк! Пропустите дам вперед!

Господин во фраке подождал, пока воцарится тишина, и крикнул:

— Итак, прошу! Но дирекция цирка снимает с себя всякую ответственность за возможные последствия!

В зрительном зале возникли замешательство и тревога. Знакомые, друзья, целые семейства лихорадочно совещались. Наконец с самых дальних рядов послышался голос какого-то молодого человека:

— Я готов начать! Чего терять попусту время? Но чур, десять долларов — сразу на арену! Я заберу их через три минуты!

— Как прикажете, сударь! Смотрите!

Господин во фраке отсчитал перед носом у молодого храбреца десять долларов и передал их инспектору манежа, стоявшему у выхода на арену.

— Можно начинать!

Парень подошел к ослу, на котором не было ни седла, ни уздечки, и в одно мгновение запрыгнул на него. Осел постоял несколько секунд неподвижно, как памятник, потом подпрыгнул, как на пружинах, упал на бок и стал кататься на спине. Парень приземлился рядом. Публика разразилась оглушительным хохотом. Незадачливый наездник убрался с манежа, чертыхаясь себе под нос.

Интерес к аттракциону сразу же резко возрос. Желающие принять в нем участие уже выстроились в очередь. Следующий вскочил на осла. Осел пробежал галопом по кругу и так же элегантно отправил второго наездника на опилки, как и первого. Публика ревела от восторга.

Харка, Маттотаупа, Джим, Длинное Копье и художник смотрели на арену молча, с напряженным вниманием. Все они, за исключением художника, были превосходными наездниками. Индейцы не раз видели, как объезжают диких лошадей, и сами в этом участвовали, а у Рыжего Джима был приз за скачки на диких быках.

Но то, что они видели здесь, было им всем в диковинку. Это маленькое вьючное животное казалось гибридом осла и змеи. Оно лягалось, брыкалось, вставало на дыбы, валялось на спине и выделывало нечто вроде сальто-мортале, которым легко сбрасывало с себя любого всадника. В течение двадцати минут оно отправило на опилки десятерых смельчаков.

Публика была в неописуемом восторге. Заключались пари. Двоим наездникам пришлось оказывать медицинскую помощь, потому что осел покусал их. Около дюжины желающих в последний момент отказались от попытки заработать десять долларов. Когда пятнадцатый участник бесславно покинул арену, осла увели, и вместо него на манеже появился новый, со свежими силами.

— Тут что-то не так! Они специально научили их этим фокусам! — ворчал Джим. — Так не ведет себя ни одно нормальное животное. На такую хитрость способен только человек. Ну погодите, мошенники, я у вас вырву эти десять долларов! Меня эта кляча не сбросит! А ты что скажешь, Харка? Не хочешь попробовать?

— После тебя.

— После меня? Послушай, уж не думаешь ли ты, что Джим свалится с какого-то там осла?

— Посмотрим!

— Вот именно — посмотрим!

Джим перелез через ограждение ложи, пробежал по манежу и вскочил на осла, который пока и не думал брыкаться. Джим погладил его, ласково похлопал по шее, потом слегка сдавил коленями его бока. Осел тронулся и не спеша пробежал по кругу. Джим помахал Харке рукой. Тот не ответил. Джим, к молчаливому изумлению публики, пускал осла то рысью, то галопом, то шагом. Прошла минута, вторая, третья… Нет, третья минута не успела истечь: осел неожиданно подпрыгнул, как на пружинах, упал на бок и, задрав ноги, стал валяться на спине, кусая всадника.

Джим поднялся на ноги и широкими шагами вернулся в ложу. Зрители, которые уже начали опасаться, что вся эта история — какой-то ловко устроенный обман, так обрадовались успеху осла, что хохотали до слез.

— Ну что, Харка, теперь твоя очередь! После меня! — зло прошипел Джим.

Харка встал, снял с себя всю одежду и, оставшись в одних штанах, медленно пошел к господину во фраке.

— Прошу, мой мальчик! Но будь осторожен!

Харка не спеша приблизился к ослу и вскочил на него. Осел принялся демонстрировать обычные приемы борьбы с всадником: вставал на дыбы, падал на передние ноги, брыкался, подпрыгивал на месте. После хорошего отдыха вся эта «гимнастика» доставляла ему удовольствие. Харка, который тоже хорошо отдохнул, успешно парировал все попытки осла сбросить его. Затянувшаяся борьба между ними вызвала бурю аплодисментов. Заключались новые пари: за и против осла, за и против юного индейского наездника. Рыжий Джим спокойно наблюдал за поединком. Главный трюк осла не по зубам даже Харке, думал он. Харка уже обливался потом, ему приходилось напрягать все свои силы. Две минуты он уже продержался. При таком темпе это очень много. Еще полминуты! Сейчас все решится!

Зрители кричали, улюлюкали, свистели, вскакивали с мест и размахивали руками.

Харка понял, что осел намерен применить свой коронный трюк в последние секунды. Он мог бы спрыгнуть, а потом снова запрыгнуть на него, как это часто бывает при обычном поединке всадника и лошади, но тогда ему не засчитали бы победу. Другая возможность — любой ценой удержаться на спине и позволить валяющемуся на опилках ослу мять, бить копытами и кусать его…

Впрочем, была еще третья возможность.

Харка перевернулся на брыкающемся осле, сел, как клоун, задом наперед и схватил его за хвост. Осел, мгновенно успокоившись, встал как вкопанный и, когда Харка слегка сдавил ему бока коленями, мирно затрусил вдоль барьера. Один круг, второй, третий…

Третья минута истекла, а Харка все еще сидел на спине осла.

Зрители в оцепенении, молча, раскрыв рот, ждали финала, а когда третья минута окончательно, неоспоримо истекла, на арену обрушился ураган аплодисментов. Крики, рукоплескания, топот сотен ног слились в один мощный гул.

Харка спрыгнул с осла, похлопал его по шее, подошел к инспектору манежа, получил свои десять долларов и вернулся в ложу. Одевшись, он сел на свое место как ни в чем не бывало. Маттотаупа молча улыбался. Художник и Длинное Копье выражали свое восхищение. Джим выругался и сказал:

— Черт бы их побрал! А Харка — парень не промах! Вот, оказывается, в чем был фокус. Как же я сам не сообразил?..

После ослиных скачек был объявлен антракт. Часть публики устремилась в зверинец. Джим со своей златокудрой дамой вышел из шатра. Художник, Длинное Копье, Маттотаупа и Харка остались в ложе. Желтая Борода все еще весело ухмылялся, вспоминая, как Харка покорил осла.

Через несколько минут к их ложе подошел господин во фраке, руководивший номером с дрессированными лошадьми и аттракционом с ослом, представился художнику и очень вежливо осведомился, не знал ли индейский мальчик заранее трюка с ослом и не выступал ли он раньше в цирке. Желтая Борода со смехом заверил его, что Харка впервые в жизни присутствует на цирковом представлении.

— Но, сэр, это же удивительно, это просто невероятно! Это же талант, какой можно встретить раз в сто лет! К какому племени принадлежит мальчик и где его родители?

— Он из племени дакота, а вот его отец.

Господин во фраке смерил Маттотаупу оценивающим взглядом, — так смотрят на строптивую лошадь, перед тем как поставить ногу в стремя.

— У меня к вам огромная просьба! Прошу вашей поддержки, сэр! — прибавил он, обращаясь к художнику.

— Все зависит от характера вашей просьбы.

— Мы оказались в ужасном положении! Нас подвела группа индейцев, номер которых уже объявлен: они просто остались в том городе, где мы в последний раз выступали. Вероятно, их подкупили наши конкуренты. До чего же бессовестными могут быть люди! Если мы после антракта не покажем обещанного номера — это будет позор и банкротство! Публика придет в ярость и разнесет в щепки наш шатер! Они штурмом возьмут кассу, и вообще — страшно подумать, что нас ждет! Мы любой ценой должны показать этот номер с индейцами и ковбоями, понимаете? Ковбоев здесь хватает, а вот с индейцами, которые действительно что-то могут, просто беда!

