Город Миннеаполис в верховьях Миссисипи быстро разбогател благодаря своим мельницам и торговле пшеницей. Он рос так же быстро, как и многие другие города после Гражданской войны. Там уже красовалось множество домов и вилл состоятельных граждан.

В одной из вилл, которая принадлежала некой пожилой даме и была окружена элегантным садиком, было открыто окно, и в комнату лились весенние запахи. За столом сидела девочка, совершенно одна, и прилежно, раскрасневшись от старания, выполняла задание по чистописанию, выписывая безупречные буквы одинаковой высоты, правильно распределяя нажим. У открытого окна покачивались цветы; жужжала пчела, привлеченная сладким ароматом, но девочка ничего не слышала и не видела. Она писала. Она не слышала даже глухого медленного боя часов и не обращала внимания на голоса в соседней комнате, сосредоточив внимание исключительно на письменном задании. Лишь один-единственный раз она с досадой откинула назад светлую прядь волос, упавшую ей на лоб. От волнения у нее вспотели виски. Если она хоть одну букву напишет некрасиво, ее не возьмут в цирк.

Так сказала тетушка Бетти. Тетушка Бетти вообще не хотела, чтобы ее племянница ходила в цирк, хотя отец Кейт был не против того, чтобы она посмотрела представление. Тетушка придирчиво проверит задание своими строгими глазами, и, если найдет хоть какой-нибудь повод для критики, Кейт придется отказаться от удовольствия. Правда, отец должен был вот-вот вернуться из города, и, может, ему удастся отменить приговор тетушки, если он окажется несправедливым.

Точка! Наконец-то она закончила. Кейт посмотрела на написанные строчки и осталась очень довольна результатом. Она снова услышала и гудение пчел в саду, и пение птиц, и бой часов, и голоса в соседней комнате, которые то становились громче, то переходили в шепот. Тетушка Бетти принимала свою старую подругу. Откинувшись на спинку стула, Кейт задумалась о том, какое платье она наденет в цирк. Отец, конечно же, купит билеты в ложу. Правда, у него было гораздо меньше денег, чем у тетушки Бетти, но он не любил признаваться, что беднее ее. Это ведь не его вина. Виноваты были индейцы, дакота. Эти бандиты и убийцы сожгли во время своего ужасного восстания бабушкину ферму в Миннесоте. Об обстоятельствах смерти бабушки отец так ничего и не узнал. Из-за пожара их семья стала беднее. Кейт знала об этом не потому, что интересовалась деньгами, — просто тетушка Бетти каждый день рассказывала ей эту печальную историю. Тетушка Бетти была вдовой очень богатого владельца мельниц. После гибели бабушки, которая воспитывала Кейт, рано лишившуюся матери, она взяла девочку к себе. По мнению тетушки, Кейт была неправильно воспитана там, на Диком Западе. Теперь она занималась перевоспитанием племянницы.

Отец Кейт был офицером, и во время Гражданской войны она редко видела его. Но сейчас он получил отпуск после ранения и жил с ними. Конечно же, он разрешит ей пойти в цирк на дневное представление.

Была пятница.

Тетушка Бетти вновь заговорила громко:

— Ах, ты берешь Дугласа даже на вечернее представление? Впрочем, он мальчик, это совсем другое дело! Но нашу маленькую, нежную Кейт, которая в свои годы уже столько пережила, можно было бы и поберечь! Я не понимаю ее отца. Конечно, это гала-представление, двойные цены! Будет все приличное общество. Говорят, это какой-то знаменитый цирк. Но выпускать на манеж, здесь, у нас, этих дакота, этих убийц и поджигателей — просто абсурд! Не сомневаюсь, что все идут туда именно ради этого аттракциона. А я как вспомню, какой ущерб нанес нам этот пожар на ферме! Кейт в одночасье стала маленькой оборванкой, так сказать, моей подопечной, понимаешь? И вот, она должна смотреть на этих людей! Хотя что я говорю — какие люди? Это бандиты, которые сожгли ферму! Я считаю, что это немыслимо и совершенно непедагогично. К тому же я не верю, что Кейт справится с заданием по чистописанию и заслужит такое поощрение! Вообрази — гала-представление с двойными ценами! Мой племянник, увы, — мот и расточитель. Он совершенно не умеет жить по средствам. Он, конечно же, купит билеты в ложу!

— Он что же, только сейчас отправился за билетами?..

— Да. Куда же еще раньше? Касса предварительной продажи!

— Но ведь билеты на дневное представление давно распроданы, Бетти! Да оно и не стоит того, чтобы тратить на него деньги. Аттракцион с дикими зверями будет только вечером, как и некоторые другие сенсационные номера. Во всяком случае, если уж идти, то только вечером.

— Ну, значит, Кейт в любом случае не видать цирка как своих ушей.

— Это очень огорчит Дугласа.

— Мне очень жаль, Энн, но нельзя же все время идти у детей на поводу. Нужно иметь принципы. Принципы! Только так можно сформировать у ребенка характер!