— Да, но какое это имеет отношение к нам?

— Видите ли, мальчик скачет как сто чертей, его отец, конечно же, еще лучше, в этом я не сомневаюсь! Думаю, они умеют и стрелять и бросать лассо. Осмелюсь предложить вашим спутникам маленькую репетицию — просто прикинуть, что к чему, и, может, этот господин, сидящий рядом с вами, тоже согласится принять в ней участие. Господа, не поймите меня превратно — просто мы и в самом деле в отчаянии! Если они разгромят шатер и уничтожат реквизит — сейчас, перед началом зимы! — мы пропали! И только вы можете нас спасти. Вы — джентльмены, я знаю, вы сидите в ложе. Поверьте, я отнюдь не принял вас за артистов! Но вы могли бы сделать это просто ради удовольствия, и мы бы так и объявили публике. Одним словом, я прошу вас и умоляю! Гонорара им не полагается, они ведь не артисты, но мальчик получит от меня подарок. Он уже любимец публики, и если бы я объявил номер с его участием, это было бы великолепно!

Длинное Копье перевел его слова Маттотаупе и Харке.

— Сэр, слезно умоляю вас: уговорите всех ваших краснокожих друзей!

Длинное Копье загадочно улыбнулся. Судя по всему, он был не прочь выполнить просьбу. Маттотаупа пока никак не отреагировал на слова дрессировщика. Его лицо было неподвижно.

— Что скажешь, Маттотаупа? — обратился Длинное Копье непосредственно к нему. — Мы могли бы показать им бой за лисий хвост — три ковбоя против нас троих. Вот была бы потеха!

Маттотаупа сжал губы:

— Я могу задать вопрос этому белому человеку?

— Разумеется!

— Почему он на весь город объявил номер с индейцами, зная, что они покинули цирк?

Господин во фраке смутился:

— Вождь дакота, это — бизнес, коммерция! Так уж заведено. Номер с индейцами был напечатан в афише, я должен был издать плакаты и объявлять то, что написано на этих плакатах. Кроме того, наш менеджер индейской группы уже едет в город, где они остались, чтобы вернуть их в труппу. Может, это ему удастся! Я очень надеюсь на это. Самое позднее — завтра они будут здесь! Главное — выйти из положения сегодня, всего один раз!

— Белый человек ведь может изменить последовательность номеров и сначала показать своих львов и тигров и канатоходца! А в конце выступили бы ковбои…

— И вы с ними, вождь?

— Мы подумаем, — сухо ответил Маттотаупа.

Он бы сразу сказал «нет», но не хотел показаться невежливым по отношению к Длинному Копью.

— Я очень надеюсь! — воскликнул господин во фраке. — Мы ангажировали на зиму одного молодого человека, шикарного скаута и ковбоя — просто блеск! Он и есть руководитель индейской и ковбойской группы. Если он придет до конца представления, я пришлю его сюда! С ним вам будет не совладать.

— Как его имя?

— Баффало Билл.

Длинное Копье пожал плечами. Он такого не знал. Биллом, победителем в петушиных боях, этот Билл быть не мог. А людей с именем Билл было как песка в море.

Антракт заканчивался. Касса все это время была открыта; златокудрая дама сидела в кассовом вагончике.

Джим вернулся в великолепном настроении. Причину этого настроения он не сообщил, и никто не стал спрашивать его об этом. Длинное Копье рассказал ему о разговоре с господином во фраке.

Джим звонко хлопнул себя ладонью по ляжке:

— Ребята! Вот это новость так новость! Баффало Билл! Я его знаю, видел летом во время работы землемеров. Отличный парень, у него большое будущее! Еще совсем молодой, но он еще себя покажет! Интересно, удастся ли ему загнать индейцев в цирк. Я слышал, они бастуют. Требуют гонорара.

— А почему им не платят гонорар? — возмущенно спросил художник.

— Ну, гонорар — это такое дело… Не все так просто. Из него вычитают стоимость питания и проживания в вагончике и хорошую одежду, которая требуется для манежа. Так что почти ничего не остается. Но они придут, никуда не денутся. Баффало Билл знает, как надо обращаться с индейцами.

Маттотаупа попросил Длинное Копье перевести его слова. Он опасался, что сам Джим не сможет точно повторить то, что сказал на английском. Длинное Копье перевел каждое его слово.

— Мы сегодня не выйдем на манеж! — решил Маттотаупа. — Хау, я все сказал!

Оркестр уже играл, для защиты публики от опасных хищников была установлена высокая решетка. Звери вышли на манеж и расселись по высоким табуретам. Эта была смешанная группа хищников — четыре льва и два бенгальских тигра, — требующая от дрессировщика особого мастерства. Чтобы пощекотать нервы зрителям, укротитель дразнил зверей резкими окриками и щелчками хлыста. Они сердито рычали и замахивались на него лапами, как только он к ним приближался. В одной руке у него была длинная палка, которую он протягивал зверям, и те били по ней лапами. Палка была уже вся испещрена следами когтей и зубов.

— Белло! Белло!

— Тигра! Тигра! Тигра!

Тигрица раскрыла пасть, обнажив смертоносные клыки, и тихо зарычала. Потом свирепо ударила по палке и попыталась ее укусить.

Дрессировщик нервничал. Харка заметил на его покрытом гримом лице капли пота. Ассистент протянул ему через решетку горящий обруч. Дрессировщик приказал прыгнуть через него самому смирному из львов. Тот помедлил немного, но потом все же легко прыгнул через обруч, вытянувшись во весь рост.

Его примеру последовали остальные три льва.

Потом дрессировщик отложил хлыст, достал большой пистолет и выстрелил. Тигр-самец, глухо рыча, пошел к тумбе. Дрессировщик выстрелил еще раз. Тигр прыгнул с ленивой грацией, в которой Харке почудились боль и презрение. В прерии этот красавец способен и не на такие прыжки! Властелина дикой природы держать за решеткой и принуждать прыгать для забавы зрителей пистолетами и хлыстами! Сердце Харки переполняло сочувствие к бедным животным. На них нужно охотиться, а их унижают, заставляя выполнять эти смешные прыжки! Он решил расспросить Длинное Копье о том, где живут такие тигры.

Последней прыгала тигрица. Остальные звери уже сидели на своих прежних местах. Они нервничали, как и дрессировщик, у которого под черной шелковой рубашкой была надета кольчуга.

— Тигра! Тигра! Тигра!

Тигрица сердито зарычала и впилась зубами в палку. Музыка смолкла. Зрители пришли в необыкновенное возбуждение. В цирке воцарилась тишина.

— Тигра!

Дрессировщик сделал один за другим три выстрела. Тигрица взревела и прыгнула на тумбу-трамплин. Дрессировщик держал в левой руке горящий обруч, а в правой пистолет. Тигрица рычала, широко раскрыв пасть.

— Тигра!

Тигрица прыгнула, но не через горящий обруч, а прямо на дрессировщика. Тот резко пригнулся, и тигрица, перелетев через него, приземлилась на песок.

Женщины и дети вскрикнули. Мужчин охватило лихорадочное беспокойство. Харка вдруг обратил внимание на запавшие щеки дрессировщика и прочел в его глазах страшное волнение.

— Тигра!

Тигрица сидела на песке, оскалив зубы, и тихо угрожающе рычала. Дрессировщик подставил ей палку, но она не стала кусать ее. Она нацелилась на него самого.

Многие женщины в зрительном зале закрыли лицо руками, чтобы не видеть того, что должно было произойти в следующее мгновение. Харка смотрел на двух служителей, стоявших за решеткой со шлангами в руках. Он не знал, для чего были нужны эти шланги, и Длинное Копье быстро объяснил ему это. Воды тигры и львы боятся так же, как огня.