У девочки, невольно подслушавшей этот разговор, покатились по щекам слезы. Ей захотелось разорвать свою тетрадку с заданием по чистописанию. Но она боялась, что тетушка Бетти каждый день будет рассказывать отцу, как дурно воспитана его дочь, и испортит ему весь отпуск. Несмотря на свой нежный возраст, Кейт поневоле должна была изучать такие разные формы поведения людей и вести себя сообразно этим знаниям.

Она увидела в окно, как пришел отец. Он был среднего роста, стройный. Костюм сидел на нем безупречно. Правда, он был уже не новый, но отец носил его очень бережно. При виде его голубых глаз и его едва заметной улыбки Кейт просияла и попыталась устранить следы слез.

Когда ее позвали в соседнюю комнату, отец уже успел вручить тетушке Бетти букет цветов, и та, обрадовавшись, благодарила его так выспренне, что Кейт опять рассердилась. Подруга тетушки, Энн Финли, принялась одергивать ее платье, пока тетушка ставила цветы в вазу. Присутствие Сэмюэля Смита и его любезность заметно улучшили настроение дам. После той страшной ночи, когда он с трудом отыскал свою маленькую дочь на пылающей ферме, а мать так и не смог найти, он поседел и стал белым как лунь. Седые волосы резко контрастировали с молодым лицом. Люди, которым не доводилось переживать того, что пережил Сэмюэль Смит в ту страшную ночь, находили его внешность интересной.

— Я купил билеты, тетушка Бетти. Правда, не на дневное, а на вечернее представление, но зато оно намного интересней, — сказал он. — Мне даже удалось достать соседнюю ложу с семьей Финли, я встретил мистера Финли. Так что дети смогут смотреть представление вместе.

— Но, Сэмюэль! Я не ослышалась? Я надеюсь, ты не собираешься взять с собой на вечернее представление Кейт?..

— Соседние ложи — прекрасная мысль! — вмешалась миссис Финли.

— Конечно-конечно, Энн. Мысль прелестная, но… Я боюсь за Кейт. Ребенок же не будет спать всю ночь — столько впечатлений и волнений!

— Скоро Пасха, служба в церкви завтра начнется гораздо позже, в десять часов, — попытался успокоить ее Смит. — К тому же я узнал: вечером будет очень милый детский номер — «В саду лорда». Кейт очень понравится. Кроме того, она увидит лошадей. Она ведь сама уже умеет ездить верхом.

— К сожалению! Но решай сам, Сэмюэль, ты — отец! А соседние ложи с семьей Финли и в самом деле великолепная мысль!

Смит оставил дам и вместе с Кейт пошел в соседнюю комнату, чтобы взглянуть на ее работу.

— Прекрасно! Просто замечательно! — похвалил он дочь.

Кейт покраснела.

— Хорошо хоть ты всегда справедлив ко мне, — ответила она. — Я очень старалась.

— Кейт, ты не испугаешься, когда будут выступать индейцы? Мы с тобой можем уйти перед их номером. Они выступают последними, и мы спокойно можем пожертвовать этим удовольствием.

— Я не испугаюсь, отец. Ни капельки. Ты ведь будешь рядом. Я боюсь, только когда я одна. И в цирке ведь, верно, будут выступать не те злые индейцы, которые сожгли наши пшеничные поля. Их бы никто не пустил в наш город! Есть и хорошие индейцы — христиане и добрые люди.

— Ты так думаешь?

Лицо Сэмюэля Смита передернулось и приняло такое жесткое выражение, какое Кейт видела очень редко.

В то утро, когда в доме богатой вдовы шли споры о том, пускать ли Кейт в цирк или нет, в самом цирке задолго до начала представления воцарились лихорадочная суета и волнение. Маттотаупа и Харка только успели умыться и одеться, как им нанес визит старый знакомый, которого они хотя и ожидали, но меньше всего именно в этот день. В приоткрытую дверь неожиданно просунул голову Рыжий Джим.

— О! Вот они, красавцы! Топ и Харри! Знаменитые артисты, украшение любого сенсационного номера! Доброе утро!

Он с трудом втиснулся в тесную каморку.

— Я на минутку. Хотел только быстро сообщить вам: этот балаган, похоже, в конце концов закроется. Готовьтесь к поездке на Дикий Запад. Лучше всего нам отправиться туда втроем. Надо только выждать еще пару дней. На сегодняшнюю выручку кредитный банк уже наложил арест. Но завтрашняя и послезавтрашняя выручка — моя. И я верну наконец свои денежки. Эти мерзавцы с самой осени не заплатили мне ни цента. Но теперь у меня в руках исполнительный лист, и они у меня уже не отвертятся! Радуйтесь, друзья мои, что завтра и послезавтра вы в счастливом финале будете работать на меня. А потом — хей-хей! — в прерию, где нам и полагается быть! Конечно, сегодняшнее представление должно быть грандиозным, неповторимым, чтобы и завтра, и послезавтра публика ломилась в шатер. Я подбросил господину директору и Фрэнку Эллису еще парочку гениальных советов. Ну, будьте здоровы! До понедельника!

Джим исчез, прежде чем Маттотаупа и Харка успели произнести хоть слово. Впрочем, они и не собирались ничего произносить.

Когда они шли к палаткам с конюшнями, к своим лошадям и ослам, им бросилась в глаза какая-то необычная суета вокруг и странное поведение рабочих и артистов, загадочно перешептывавшихся друг с другом. Инспектор манежа носился между вагончиками с новыми афишами, которые нужно было срочно расклеить по городу.