Тигрица снова прыгнула на дрессировщика, но ему опять удалось увернуться. Она вскочила на тумбу, но уже через секунду соскользнула на песок и крадучись пошла по манежу. Тигр и львы пришли в возбуждение.

Дрессировщик что-то крикнул. Длинное Копье перевел Харке его слова: он велел помощникам открыть решетку коридора, чтобы прогнать с манежа хотя бы часть зверей. Но инспектор манежа с холодным лицом отменил его приказ, и решетка осталась закрытой.

— Тигра! Тигра!

Дрессировщик отдал горящий обруч ассистенту, просунув его через решетку, и снова взялся за хлыст, сплетенный из кожи бегемота. Он оглушительно щелкал и даже хлестал зверей. Львы на тумбах лишь рычали, вспомнив о чувстве собственного достоинства и изображая что-то вроде отступления с боем. Тигр же пришел в ярость и, спрыгнув на песок, принялся вместе с тигрицей наступать на своего укротителя. Он тоже игнорировал палку.

Дрессировщик опять взял горящий обруч, отважно преградил путь тигрице и выстрелил.

— Тигра!

Тигрица, испуганная выстрелом, прыгнула через обруч. Самец тем временем бросился на решетку и повис на ней, вцепившись лапами в поперечный прут. Вся решетка закачалась. Зрители в ужасе закричали. Они уже были на грани паники. Инспектор манежа жестом подал какой-то сигнал. На тигра обрушилась струя воды, и он сразу же спрыгнул вниз. Публика облегченно вздохнула. Одну женщину, впавшую в истерику, служители незаметно вынесли из шатра.

Дрессировщик, воспользовавшись ситуацией, загнал тигрицу на тумбу. Отложив палку и хлыст, он работал пистолетом и горящим обручем. Тигрица хоть и с недовольством, но покорно прыгнула через обруч. В следующее мгновение она уже сидела перед решеткой коридора.

Грянул гром аплодисментов.

Харка видел, что дрессировщик совершенно выбился из сил. Он уже еле держался на ногах, но, выйдя на средину манежа, поклонился и поблагодарил публику за аплодисменты и овации. Тем временем служители открыли снаружи решетку коридора. Звери покинули арену. Служители подгоняли их сверху палками, просунутыми через решетку.

Среди зрителей тоже многие вытирали пот с лица. Решетку разобрали, дрессировщик, кланяясь, удалился. На манеж выскочили клоуны и принялись развлекать публику своими шутками и проделками. Но Харке было не до смеха. Он решил на следующий день пойти в зверинец и как следует посмотреть на тигров.

Далее последовали номера воздушных акробатов и канатоходцев. Харка был поражен необычайной ловкостью артистов. В какой-то момент канатоходец сорвался вниз, но успел ухватиться рукой за канат и не упал на арену.

Наконец подошло время заключительного номера. Была уже полночь. Зрители болтали, смеялись, ели сласти и пили. Харка ждал, не появится ли господин во фраке еще раз, чтобы еще раз услышать отрицательный ответ на свою просьбу. Маттотаупа сказал свое слово, а его решения были незыблемы. Покажется ли охотник по имени Баффало Билл? Вернулся ли он вообще?

Этот человек интересовал Харку даже больше, чем господин во фраке, потому что, хотя тот и был великолепным дрессировщиком лошадей, он не имел абсолютно никакого отношения к прерии. А от имени Баффало Билл веяло ветром, простором, мощью бизоньих стад, несущихся по прерии и взметающих песок! Песок прерии, а не посыпанный опилками песок манежа! Харка вспомнил спину бизона, утыканную его стрелами. С тех пор он ни разу не охотился на бизонов. Сейчас стояла осень, пора Большой Охоты. А он, Харка, сидел в шатре, в котором пахло не бизонами, а конской мочой.

От выхода на манеж по проходу между зрительскими скамьями прошел какой-то мужчина и остановился за их ложей. Харка почувствовал его присутствие, но не стал оборачиваться, не желая показать, что его здесь вообще кто-либо интересует. Мужчина постоял несколько секунд, затем молча вернулся обратно. Харка, взглянув ему вслед, увидел, что он одет как ковбой.

— То-то мы нагнали на него страху! — сказал Длинное Копье. — Ты, мой старший брат Далеко Летающая Птица, слишком богато одет, у Маттотаупы слишком гордый, а у Харки слишком неприветливый вид. Придется им выступать без нас.

— Но это был не Баффало Билл, — заметил Джим. — Если он уже приехал, но подсылает к нам какого-то косоглазого придурка, чтобы узнать, кто мы и что мы, то пусть не надеется, что мы клюнем на его удочку!

Не успел ковбой скрыться из вида, как оркестр грянул туш.

На арену галопом вылетела группа ковбоев. Джим, по привычке звонко хлопнув себя по ляжке, заорал:

— Баффало Билл! Баффало Билл!

Из зрителей почти никто не знал этого имени, которое позже стало притчей во языцех, но крика Джима оказалось достаточно, чтобы все решили, что, живя на границе и на Диком Западе, стыдно не знать это имя, и закричали: «Баффало Билл! Баффало Билл!»

Всадник во главе группы, которому были адресованы овации, выделялся прекрасной одеждой. Все на нем было сшито из дорогой кожи, в том числе сапоги с отворотами и широкополая шляпа. Он, как король, снисходительно поприветствовал публику величественным жестом. Харка внимательно вглядывался в его лицо: красивое, узкое, с орлиным носом и голубыми глазами. У него были усы и борода, но, в отличие от художника, она покрывала лишь подбородок. Чего только не выдумывают белые люди!

Тем временем ковбои начали показывать зрителям свое мастерство верховой езды. Для Харки в этих «фокусах» не было ничего нового. Но скакали они и в самом деле хорошо и стреляли метко. Индейцы так и не появились. Представление закончилось шумом, топотом копыт, стрельбой и криками. Публика не скупилась на аплодисменты. Когда ковбои лихо ускакали с арены, зрители поднялись со своих мест и устремились к выходу.

Два белых и три индейца в ложе не торопились уходить. Они сидели, пока в шатре не начали гасить лампы. После музыки, шума и столпотворения полутемный шатер, тишина и пустота вызывали странные чувства. Работники, вооружившись метлами и большими совками для мусора, подметали манеж.

Снаружи еще стояли отдельные группы людей. Мужчинам не хотелось идти домой, они стремились в пивные. Жены ворчали по этому поводу на мужей. У детей слипались глаза. Малыши хныкали.

Вдруг поднялся какой-то шум, который привлек всеобщее внимание. Кто-то срывающимся голосом звал полицию. Люди сразу же бросились к месту происшествия. Образовалась огромная толпа.

— Это я должен посмотреть! — крикнул Джим и исчез в толкучке.

Маттотаупа, Харка, Длинное Копье и художник остались стоять у входа в цирк. Никто из них еще не знал, что случилось.

Джим вскоре вернулся назад и, ухмыляясь, сообщил:

— Кассу ограбили! Вот это номер, господа! Действительно единственный в своем роде, уникальный и неповторимый! Потому что в кассе и в самом деле не осталось ни цента! Сенсация!

— А где кассирша? — спросил художник.

— Смылась, конечно! А ты как думал? Она тоже оказалась «далеко летающей птицей»!

— Значит, она не убита?

— Да зачем же ее убивать? Вечно у вас на уме одни злодейства! Иногда обходится и без кровопролития! Но игра стоила свеч — вот это улов! После номера с хищниками она успела продать билеты на четыре вечерних и три дневных представления. Только потому что люди слышали рев тигров и львов и ни за что не хотели пропустить сенсацию.

— И вся выручка за четыре дня пропала?

— Всё до последнего цента.

— Неужели кассу не охраняли?