Харка заинтересовался содержанием афиш.

— «Сенсация за сенсацией! — прочел он. — Махатма, всемирно известный индийский дрессировщик, сегодня работает с дикими бенгальскими тиграми без страховки!» Вот как? «Харри, сын Сидящего Быка, предает белую леди казни у столба пыток! Невиданные бои всадников! Стрельба боевыми патронами! Чудеса меткости!» Так-так… «Дети лорда. Веселая сцена в саду»… Наверное, чтобы дать публике отдохнуть перед сценами кровавых убийств…

В Харке поднимался гнев. Он отправился на поиски дрессировщика, но ему не пришлось долго искать, потому что тот тоже хотел его видеть. Они встретились у клетки со львами. Рабочие монтировали клетку-коридор для репетиции.

Дрессировщик дрожал всем телом. Он как раз надевал махровый халат и успел только просунуть руку в рукав, но халат соскользнул с плеча, он рванул его вверх и порвал рукав по шву. В конце концов он сбросил с себя халат и накинул его на оградительный канат перед клеткой. Харка увидел, что под сорочкой у него надета кольчуга.

— Сегодня я буду работать на репетиции жестко, понимаешь? — сказал он Харке. — Пошли! Я хочу, чтобы у двери клетки-коридора стоял ты. У тебя, в отличие от этих болванов, хватит ума, чтобы сообразить, когда нужно быстро открыть дверь.

Харка молча пошел за ним, чтобы выполнить порученную ему работу. Он тоже волновался. Нервозность людей передалась зверям. Они были невнимательны, раздражены, упрямы. Даже самый кроткий лев совершил ошибку, сев не на ту тумбу, и зарычал, когда ему было велено пересесть. Тигры сердито расхаживали по манежу, и их никакими силами нельзя было заставить занять свои места. Дрессировщик кричал на них не потому, что хотел разозлить, а потому, что сам злился. Тигры огрызались, били лапами и кусали палку. Львы были очень неспокойны, хотя их недовольство и не проявлялось так резко.

— Хорошо-хорошо! — произнес кто-то рядом с Харкой.

Он повернул голову. Рядом с ним стоял инспектор манежа Фрэнк Эллис.

— Можно работать еще немного жестче! — прибавил Эллис.

Дрессировщик сунул хлыст за пояс, взял в руку пистолет и выстрелил. Звери не привыкли к выстрелам во время репетиции. Они предвкушали обычный час игр и теперь, поняв, что их лишили единственной ежедневной радости, почувствовали жажду мести. Тигр неожиданно прыгнул на дрессировщика и ударил лапой по руке с пистолетом. Тот пошатнулся, но удержался на ногах и выстрелил в него. Тигр глухо зарычал.

— Хорошо!.. — опять произнес Фрэнк Эллис.

Тигрица ходила по арене за спиной у дрессировщика. Она тихо шевелила кончиком хвоста — верный признак того, что она собиралась прыгнуть на него. Ему же нельзя было поворачиваться спиной к тигру, он должен был контролировать разъяренного, рычащего тигра.

— Шланг! — сказал Харка инспектору. — И немедленно убрать с манежа Тигру!

Он схватился за дверь решетки, чтобы поднять ее.

— Не трогай решетку, глупый мальчишка! — прошипел Эллис.

Дрессировщик убрал пистолет и ударил тигра хлыстом по морде. Но этим он его не утихомирил, а скорее, наоборот, подлил масла в огонь.

— Убирайте Тигру! — крикнул теперь уже сам дрессировщик.

Харка, несмотря на запрет, поднял решетку. Два льва сразу же устремились в коридор. Тигра, сбитая этим обстоятельством с толку, растерялась и в конце концов побежала вслед за львами. Даже если бы Харка и захотел, он уже не успел бы опустить решетку у нее перед носом: три зверя пробежали один за другим. Дрессировщик тем временем пытался с помощью хлыста и пистолета привести в чувство взбунтовавшегося тигра. Наконец ему удалось оттеснить его и загнать в коридор.

Харка опустил за ним решетку. Дрессировщик стоял на манеже и, тяжело дыша, потирал ушибленную тигром руку.

Эллис повернулся к Харке. Тот понял, что его ждет серьезный выговор, а может, и строгое наказание, но смотрел в глаза инспектора без страха и раскаяния.

Эллис поигрывал хлыстом, с которым никогда не расставался.

— Сегодня вечером после представления явишься ко мне! Боб тебя совсем разбаловал! Тебя не мешало бы разок как следует отлупить!

— Сегодня вечером после представления к вам никто не явится, — тихо ответил Харка и ушел.

Инспектор удивленно посмотрел ему вслед.

— Что он тут только что протявкал? — спросил он дрессировщика, который тоже покинул арену через дверцу в решетке, и, не дожидаясь ответа, сказал: — Надеюсь, вечером вы будете работать лучше! На ваших тигров тоже наложен арест. Если мы не соберем приличную выручку… Ну, вы сами знаете, что нас всех ждет.