— Конечно охраняли! Еще как охраняли! В таком большом городе! Но охранники хлопали ушами — их больше интересовало представление, чем касса. Мало ли куда там вышла на минутку кассирша! Она, конечно, должна была действовать четко и быстро. А может, охранники были в доле…

— Как же теперь быть дирекции цирка? На что кормить зверей, чем платить за аренду, где взять деньги на гонорары артистам? Может, у них есть какие-то резервы в банке?

— Меня это мало интересует. Ну что, пошли в гостиницу?

На улицах царило оживление, было почти так же шумно, как днем, и многие заведения еще были открыты.

В гостинице Харка в изнеможении растянулся на шерстяном одеяле. Почувствовав что-то вроде головокружения, он постарался как можно скорее уснуть, потому что завтра у него было много дел. Он хотел не только сходить к клеткам с тиграми, но и выяснить, не вернулись ли индейцы. По поводу ограбления кассы у него были свои мысли, которыми он пока не поделился даже с отцом.

Ночью он плохо спал. Не потому, что его нервы были слишком слабыми для таких необычных впечатлений, а потому, что его мучил спертый воздух гостиничного номера, к которому он не привык. В городе его всюду преследовали отвратительные запахи, особенно в закрытых помещениях.

На рассвете его разбудил какой-то шум. Он услышал громкий стук в дверь соседнего номера, в котором жили художник и Длинное Копье, потом заспанный и сердитый голос художника и, наконец, чьи-то тяжелые шаги за стеной и два незнакомых голоса, резких и грубых. Через некоторое время голоса стали спокойней, и тяжелые шаги удалились. Вот уж поистине белые люди совершенно не способны ходить тихо!

Через минуту художник и Длинное Копье вошли в номер Маттотаупы и Харки. Художник, понимая, что индейцы не могли не слышать шума в его комнате, сразу перешел к делу.

— Приходила полиция, — сказал он. — Джима видели в цирке с белокурой кассиршей, и подозрение пало на него. Полицейские спрашивали, что я о нем знаю. Я не мог ничего сказать, кроме того, что, хотя он и пройдоха и не прочь хитростью и ловкостью добыть себе пару долларов, нам он оказал неоценимую помощь в этом разбойничьем логове Беззубого Бена. Кстати, у него, как мне сообщили полицейские, был солидный счет в здешнем банке. Поэтому подозрение с него, скорее всего, будет снято.

— Джим сейчас в гостинице?

— Говорят, он сидит внизу, в трактире, и поит бренди всех желающих. Для хозяина такой гость — находка. Выручка стремительно растет…

Художник иронически улыбнулся. Он почти не сомневался, что оплачивать счет Джима придется ему.

О сне теперь не могло быть и речи. Длинное Копье и его краснокожие братья заказали себе в номер обильный завтрак: мясной бульон и жареное мясо. Остальные блюда белых людей им были не по вкусу. Дакота такого завтрака хватало на целый день. Художник ничего есть не захотел. Ему нездоровилось, и он решил лечь в постель. Длинное Копье был этим очень обеспокоен, но Маттотаупа уговорил его пойти с Харкой в зверинец, пообещав позаботиться о художнике. Харка, правда, выразил сомнение в том, что его пустят в цирк в такой ранний час, но Длинное Копье сказал:

— Идем. Им сейчас нужны деньги, так что они будут сговорчивы.

Шайенн оказался прав. Им не пришлось никого долго уговаривать: молодой служитель впустил их внутрь за небольшие чаевые. Он сразу узнал Харку. В это время, когда доступ зрителям в цирк был еще закрыт, здесь уже кипела работа. Рабочие чистили конюшни и клетки. Клетки хищников — узкими щетками на длинных палках, которые можно было просунуть между стальных прутьев. Поскольку все клетки перевозились на повозках, они были маленькими и тесными. В одной из них находились четыре льва, в другой — два тигра. У животных не было даже места, чтобы размять ноги. Они лежали и смотрели сквозь решетку своими большими янтарными глазами.

Харка залюбовался тигрицей. Длинное Копье медленно пошел по конюшне. Он хотел взглянуть на чалого жеребца Баффало Билла.

Харка неподвижно стоял перед канатом, натянутым перед повозками с клетками и служащим ограждением, за которым надлежало находиться посетителям. Он долго неотрывно смотрел на тигрицу, пока не поймал ее стеклянный взгляд. Она чуть заметно шевелила полувтянутыми когтями.

Погруженный в этот безмолвный диалог с грозным животным, он не заметил, как за его спиной остановились два мужчины. Их присутствие ему выдал изменившийся взгляд тигрицы и дрогнувшие кончики ее усов. Он обернулся. Перед ним стояли Длинное Копье и дрессировщик. Последний был в махровом халате.

— Значит, ты все-таки решил поступить к нам в труппу? — сказал он. — Директор и инспектор манежа совсем помешались на идее сделать с тобой сенсационный номер. Твой отец мог бы запросить высокий гонорар, если бы мы все вчера не стали вдруг нищими. Директор говорит, что покончит с собой, инспектор манежа рвет на себе волосы… Будь проклято это ворье! Ты тут вкалываешь до седьмого пота, а какая-то бандитка удирает с твоими денежками!

Дрессировщик был без грима, и Харка увидел его пепельно-бледное лицо, нервно подрагивающие веки, худые руки.

— Зачем ты намеренно злишь зверей? — спросил он. — Они намного лучше слушались бы тебя и быстрее учились, если бы ты подходил к ним с терпением и лаской.

— Значит, ты заметил это… Но я должен каждый вечер злить зверей, чтобы публика получала удовольствие. Знаю, знаю, добром это не кончится. Когда-нибудь мне придется заплатить за это головой. Но что поделаешь? Я привык к высоким гонорарам. Хочешь посмотреть репетицию? Я работаю первым.

Харка кивнул.

Рабочие уже монтировали клетку-коридор. Хищники, зная, что означают эти приготовления, занервничали. Дрессировщик прошел вместе с Длинным Копьем и Харкой на манеж, где уже была установлена высокая решетка. Как здесь все быстро работают, отметил про себя Харка.

Дрессировщик сбросил халат и, оставшись в простых штанах и фуфайке, подошел к маленькой дверце, ведущей на арену.

— Идем! — сказал он Харке. — Входи смело, с тобой ничего не случится!

У него ничего с собой не было, кроме хлыста.

Харка ни секунды не колебался. Вместе с дрессировщиком он вышел на середину манежа и остановился. Звери, обрадовавшись возможности немного размяться, резвились, играли друг с другом, запрыгивали на тумбы, снова соскакивали на песок, валялись на спине. При этом они подозрительно косились на незнакомого мальчика, но тот вел себя спокойно и уверенно, и они быстро прониклись к нему доверием. Самый ручной лев, который уже дважды потерся боком о дрессировщика, чтобы тот потрепал ему гриву, теперь потерся и о Харку. Тигрица же тихо рычала и скалила острые клыки.

— Она ревнива и поэтому ненадежна, — сказал дрессировщик и подошел к полосатой хищнице.

Та, сидя на песке, скорее предостерегающе, чем сердито, щелкнула в его сторону зубами, пошевелила кончиком длинного хвоста. Он поднял вверх обруч, и тигрица пролетела через него в великолепном прыжке.

— Так, конечно, было бы скучно, — сказал дрессировщик Харке. — Зрителям нужны острые ощущения.

Репетиция длилась всего полчаса, поскольку звери не разучивали ничего нового, а просто повторяли старые трюки. Харка вместе с дрессировщиком покинул клетку.

— Ты — прирожденный циркач, дружище, — сказал тот, закрывая за собой дверь решетки, в то время как львы и тигры сами направились в клетку-коридор. — Подумай об этом. Это — твое будущее!

— Ты сегодня вечером опять будешь дразнить зверей и рисковать жизнью ради такой бесполезной игры?

— И сегодня, и завтра — каждый день. Здесь я и помру.

Харка не ответил. Он молча присоединился к Длинному Копью, стоявшему у решетки и переводившему их разговор.

— Есть новость, — сказал тот. — Индейская группа возвращается. У них кончилась еда. Денег у них и не было. Что же им еще остается, как не вернуться? Они уже въезжают в город. Судя по тому, что я слышу, люди глазеют на них, как будто в первый раз в жизни видят индейцев. Глупый народ!

— Из какого племени эти индейцы?

— Дакота.

— Значит, мы можем с ними поговорить!

— Если разрешит менеджер. Ты знаешь, кто только что вошел в вагончик директора и кто здесь сейчас слоняется по цирку и все вынюхивает? Джим. Говорят, он решил одолжить дирекции денег. Под высокие проценты.

Поскольку шайенн говорил на языке дакота, некоторые вещи ему приходилось переводить описательно. Например, понятия «проценты» в этом языке не было.

С главной улицы опять послышались звуки трубы и пронзительный голос зазывалы. Чем ближе шествие подходило к цирковому шатру, тем внимательнее слушал Длинное Копье. Харка заметил на лице шайенна растущее раздражение.

— Чего только они не навыдумывали! — сказал он. — Ты, оказывается, сын Татанки-Йотанки, и тебя взяли в плен при нападении на землемеров, а сегодня вечером ты опять будешь выступать! И на этот номер продаются особые билеты. Они, верно, рассчитывают, что публика еще раз оплатит лучшие места, чтобы вернуть себе потерянную вчера выручку.

Длинное Копье и Харка смотрели, как к шатру подвозят сотни дополнительных скамеек и стульев и расставляют их внутри между рядами. Если все билеты раскупят, в зрительном зале будет не повернуться.

Потом они пошли в конюшню, где стояли пони и ослы и где пустовало еще много стойл. Поскольку дакота должны были приехать верхом, скорее всего, они разместят своих лошадей именно в этих стойлах, и за ними можно будет незаметно понаблюдать. Харка и Длинное Копье спрятались в сене за четырьмя ослами. Правда, их заметил клоун, но они не думали, что он как-то помешает им. И все же этот высокий коренастый мужчина с детским лицом, который без своей нелепой одежды и без грима выглядел не смешным, а приветливо-серьезным, пришел и залез в их укрытие.

— Дитя мое, — грустно сказал он Харке. — Ты лишил меня моего коронного трюка. Как ты мог разгадать его? Теперь у меня нет номера! А кому нужны ослы без номера? Инспектор манежа сказал, что вышвырнет меня на улицу, если я не придумаю новый номер. Но это не так-то просто! А как ты смотришь на то, чтобы мы выступали вместе — клоун, мальчик и дикий осел? Из этого можно кое-что сделать!

— Кое-что, но не «номер», — ответил Харка, который уже успел включить это слово в свой лексикон, и приложил палец к губам, потому что к шатру подъехали индейцы.

Некоторые из них уже вошли со своими лошадьми в конюшню. Это, без всякого сомнения, были дакота — мужчины, женщины и дети.

— Одного из них я знаю! — прошептал Длинное Копье. — Мы вместе были в резервации. Я поговорю с ним.

Он подошел к одному из индейцев. Тот удивленно обернулся и не очень приветливо посмотрел на Длинное Копье. Они несколько минут говорили друг с другом, пока их беседу не прервал изящный, худощавый белый человек.

— Хватит болтать!.. — визгливо крикнул он дакота. — Вперед! Репетиция начинается! Мы и так уже потеряли столько времени!

Индеец оборвал разговор на полуслове и молча пошел на репетицию. Длинное Копье вернулся к Харке и клоуну.

— Этого дакота, с которым я говорил, зовут Поющая Стрела, — сообщил он. — Он вырос в резервации, куда загнали его отца. Остальные индейцы родом из Миннесоты и после восстания в прошлом году не смогли бежать в Канаду. Их наняли на работу в цирк, и теперь они в руках директора, поскольку говорят только на языке дакота и у них нет денег.

— Посмотрим репетицию? — спросил Харка и, не дожидаясь ответа, вышел из конюшни.

Длинное Копье и клоун с серьезным лицом и детскими глазами последовали за ним. Инспектор, стоявший у выхода на манеж, подмигнул Харке и Длинному Копью. Но Харке было неприятно его бледное мясистое лицо, и он отвернулся.

Большую решетку, окружавшую арену, уже разобрали. На манеже собрались участники индейской группы. Руководил репетицией менеджер, который грубо оборвал разговор Поющей Стрелы с Длинным Копьем. Он много кричал, не заботясь о том, что его никто не понимает, носился по манежу и мимикой выражал то, что, по его мнению, должны были делать артисты. На арену вышли лошади, женщины и дети. Женщины проворно установили два настоящих вигвама. Детей отправили в вигвамы, и тут на арену прискакал индейский всадник и что-то громко сообщил. Его слова были понятны лишь участникам группы, Харке и Длинному Копью.

— Братья! — крикнул он. — Нас привели сюда белые люди. Они обманули нас. Мы — их пленники, хоть и не связаны по рукам и ногам. Мы должны беспрекословно повиноваться им. Они кормят нас, как мы кормим своих лошадей, и держат поводья в руке. Они приказали нам напасть на почтовую карету, поймать девушку и подвергнуть ее мукам. Позор на наши головы! Но мы вынуждены развлекать белых людей, изображая разбойников и воров!

Индейцы хором ответили ему: «Хау! Хау!» — и поскакали за ним по кругу.

Затем на арену выехала почтовая карета, запряженная четверней. Вряд ли еще где-либо и когда-либо почтовую карету запрягали такими роскошными, холеными лошадьми. Индейцы подняли немыслимый шум, остановили карету и вытащили из нее девушку, в которой Харка узнал юную наездницу. Ее привязали к деревянному щиту, быстро установленному служителями, и один из индейцев в жуткой раскраске стал метать в нее ножи, которые вонзались в дерево в двух-трех сантиметрах от ее тела. Когда торчащие из щита ножи превратились в пунктирную линию, четко обозначившую силуэт девушки, дакота снова закричали и пустились в пляс, потрясая ножами и топорами.

Вдруг за кулисами прогремел выстрел.

— Где плененная леди?! — крикнул кто-то на английском. — Вперед, ковбои и скауты, благородные мстители, поборники справедливости! Мы освободим ее!

Под оглушительный треск выстрелов на арену вылетела группа ковбоев. Размахивающие ножами индейцы, в соответствии с инструкцией, «замертво» попа́дали на песок, а Баффало Билл, подхватив девушку и посадив ее на своего коня, сделал три триумфальных круга вдоль барьера.

Все это повторилось дважды. Худосочный менеджер с истощенным пороками телом визжал и вопил, индейцы послушно выполняли его указания. Наконец все получилось так, как он хотел. Девушка была трогательной, индейцы страшными, а ковбои достаточно убедительными в своем триумфе.

Харка сидел в ложе, в пустом цирковом шатре, но мысли его были далеко, и никто не смог бы прочесть их по его лицу. Он услышал звуки родного языка, причем не из уст чужеземцев, а из уст дакотских братьев. Но что он услышал?.. Потом был этот позор, это глупое представление, глумление над нравами и обычаями дакота и победа врагов. Все это переполняло его сердце, в котором зрело опасное решение. Великие решения индейцы не принимают поспешно и не любят говорить о них. Если бы Харка в ту минуту захотел облечь свои мысли в слова, он подошел бы к инспектору манежа и сказал бы ему то, что однажды сказал Маттотаупа Старой Антилопе: «Это твоя смерть. Жди! Я приду!»

Но он был не в прерии.

Тем временем репетиция продолжалась. За «нападением на почтовую карету» последовал праздник ковбоев по случаю «победы», состоявший, как и в предыдущий вечер, из демонстрации меткости в стрельбе и ловкости в верховой езде. Инспектор манежа, вспомнив о Харке, велел менеджеру спросить его, не желает ли он принять участие в этом аттракционе.