Дрессировщик сел на стул в одной из лож. Когда инспектор ушел и рабочие разобрали клетку на манеже, он, вопреки всем запретам, выкурил сигарету и отправился в свой вагончик.

Харка нашел отца посреди вагончиков беседующим с Поющей Стрелой. Они изредка обменивались короткими репликами на языке дакота, понимая друг друга без слов. Харка понял, что Поющая Стрела передал Маттотаупе какое-то известие от индейской группы и попросил его прийти к ним. Визгливый менеджер Льюис ушел на час, чтобы напиться бренди в каком-нибудь кабаке. Он поручил Поющей Стреле позаботиться о том, чтобы инспектор манежа не заметил его отсутствия.

— Я приду, — сказал Маттотаупа. — Ты пойдешь со мной? — спросил он Харку. — Или тебя будут искать?

— Меня не будут искать.

Индейская группа занимала два отдельных вагончика, отделенных от остальных ограждением. Конюхам не было дела до трех дакота, которые направились куда-то вместе. Судя по уверенности, с которой те миновали заграждение, им либо приказали, либо разрешили это сделать.

Вся индейская группа — десять взрослых мужчин, один старик, десять женщин и девушек и пятеро детей — собрались в вагончике, внутреннее пространство которого представляло собой одно-единственное помещение. Одеяла были аккуратно сложены стопками, пол чисто выметен, как в родных вигвамах.

Для вошедших осталось совсем немного свободного места. Харка закрыл за собой дверь.

— Я пришел, — сказал Маттотаупа.

Вперед выступил старик. На вид ему было лет сто. Тощий, со сморщенной кожей на лице, но с живыми глазами, он выглядел еще старше, чем Хавандшита.

— Маттотаупа, — сказал он, — открыты ли твои уши? Я слышу шум Миссисипи и грохот, с которым ее волны разбиваются о скалы. Еще не прошло десяти зим и лет, с тех пор как я мчался в каноэ по ущелью. Ты чувствуешь дыхание ветра, Маттотаупа? Снег в прерии и в лесах растаял, земля пьет влагу, трава наливается соком, и на деревьях лопаются почки. Видят ли твои глаза, Маттотаупа? Вот перед тобой десять воинов из племени дакота. Они вновь стоят на земле своих предков. Но они — пленники. Их поймали и избили, как ловят и бьют волков и лис. Нашим отцам и братьям, нашим сыновьям и дочерям удалось бежать от белых преследователей, и они ушли в глушь, на север, в Канаду. Нас с ними разлучили, но мы хотим последовать за ними. Отсюда до них уже недалеко. Что ты посоветуешь нам? Мы лишились покоя, как бизоны, почуявшие воду.

— Уходите, — не задумываясь ответил Маттотаупа.

— Белые люди не дадут нам уйти.

— Они попытаются сделать это, но вы должны прибегнуть к хитрости. Вас мало. Ночью, во время представления, или на рассвете вы должны обрезать ваши волосы — они вырастут снова! — надеть платье белых людей, уйти и рассеяться. Земля эта вам знакома, и вы потом легко найдете друг друга.

— У нас нет одежды белых людей.

— Поющая Стрела купит ее сегодня для вас. Я дам ему золото и серебро со знаком Гром-Птицы.

— Тогда мы будем ждать его.

— Хау. Но я тоже хочу задать вам один вопрос!

— Говори.

— Вы и сегодня будете позорить племя дакота и развлекать белых людей, делая вид, будто пытаете девушку?

В вагончике повисло тягостное молчание.

— Что нам делать? — спросил наконец старик.

— То, что я прикажу. Сегодня я буду командовать вами, когда вы остановите почтовую карету и вытащите из нее девушку.

— Хау! Хау! Маттотаупа действует как наш вождь. Мы будем повиноваться ему!

Старик и Маттотаупа выкурили вместе трубку, хотя курение на территории цирка было строго запрещено. Но у Маттотаупы были при себе табак и огниво.

Когда трубка погасла, Маттотаупа вручил Поющей Стреле несколько долларов.

Со стороны зверинца вдруг послышался какой-то шум, крики, забегали люди. Судя по всему, там кого-то искали. Маттотаупа и Харка быстро покинули вагончик. До заграждения и на площади им никто не встретился, и они незамеченными вернулись назад и поспешили к палаткам с конюшнями. Наконец они поняли причину переполоха.

— Тигра исчезла! Тигра исчезла!

Харка помчался к клеткам с хищниками, чтобы убедиться в этом. Тигрицы и в самом деле не было видно, хотя клетка ее была заперта.

— Где дрессировщик? Рональд! Рональд!

Харка задумался. После репетиции дрессировщик пошел в свой вагончик, — это он видел. Может, там удастся найти какой-нибудь след, который подскажет, где его искать. Харка побежал к вагончику дрессировщика. Маттотаупа остался с лошадьми. Если тигрица разгуливает на свободе, не исключено, что она нападет на лошадей. Однако оба мустанга были абсолютно спокойны. Они явно не чуяли никаких хищников поблизости. К запаху клеток со львами и тиграми, который вначале очень их беспокоил, они уже давно привыкли.

Странным казалось и то, что вездесущего Фрэнка Эллиса нигде не было видно. Но возможно, он укрылся в директорском вагончике.