— Я спрошу своего отца, — ответил Харка.

Клоун опять грустно посмотрел на юного индейца своими крохотными глазками:

— Ты не хочешь участвовать в моем новом номере?

— Посмотрим.

— Ты можешь читать и писать?

— На вашем языке — нет. Я знаю только наши письменные знаки-рисунки.

— Я мог бы многому тебя научить, мальчик. Ты когда-нибудь видел атлас? Идем в мой вагончик. Здесь сейчас уже неинтересно. Сегодня у нас будет не два, а целых три представления — чтобы поскорее вернуть потерянные деньги. В вагончике я покажу тебе карту Америки.

Харка и Длинное Копье пошли с этим приветливым и задумчивым человеком в его жилище. Он привел их в свою комнатку в цирковом вагончике, очень опрятную и удобно обставленную. На полке лежало несколько книг, в том числе и атлас.

— Меня зовут Боб, — сказал клоун. — Чтобы ты знал, как ко мне обращаться. А твое имя?

— Харка.

— Харри?

— Харка!

— Я лучше буду называть тебя Харри. Мне так привычней. Ну вот, смотри!

Он раскрыл атлас и принялся объяснять, как им пользоваться. Поскольку это было графическое изображение, Харка мгновенно все понял. Он попросил показать ему Черные холмы, сам нашел горную долину, в которой остался его пернатый друг орел, а потом и Найобрэру, которую дакота называли Миниа-танка-вакпала. Он поинтересовался дальнейшим маршрутом цирка и отыскал земли племени черноногих. Длинное Копье расспрашивал Боба о положении дел в резервации, которую ему было позволено покинуть.

В гостинице их ждали невеселые вести: состояние художника ухудшилось, и врач, которого вызвал хозяин, не решился взять на себя ответственность и самостоятельно лечить его. Он посоветовал художнику немедленно нанять карету и отправиться в ближайший большой город, где есть хорошо оборудованная больница, потому что, возможно, ему придется делать операцию. Похоже, у него был абсцесс. Художника мучили сильные боли, и он, приняв совет врача, попросил Длинное Копье подыскать ему карету с хорошими рессорами и четырех быстрых упряжных лошадей, поскольку не очень доверял в этом деле хозяину. Тот сразу же взялся за дело. Он был очень обеспокоен.

Джим, к большому удивлению художника, сам оплатил свой счет, включая напитки, которыми щедро угощал народ в трактире, и, коротко попрощавшись с Маттотаупой и художником, уехал неизвестно куда и зачем. Он сообщил им, что вложил в цирк «определенную сумму» и советует Маттотаупе на зиму остаться в труппе и заработать денег. Он уговорил директора предложить ему и Харке выгодный контракт и будет время от времени наведываться в цирк. Проект договора он передал художнику. Главным условием в нем была выплата аванса.

— Что за странный человек, этот Джим! — сказал художник. — Темная лошадка…

Когда Длинное Копье вернулся и больной решил еще несколько часов отдохнуть перед тяжелой дорогой, Маттотаупа и Харка пошли в свой номер, легли на кровати, и Харка тихо в нескольких словах рассказал отцу все, что увидел и узнал в цирке.

Потом они два часа лежали на шерстяных одеялах и молча, но сообща думали. Это и в самом деле были совместные раздумья, поскольку отец и сын исходили из одних и тех же предпосылок, а их мысли рождались из одних и тех же чувств и представлений. Через два часа Маттотаупа сказал:

— Не ты убьешь его. Ты еще мальчик. Я убью его, как только кончится зима и растает снег.

Через час за ними зашел Длинное Копье. Карета уже стояла перед дверью, и художник хотел проститься с дакота. Поглощенный своей болезнью, которая его очень пугала, он выпил лекарство. Несколько секунд царило тягостное молчание, которое наступает, когда рушатся планы.

— Мне очень жаль, что все так обернулось, — произнес наконец художник, нервно пощипывая бороду. — Но мое обещание остается в силе: зимой вы — мои гости. Мы не сможем с вами разъезжать по штатам, и я не смогу сотни раз рисовать вас, как собирался. Но у меня есть небольшой дом на побережье, и вы можете жить в нем, пока мое здоровье — я надеюсь! — вновь не поправится! Поэтому я прошу вас: приготовьте своих лошадей и поезжайте с нами. Более надежного эскорта я и представить себе не могу.

— Длинное Копье будет тебе надежной защитой, а мы не хотим обременять тебя, — с достоинством ответил Маттотаупа. — Мы отправимся с цирком. Там служат дакота, с которыми мы можем объясняться на родном языке. Мы надеемся еще многому научиться и увидеть много городов. Белые люди не смогут обращаться с нами как с собаками, потому что должны выплатить нам вперед часть денег, с которыми мы не будем так зависимы от них.

Художник пытался возражать ему, но у него не было сил спорить, да и лошади уже нетерпеливо танцевали перед входом в гостиницу.

— Это наше второе прощание… — произнес он устало. — После первого расставания мы случайно встретились вновь, но странным образом и при таких обстоятельствах, что без твоей помощи, Маттотаупа, мы бы пропали. И раз уж мы опять вынуждены расставаться, как ты этого хочешь, я прошу тебя на прощание высказать какое-нибудь желание!

Маттотаупа достал из кармана золотой самородок, который Харка нашел в реке у Черных холмов и который он, Маттотаупа, проглотил в блокгаузе, чтобы утаить от бандитов.

— Я хотел бы подарить этот блестящий камень Длинному Копью для его ожерелья. Мне опасно иметь при себе золото.

Длинное Копье молча, как принято у индейцев, принял подарок и передал Маттотаупе маленький тяжелый мешочек:

— Далеко Летающая Птица и я, Длинное Копье, предчувствовали, что вы нас сейчас покинете. Это наш прощальный подарок вам. Желаем вам снискать еще бóльшую славу! Желаем, чтобы ваши имена стали известны и в прерии, и в Скалистых горах, и в городах белых людей как имена отважных и справедливых воинов! Хау! Я все сказал.

Поддерживаемый Длинным Копьем и Маттотаупой, художник спустился вниз, к карете. Холеные откормленные лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу. Художник вошел в карету, завернулся в одеяло и лег на мягкое сиденье. Багаж был уже погружен. Длинное Копье дал хозяину и гостиничному чистильщику обуви чаевые и напомнил в присутствии Маттотаупы, что номер и корм для лошадей двух индейцев оплачены на неделю вперед.

Вокруг толпились уличные зеваки. Некоторым из них пришлось резко отпрыгнуть в сторону, когда кучер щелкнул хлыстом и четверня торопливой рысью взяла с места. Зацокали подковы.

Длинное Копье поскакал вслед за каретой, держа в руке повод коня художника. Мулов они продали хозяину гостиницы.

Маттотаупа и Харка проводили карету взглядом. Рядом с кучером сидел вооруженный до зубов охранник.

В номере Маттотаупа открыл мешочек. В нем были золотые и серебряные монеты. Харка всмотрелся в отчеканенное на долларах изображение — орел с веткой и молнией в когтях.

— Гром-Птица!

Они не жалели о своем решении остаться при цирке. Главным препятствием, которое им предстояло преодолеть, было незнание языка белых. Правда, они уже многое понимали — гораздо больше, чем те могли подумать. Но им не хватало практики. Поэтому им предстояло прежде всего научиться говорить по-английски, чтобы быть на равных с теми, на чью дружбу они не могли рассчитывать.

В тот же день они отправились к директору цирка, но тот не торопился их принимать. Когда Маттотаупе наконец удалось добиться, чтобы их впустили, инспектор манежа заявил, что договор вступит в силу лишь после того, как они выдержат экзамен. Но Маттотаупа проявил такое же упрямство, как и в переговорах с Биллом, победителем в петушиных боях, о патронах. В конце концов директор, не выдержав, рявкнул своему инспектору:

— Какого черта вы пристаете ко мне со всякой ерундой?.. Со всякими мелочами и глупостями! Почему их вообще впустили ко мне в кабинет, этих краснокожих придурков? Ни номера, ни опыта — и они еще смеют вваливаться ко мне как к себе домой! Тоже мне — явление Христа народу! Эллис, если вы и дальше будете вести себя как размазня, мне придется закрыть цирк! Что мне прикажете с ними делать, с этими вашими бездарными самоучками?

— Но может, нам следовало бы…

— Заткнуться — вот что вам следовало бы! Заткнуться и выйти вон! Я занят вопросами кредита! Когда вы проспитесь и до вас наконец дойдет важность этих вопросов — милости прошу! А пока — до свидания!

— Ну что ж, подождем, пока вы получите свой кредит и к вам вернется спокойствие и душевное равновесие!.. — язвительно ответил инспектор.

Он был начальником отдела кадров, режиссером и инспектором в одном лице, но жалованье получал лишь как инспектор манежа. Иных титулов за ним не признавали, чтобы не давать повода требовать повышения заработной платы. Однако он был правой рукой директора, купался в сознании своей незаменимости, и все вспышки директорского гнева стекали с него как с гуся вода.

Он без церемоний выставил индейцев из вагончика, как будто они по собственной прихоти, без приглашения ворвались к директору, и велел позвать Билла Баффало. Два конюха и три молодых артиста, которым приходилось выполнять и хозяйственные работы, со всех ног бросились на поиски главного ковбоя.

Тот явился в сопровождении Поющей Стрелы и визгливого менеджера, любителя покомандовать. У Баффало Билла был такой вид, как будто не инспектор манежа вызвал его к себе, а он сам назначил ему аудиенцию.

— Проверить краснокожих и, если они на что-нибудь годятся, оставить в труппе! — приказал инспектор в такой же величественной манере, пренебрежительно махнув в сторону Маттотаупы.

Билл подкрутил усы, смерил Маттотаупу и Харку придирчивым взглядом и велел Поющей Стреле перевести:

— Рад приветствовать моих краснокожих братьев! Мы будем вместе скакать и стрелять! Где ваши лошади?

Харка привел Чалого и Гнедого, которые были привязаны у директорского вагончика, и все вместе с Биллом и Поющей Стрелой отправились на манеж, где в это время никого не было.

Билл велел привести своего коня, высокого, красивого жеребца, на фоне которого полудикие мустанги сразу померкли, и поскакал с Маттотаупой и Харкой по кругу. Затем бросил на песок носовой платок, который Харка без труда поднял на скаку, с удовлетворением посмотрел, как индейцы пролезают под животом у мустангов и поднимают их на дыбы, чтобы остановиться прямо перед его жеребцом.

— Как насчет стрельбы?

— С огнестрельным оружием надо еще немного поупражняться, — ответил Маттотаупа.

— А из лука?

— Попадаем в любую цель.

Билл махнул рукой служителям, и те вынесли на манеж деревянный щит, к которому привязывали леди, как к столбу пыток.

Маттотаупа и Харка по очереди прицелились и выстрелили.

Билл смущенно потер подбородок, пораженный их необыкновенной меткостью.

— Приняты! — сказал он. — В стрельбе из винтовок, конечно, придется еще потренироваться. Если они у вас есть!

— У нас есть одна винтовка. Вторую мы купим.

— Так у вас есть деньги?.. — взвизгнул менеджер. — Сдать немедленно!

— Согласно договору мы получаем аванс.

— А! Но все равно. Жить будете вместе с индейской группой, деньги придется сдать. Пить, курить и ходить в город запрещается. За это отвечаю я. Мое имя Льюис. Я — менеджер индейской группы и заместитель Билла.

— Мы не будем жить при труппе, и мы ничего не сдадим. Мы будем жить как свободные артисты. Я все сказал. Хау!

— Мой краснокожий брат, это невозможно, — вмешался Билл. — У вас нет своего номера. Вы будете работать в номере «Нападение на почтовую карету».

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— Тогда у меня нет для вас работы.

— Мы будем работать с Бобом, — сказал Харка.

— Со Старым Бобом?

— Да.

— Хм. Зачем же вы тогда согласились на это испытание?

— Для удовольствия. Мы можем скакать с вами в конце номера, — ответил Маттотаупа.

— Да? Хм. Верно. Неплохая мысль. Сегодня же вечером включу вас в номер. Будьте наготове. Как только я махну рукой, покажете трюк с платком и пролезанием под брюхом лошади. Договорились?

— Хау.

— Эй! — крикнул Билл Поющей Стреле. — Отведи краснокожих джентльменов к Старому Бобу!

Боб был в стойле у своих ослов. Он встретил их очень приветливо, особенно Харку.

— Как дела, Харри? — спросил он. — Есть какие-нибудь мысли по поводу нового номера?

— Есть.

— Да? Выкладывай!

— У тебя четыре осла. Нас будет четверо детей.

— Четверо детей? Да, верно, дети — это беспроигрышный вариант. И что они будут делать?

— Смешное в твоих ослах то, что они научены быть дикими. От этого они кажутся еще более дикими, чем дикие ослы.

— Отлично! Ты молодец — понимаешь, из чего складывается комизм. А дальше?

— Четверо детей будут скакать на четырех ослах.

— Верно! Очаровательные дети в нарядном платье… Дети лорда находят ослов в собственном саду! Два мальчика и две девочки. Ты — старший.

— Мы садимся на ослов без ведома отца… — продолжил Харка развивать фантазию Боба. — Ослы начинают брыкаться. Все четыре одновременно и одинаково: скакать галопом, вставать на дыбы, лягаться, подпрыгивать. Это будет танец диких ослов. Дети одинаково ловко держатся верхом.

— Точно! Как цирковые наездники. Дальше, дальше!

— Ты будешь отцом. Ты выходишь в сад, видишь, как твои дети скачут на ослах, и приходишь в ужас и отчаяние. Мы спрыгиваем на манеж.

— Хорошо, хорошо! Дальше?

— Ты зовешь конюхов, они садятся на ослов, и те сбрасывают их. Дети смеются над конюхами. Я запрыгиваю на осла задом наперед, хватаю его за хвост, остальные дети следуют моему примеру, и мы на глазах у изумленного отца покидаем манеж, помахав зрителям рукой.

— Прекрасный номер! Но где нам взять детей?

— Я подберу их из индейской группы.

— И сколько вам придется репетировать?

— Это я скажу тебе завтра, когда увижу, на что они способны.

Так Маттотаупа и Харка стали артистами.

Несмотря на успешное начало их работы в цирке, следующие недели и месяцы были для них тяжелым испытанием. Харке пришлось, по требованию Боба, научиться делать сальто на земле и на спине осла. Каждое утро он с двумя девочками и еще одним индейским мальчиком часами отрабатывал новый номер, пока все его участники, включая ослов, не выбивались из сил. У них не было времени поговорить о чем-нибудь, не имеющем отношения к репетиции. А они были рады общению. Кроме того, Харка по собственной воле научился говорить, читать и писать по-английски. С отцом они ежедневно упражнялись в стрельбе из винтовок. Для них это было чем-то большим, чем просто тренировка. Это было упражнение в навыках, нужных для их будущей свободной жизни, и именно в эти часы душевные силы их росли и крепли.

Они жили в крохотной угловой комнатке циркового вагончика. Бобу стоило немало усилий организовать им это отдельное помещение. Спать им приходилось в гамаках, согнувшись, потому что для кроватей там не было места. Им давали еду, которая вызывала у них такое отвращение, что их часто рвало. В день труппа давала два представления, по утрам шли репетиции. На отдых оставалось два часа, и Маттотаупа и Харка часто использовали их, чтобы посмотреть город, в котором находился цирк.