Если тигрица успела покинуть территорию цирка, нужно было известить полицию. Какой начнется переполох! В цирке уже и без того царил хаос, и Поющая Стрела смог беспрепятственно и незамеченным улизнуть в город за покупками.

Рональд, относившийся к числу ведущих артистов труппы, занимал полвагончика. Харка нажал на ручку двери, и она легко открылась. Он вошел, тихо прикрыл за собой дверь и замер на месте. Рядом с ним неподвижно стоял инспектор манежа.

На складной кровати, опершись на локоть, полулежал Рональд, еще в кольчуге. Рядом с ним, положив ему на грудь лапу, лежала тигрица. Кровать, казалось, вот-вот рухнет под ее тяжестью. Рональд чесал ей шею. Блаженно прикрыв глаза, она шевелила хвостом. Когда вошел Харка, она повернула голову и, опять увидев Фрэнка Эллиса, тихо зарычала. Какие у нее были роскошные зубы! Белоснежные на фоне красного языка! В этом рычании слышался голос ночных джунглей!

Харка едва заметно повернул голову в сторону и посмотрел на Фрэнка Эллиса, который был одного с ним роста — метр семьдесят два сантиметра. Лицо Эллиса было белым как мел и как будто прозрачным. Казалось, из него откачали всю кровь.

— Стойте спокойно и абсолютно неподвижно, Эллис, — сказал дрессировщик. — Я бы очень не советовал вам шевелиться. Она это сразу заметит и прыгнет на вас. Тогда вы пропали. Я не успею вас спасти. Но если вы будете стоять, как соляной столб, с вами ничего не случится. Давайте проведем время с пользой: я мог бы что-нибудь рассказать! Только, пожалуйста, не отвечайте мне, потому что Тигра не любит ваш голос. Любое ваше слово может спровоцировать ее на непредсказуемые действия. Да, так вот что я хотел сказать: я действительно не знаю, кто выпустил Тигру из клетки. Я же не лунатик; если бы я сделал это сам, я бы, вероятно, вспомнил об этом. Во всяком случае, она пришла ко мне в вагончик. Умница, правда? Представьте себе, она задрала бы наших лучших лошадей! Это был бы невообразимый кошмар. Но она пришла ко мне. Неукрощенная бенгальская тигрица из джунглей в качестве домашней кошки! Уникальный, неповторимый аттракцион, сенсация из сенсаций! Вы не находите? Вам нужно лучше изучить психологию животных, Эллис. В сущности, вы вообще ничего не знаете. Вы хотите, чтобы тигры рычали и скалили зубы, потому что вы зарабатываете на этом деньги, а почему звери рычат и что у них на уме, — этого вы не знаете. Вы совершенно не способны понимать животных. Сегодня утром, например, вот эта милая полосатая кошечка хотела напасть на меня сзади и отправить меня на тот свет. Вы не верите? Поскольку вы ничего не понимаете, вы всегда принимаете неверные решения. Кстати, почему бы нам сегодня вечером не показать номер, который вы в данную минуту наблюдаете? Как вы на это смотрите? Я вам гарантирую грандиозный успех и готов выступать «без страховки». Нет? Не желаете? Ну, как вам будет угодно, господин Эллис. Я позволю себе дать вам еще один маленький совет: не бейте сегодня вечером индейского мальчика. И не поручайте этого кому-нибудь другому, если вам самому это окажется не по силам. Не делайте этого. Индейцы — народ честолюбивый и мстительный, они так же непредсказуемы, как и все люди. А вы, сэр, так же «хорошо» понимаете индейцев, как и тигров. Не трогайте мальчика. Иначе в один прекрасный день он пристрелит вас как собаку, и это будет тяжелая утрата для общества. Потерять такого выдающегося инспектора, как вы! Особенно сейчас, когда банк наложил арест на выручку цирка! Да, кстати, я не собираюсь расставаться со своими зверями. Если кто-то попытается разлучить нас, это кончится трагически. Я никому не отдам своих зверей. Я приручил их, когда они только попали в неволю и были молоды и печальны. Мы должны быть вместе, понимаете? Я работал в этом цирке еще до того, как вы стали инспектором. Я вырос в цирке. Однако довольно разговоров. Я хочу немного отдохнуть. Тигра, моя полосатая киска, устраивайся поудобней!

Харка слушал его и от души радовался, хотя и понимал опасность этой затеи Рональда. Фрэнк Эллис тоже зверь, коварный хищник, и Рональду рано или поздно придется его отпустить. Убивать его он, конечно, не думал.

Перед вагончиком тем временем собралась группа людей, которые уже поняли суть происходящего, потому что Рональд говорил достаточно громко, чтобы снаружи были слышны хотя бы отдельные фразы.