Им стало немного легче, когда новый номер с ослами был отшлифован и четверо индейских детей начали играть маленьких английских аристократов. Боб уже несколько недель уговаривал Харку обстричь свои длинные волосы, которые каждый раз приходилось прятать под головным убором. Светлый парик, говорил он, больше подходит к этому номеру. Но Харка делал вид, что ничего не слышит. Убедившись в тщетности этих уговоров, Старый Боб оставил его в покое. Он опасался, что маленький упрямец снимет парик прямо посреди представления.

Когда количество репетиций сократилось, Харка две недели использовал все освободившиеся часы, чтобы отоспаться. Потом он решил навестить своего старого знакомого — дрессировщика. До этого номер с тиграми и львами был на несколько дней отменен, потому что тигрица поранила своему укротителю голову. Теперь аттракцион был вновь включен в программу.

Как и в первый раз, они встретились ранним утром. Рабочие мыли клетки водой из шлангов, дрессировщик стоял рядом. На голове у него была шапочка, скрывавшая повязку.

— А, юный лорд! — приветствовал он Харку. — Ну что, решил оказать честь простому смертному и пришел проведать его?

— Ты сегодня репетируешь?

— Придется. Но я уже вообще не доверяю этим бестиям, после того как тигрица врезала мне по голове и почуяла запах моей крови… Как поживаешь? Что-то ты совсем забыл дорогу к своим соплеменникам! Они уже не достойны твоего внимания, эти бедолаги? Ты же у нас теперь звезда манежа! А помнишь, как я это предсказывал тебе?

— Меня к ним не пускают. И отца тоже. Дети сами приходят ко мне на репетицию или на представление.

— Это почему же? Билл раньше вроде не был таким мелочным.

— Они боятся. Мои краснокожие братья два года назад участвовали в восстании на реке Миннесота[13]. Сейчас они — как пленные.

— Восстание — тоже идиотизм. Это все равно что мои тигры захотели бы вырваться из клетки! Бесполезно!

Харка молча отошел в сторону. Он не любил, когда о судьбе его народа говорили в таком тоне, и вернулся в свой вагончик, где в крохотном закутке, напоминающем корабельную каюту, сидел Маттотаупа и изучал карту. Отец в последнее время очень изменился. Это трудно было не заметить. В его глазах появилось выражение тоски и отрешенности, свойственное зверю или человеку в неволе. Харка почти каждый день видел его за картой. Он вошел и сел рядом с отцом на пол.

— Их слишком много! — произнес Маттотаупа.

Харка знал, о чем говорит отец. За зиму они повидали много городов на востоке страны и начинали понимать, насколько белых людей было больше, чем индейцев.

— Их слишком много, и они несправедливы. Краснокожим нужно бороться, иначе белые отнимут у них все, чем они владеют: прерии, горы, бизонов, пищу и жизнь.

Тем временем повсюду — в городе, в цирковом шатре и даже в тесных вагончиках артистов — запахло весной, талыми снегами, вольным ветром, примчавшимся издалека, мокрыми лугами. Мустанги уже начали линять. Харке приходилось чистить их перед каждым представлением скребницей и щеткой. Дома, в стойбище Сыновей Большой Медведицы, лошадей не чистили скребницами. Выполняя эту непривычную работу и ведя беззвучный диалог со своим Чалым, Харка еще больше ненавидел цирк, этот манеж, посыпанный песком и опилками, этот шатер, этих людей, эти запахи, этот шум. Он чувствовал, как печальны были Чалый и Гнедой, печальны и безутешны, потому что уже не верили в то, что еще когда-нибудь смогут скакать по прерии и услышат сигнал начала бизоньей охоты. Визгливый голос менеджера, язвительные речи инспектора манежа, высокомерие Билла действовали на Харку как яд, который он вынужден был глотать, подавляя желание выплюнуть его.

Под влиянием этого настроения он поссорился и со Старым Бобом. Однажды в конюшне, задавая корм ослам, он сказал ему:

— Наступает весна. Скоро мы простимся с вами, я и отец.

— Что?.. — переспросил Боб, оттопырив ухо ладонью, как во время представления, когда он спрашивал публику: «Повернуться?»

— Наступает весна. Скоро мы простимся с вами.

— Ты что, рехнулся, Харри?

Харка не ответил. Он кормил второго осла, того самого, на котором он во время своего первого посещения цирка разоблачил трюк.

— Ты точно рехнулся! Может, ты все же ответишь мне?

— Что я могу тебе еще сказать? Мы уйдем из цирка, и всё!

Боб побелел:

— А номер?

— Ты просто будешь выступать с тремя детьми.

— Говорю тебе, ты спятил, Харри. Все, что ты тут наболтал, я сейчас же передам Фрэнку Эллису.

Фрэнк Эллис был инспектором манежа.

— Загубить такой номер — который к тому же только-только сделали! — нанести вред цирку, лишить меня заработка — на такое способен лишь невежественный, немытый, чумазый краснокожий! Вот уж действительно — цыганское отродье! Зачем я учил тебя читать и писать?

Боб побагровел. Он был вспыльчив и в гневе часто говорил такое, что противоречило его, в сущности, доброй натуре.

— Заплатить тебе за уроки? — спросил Харка, глубоко оскорбленный его словами.

— Чушь! Во всяком случае, ты никуда не уйдешь! Я позабочусь об этом. Надеюсь, твой отец окажется сговорчивей, чем ты!

Харка положил сена в кормушку четвертому ослу и ушел. Когда Боб на следующий день попытался помириться с ним, он был неприступен.

Но инспектор манежа пока ничего не знал об их раздоре. У руководства цирка были заботы поважнее, чем Боб со своим «маленьким лордом». Зима сожрала значительную часть средств, поскольку труппе приходилось останавливаться в гостиницах, а это — дорогое удовольствие. Срок выплаты взятых осенью кредитов истекал весной. Чтобы вернуть деньги и выплатить проценты, нужно было как-то увеличить дневную выручку. Беспокойство директора передалось инспектору манежа, а через него и всей труппе. Жалованье рабочим выплачивали нерегулярно, артистам сократили гонорары. Группа виртуозных воздушных акробатов уже получила новый ангажемент, хотя это было очень трудно. Вслед за ними ушел Баффало Билл. Он нанялся в цирк лишь для того, чтобы приятно провести зиму и неплохо заработать. Теперь он вновь поступил на службу в железнодорожную компанию в качестве разведчика и охотника. Гражданская война подходила к концу, и строительные работы планировалось ускорить. Рабочим в прерии нужна была пища, они не могли жить на одних консервах. Условия для незаконной, варварской охоты были идеальными. И Билл покинул труппу. В целях экономии замену ему подыскивать не стали. Руководство индейской группой взял на себя визгливый менеджер. Он не умел ладить с индейцами, поэтому конфликты стали привычным явлением. Зато Харка теперь мог почти беспрепятственно общаться со своими краснокожими братьями. В отличие от Билла менеджер не обладал наблюдательностью разведчика.

Хотя дирекция и пыталась скрыть свои проблемы, чтобы не утратить доверие кредиторов, слухи о кризисе просачивались сквозь стену молчания и доходили до последнего конюха, уже хотя бы потому, что заработная плата выплачивалась с задержками. Харка, узнав обо всем от дрессировщика, передал это Поющей Стреле, чтобы дакота знали правду.

Это было ночью, после представления. Шатры уже были разобраны и погружены, вагончики приготовлены к переезду в другой город. Маттотаупа и Харка лежали в своих гамаках.

— Мы едем в Миннеаполис, — сказал вдруг Маттотаупа. — Я посмотрел на карте — этот город расположен в верховьях Миссисипи, в Миннесоте. Оттуда мы поедем в прерию и в леса.

Харку мгновенно переполнила такая жгучая радость, что несколько минут он был не в состоянии произнести ни слова. Наконец, когда вагончик тронулся и их гамаки закачались, он сказал:

— Да, отец!