— Харри, дитя мое! — сказал в заключение дрессировщик, зевая и потягиваясь. — Я не смею тебя задерживать, ведь ты здесь один из тех, которые не валяют дурака, а работают. Ты можешь спокойно удалиться, Тигра всегда относилась к тебе с симпатией. К тому же ты умеешь двигаться правильно и спокойно. А вы, Фрэнк Эллис, лучше не пытайтесь воспользоваться ситуацией и улизнуть вслед за Харкой. Это совершенно бесполезно. Видите, я не зверь, я не хочу, чтобы Тигра напала на вас, такого беззащитного, «без страховки»! Я не желаю вам зла! Мне ничего от вас не нужно, я просто хотел хоть раз — первый и единственный за три года — спокойно поговорить с вами о своих делах. У вас ведь никогда не было времени. Кстати, моя родина — совсем не Индия. Моя родина — Штирия. Милейшая страна. Не слышали? Я вам немного расскажу о ней, чтобы вам было не скучно. Вечером, когда будет пора выходить на манеж, я возьму Тигру, и она пойдет как миленькая. Она знает свое время. А до представления я при всем желании не смогу ее отсюда выманить. Ну, будь здоров, Харри!

Харка медленно, задом двинулся к двери. Когда он приоткрыл ее настолько, чтобы можно было в нее проскользнуть, Эллис попытался сделать шаг в сторону выхода. Тигрица зарычала и вскочила. Инспектор вновь застыл на месте.

Перед вагончиком Харку встретили директор, несколько импресарио и Старый Боб. Поодаль стояли конюхи и рабочие.

— Это сумасшествие? — спросил директор, вытирая пот со лба.

— Не думаю, — ответил Харка. — Аттракцион с хищниками сегодня вечером будет представлен в новом виде. Сейчас как раз обсуждаются детали. Главное, не открывать дверь вагончика.

— А что инспектор?

— Он приступит к работе во время аттракциона с хищниками. До этого вам надо найти ему замену!

— Слава богу! Аттракцион с хищниками состоится! Значит, все в порядке.

Директор удалился.

К Харке подошел Старый Боб:

— Харри, скажи мне только одно: как туда попал Эллис?

— Не знаю.

Один из конюхов услышал их разговор и вмешался:

— Очень просто: Рональд высунул голову в окошко и попросил меня позвать Эллиса. Он, мол, хочет сообщить ему что-то очень важное по поводу сегодняшнего представления. Ну, Эллис и вошел в вагончик! А как Рональд затащил туда Тигру, никто не видел.

Конюх повернулся, побежал в конюшню и, бросившись в одном из стойл на сено, захохотал так, как еще никогда не хохотал в своей жизни. Он смеялся и никак не мог остановиться.

— Эллис! — повторял он сквозь смех. — Ты честно заслужил это!

— Значит, хоть один сумасшедший у нас все же есть, — весело ухмыльнулся Старый Боб. — Чувствую, вечером будет настоящая потеха! И в самом деле неповторимая! Вот только если Эллис выйдет из вагончика Рональда живым, у нас станет на одного тигра больше. Двуногого…

Из этих слов Харка заключил, что Старый Боб испытывает те же опасения, что и он.

Дневное представление прошло как обычно. Номер с хищниками и «нападение на почтовую карету» дирекция в дневную программу не включила, чтобы обеспечить аншлаг вечером и содрать с публики двойные цены.

Вечером Кейт нарядили для посещения цирка. Согласно тогдашней детской моде, на ней были длинные кружевные панталончики, юбка чуть ниже колен, жилет и блузка с белым крахмальным воротничком. Шляпка с длинной лентой, которая завязывалась под подбородком, уже лежала наготове. Девочка ходила на цыпочках, боясь в последний момент чем-нибудь рассердить тетушку Бетти. Та еще была занята собственным туалетом. Отец тихо сидел на стуле с шелковой обивкой. Карета уже ждала их перед домом.

Хотя туалет тетушки Бетти занимал много времени, она все же была готова вовремя. Ее сердце, пояснила она, уже не выдерживает спешки; всё всегда должно происходить спокойно, для нее это — залог здоровья. А Кейт с ее непоседливостью раньше времени сведет ее в могилу. Последнее замечание она обычно произносила, только когда этого не мог слышать Сэмюэль Смит.

Наконец они сели в карету, и пара спокойных, уже немолодых холеных лошадей, управляемых кучером с седыми курчавыми бакенбардами, тронулась с места.

Члены этого маленького семейства не производили впечатления людей, привыкших жить в диком ритме стремительно растущих городов. Когда они проезжали мимо нескольких новых домов, тетушка Бетти сказала:

— Ах, Сэмюэль, я чувствую себя здесь, на севере, не в своей тарелке. Мне никогда здесь не нравилось. Теперь, когда я осталась одна и война вот-вот кончится, я, наверное, продам дом и перееду дальше на юг. И зима еще к тому же была просто невыносимо холодной!

— Как тебе будет угодно, тетушка Бетти, — кротко ответил Смит.

Карета остановилась перед цирком. Служитель в красной ливрее подскочил к ней и помог Кейт выйти, в то время как Смит помогал тетушке Бетти. Швейцар, увидев в руке Смита билеты в ложу, повел гостей сквозь толпу, мимо красочных афиш, мимо контролера, почтительно отступившего в сторону, и проводил их до самой ложи. Тетушка Бетти, удовлетворенная услужливостью персонала, заметила:

— Я же говорила — это знаменитый цирк.

Они оказались в числе первых зрителей, занявших свои места. Соседняя ложа еще была пуста. Тетушка Бетти достала лорнет и окинула критическим взглядом лампы, проверяя их на предмет пожароопасности, и еще более критическим взглядом — других зрителей.

— Финли, как обычно, опаздывают, — произнесла она неодобрительно. — И виновата в этом не Энн. Энн всегда пунктуальна. А вот ее муж! Это всегда так неприятно, когда люди опаздывают. Запомни это, Кейт. Твой отец тоже всегда сама пунктуальность. Ты можешь брать с него пример.

— Конечно, тетушка Бетти, — вежливо ответила Кейт, хотя мысли ее были далеко.

На нее водопадом обрушились новые впечатления. Под куполом цирка висели какие-то штанги и тросы, назначение которых ей было неизвестно. На деревянном помосте над выходом на манеж оркестранты настраивали свои инструменты. Обрывки мелодий как нельзя лучше отражали всеобщее напряженное ожидание. Служители в красных ливреях сновали между рядами, показывая зрителям места, хорошенькие девушки предлагали сласти.

— Не покупай эти дурацкие конфеты, Сэмюэль! — сказала тетушка Бетти. — От них только портятся зубы.

— Как тебе будет угодно.

Верный инстинкт ребенка подсказывал Кейт, что это не безволие, что отец просто устал спорить о всяких мелочах. Его мысли тоже были весьма далеки от тетушки Бетти.

Но тетушке Бетти хотелось полемики. Она любила, когда ей противоречили в разумных пределах и за ней благодаря ее острому языку оставалось последнее слово. Ее хорошее настроение грозило испортиться, но тут, к счастью, в соседней ложе появилось семейство Финли.

— Мы сидим не слишком близко к манежу? — спросил мистер Финли, коренастый господин, который сконцентрировал свои финансовые интересы на мельничном бизнесе. — Тут будет пахнуть животными и пóтом артистов, и пыль с манежа полетит прямо на нас. Тебе это может быть неприятно, Энн. Ты же не выносишь пыли. Подумай о своей астме!

В это время его сын Дуглас, на несколько лет старше Кейт, скорчил несколько забавных гримас, которые заметили лишь Кейт и Сэмюэль Смит: он изобразил, как вдыхает пыль и чихает. Кейт улыбнулась. Она бы охотно хихикнула, но в присутствии тетушки Бетти это было небезопасно. Та нашла подходящую тему. Они с мистером Финли принялись обсуждать хорошие и плохие места в цирке и в театре, затем плавно перешли к выгодным местам применительно к земельным участкам и к жизни вообще. Мистер Финли относился к тетушке Бетти всерьез. Она вложила деньги в одну из его мельниц, а ее коммерческие и личные интересы были тесно взаимосвязаны.

Кейт и Дуглас сгорали от нетерпения. Оркестр грянул бравурный марш. Артисты, которые должны были принимать участие в представлении, вышли на манеж и пошли по кругу. Этот парад-алле под музыку, которая будоражила нервы, произвел на Кейт и Дугласа не менее сильное впечатление, чем на Харку прошлой осенью. Правда, фавориты, которых Кейт и Дуглас сразу же для себя определили, были у них совершенно другие. Широко раскрытыми глазами смотрели они на юную наездницу в балетной юбочке, усыпанной блестками, с маленькой короной на белокурой головке, которая с улыбкой приветствовала публику, расточала воздушные поцелуи и вставала на цыпочки в своих белых шелковых туфельках на широком крупе серой лошади. Кейт с упоением представляла себя в ее роли, а Дуглас мысленно прыгал отважным наездником на лошадь позади маленькой принцессы. В верхних рядах уже грянули аплодисменты, и Кейт с Дугласом тоже захлопали в ладоши.

— Не так громко! — шепотом возмутилась тетушка Бетти. — Юная леди должна аплодировать очень сдержанно, стараясь не привлекать к себе внимание.

Кейт, потревоженная в своих грезах, обиженно надула губы. Но в следующее мгновение ее увлекли другие аттракционы, и тетушка Бетти была немедленно забыта. Мимо пошли слоны и верблюды. На спине первого слона, перед юным погонщиком в тюрбане со стрекалом в руке, сидела обезьянка в юбочке, кофточке и в платочке! Она мастерски передразнивала юную наездницу, вставала на цыпочки, махала лапкой и посылала воздушные поцелуи. Дети засмеялись, и это стало сигналом для взрослых к началу веселья.

— Смотри! — воскликнула Кейт и импульсивно протянула руку в соседнюю ложу, чтобы привлечь внимание Дугласа, похлопав его по локтю.

Тетушка Бетти схватила руку девочки и положила ей на колени, где, по ее мнению, ей и надлежало находиться.

Но Дуглас уже знал, куда смотреть. На манеже появились четыре необыкновенно красивые лошади, две вороные и две чалые.

— Настоящие арабские скакуны! — пробормотал Сэмюэль Смит.

На вороных сидели мальчики, на чалых — девочки в дамских седлах. Все они были одеты в английские костюмы для верховой езды.

— Дети лорда! — прошептал Дуглас.

Они с Кейт смотрели на юных наездников как завороженные. Дети! Такие же дети, как они сами, — на манеже! Щеки Кейт пылали от радостного возбуждения.

Они даже не заметили, как три последних свободных места в ложе заняли три господина. Тетушка Бетти, от которой не ускользнул этот факт, осталась весьма довольна, поскольку респектабельная внешность и изящные манеры этих господ произвели на нее самое благоприятное впечатление.

Очередной взрыв аплодисментов прервал наблюдения тетушки Бетти. Парад-алле тем временем покинул арену и исчез за кулисами. На манеже остался лишь один из двух «сыновей лорда» на гарцующем вороном коне. Слегка натянув поводья и что-то едва слышно произнеся, он поднял коня на дыбы, и тот повернулся вокруг собственной оси на задних ногах.

— Мальчишка — просто класс! — прошептал один из трех элегантных господ. — Превосходный материал! Из него можно сделать инструктора по верховой езде. Но на это нужно время, то есть деньги. А этот цирк по сегодняшним меркам слишком ограничен в средствах.

— Почему он не снимает цилиндр? Он же должен приветствовать публику, — неодобрительно заметил второй господин.

— Есть еще некоторая неуверенность. Обе руки заняты поводьями. Нет, чтобы добиться настоящего мастерства, ему нужно учиться у других специалистов.

— Не думаю. Сидит как будто сросся с лошадью. Поза идеальная и при этом — само спокойствие. Это промах режиссера. Ему надо было научить мальчишку манерам.

Тетушка Бетти слушала их разговор с удовлетворением. Кейт же была поглощена зрелищем и не видела ничего, кроме мальчика на манеже, виртуозно управлявшего конем, объекта всеобщего внимания и восхищения. А Дуглас твердо решил освоить новые приемы верховой езды.

Юный наездник ускакал за кулисы.

Униформисты под шутки клоуна расстелили на арене большой красный ковер. Из-за кулис выскочила группа акробатов и принялась вертеть сальто вперед и назад, прыгать друг через друга, строить пирамиды. Номер прошел в хорошем темпе, и не успели зрители оглянуться, как акробаты покинули арену. Их сменили юная наездница, дрессированные лошади и сцена «В школе» с участием обезьянки Долли. Кейт приходилось изображать кашель, чтобы не шокировать слишком громким смехом тетушку Бетти, — так уморительны были проделки Долли. Когда «учитель», которого в этот день изображал Старый Боб, наконец решил проявить строгость, «ученица» Долли запрыгнула на школьную доску у него за спиной и принялась передразнивать его, повторяя его сердитые движения и жесты.

— Мило, но непедагогично, — заметила тетушка Бетти, которая и сама настолько увлеклась веселым зрелищем, что чуть не рассмеялась.

— Я не думаю, что Кейт в состоянии скопировать эту сцену, — с неподвижным лицом успокоил ее Сэмюэль Смит.

Тетушка Бетти искоса посмотрела на него. Порой она не знала, как понимать его реплики.

Согласно программе, которую приобрел мистер Финли, последним номером перед антрактом должны были выступать «дети лорда». Униформисты принесли на манеж декорации с изображениями фасада замка и сада. Зимой Старый Боб в ходе острой конкурентной борьбы оплатил все это из собственного кармана, чтобы обеспечить номеру достойное оформление. На манеж вновь выехали дети на чалых и вороных лошадях, спешились: мальчики спрыгнули на арену сами, девочкам помогли униформисты. Девочки отстегнули юбки своих костюмов для верховой езды и предстали перед зрителями в коротких ботфортах, длинных кружевных панталончиках, в блузках и жилетках — как две маленькие Кейт. Дуглас мысленно сравнил себя со старшим из двух мальчиков. Дети стали прогуливаться по саду, затем появились четыре осла без седел и уздечек, и по инициативе одной из девочек дети сели на ослов.

— Как верно подмечено! — вздохнула тетушка Бетти. — Зачинщицами всегда оказываются девочки, а мальчики попадаются на их удочку.

Но ее размышления по поводу женской психологии не вызвали отклика ни у кого из сидевших в ложе, потому что ослы как раз начали свое хорошо отработанное ритмичное «художественное» брыкание, а дети синхронно выполняли свои трюки, чтобы удержаться верхом.

— Неплохая идея и прекрасное исполнение! — опять высказал свое мнение один из господ в ложе номер семь. — Декорации, конечно, следовало бы заменить.

Кейт и Дуглас смотрели номер раскрыв рот, сами того не замечая. А на манеже все шло как по маслу: Старый Боб изображал возмущенного и испуганного отца, конюхи, оседлавшие ослов, полетели вниз головой на песок, «дети лорда» высмеяли их, сели на ослов задом наперед и благополучно уехали за кулисы. На аплодисменты они вновь выехали на чалых и вороных лошадях, только теперь уже без седел. Старший мальчик снова поднял своего коня на дыбы, держась лишь коленями за его бока.

— Великолепно! — громко воскликнул Сэмюэль Смит.

Но цилиндр мальчик не снял и на этот раз.

— Все это — лишь видимость приличных манер! — шепотом произнесла тетушка Бетти. — Откуда взяться настоящему воспитанию у этих несчастных маленьких циркачей?

Из всего этого высказывания Кейт услышала только «несчастных маленьких циркачей». Почему эти дети, на которых опять обрушилась буря аплодисментов, «несчастны»? Какова их жизнь в цирке? Что они делают, покинув манеж? Как они смогли достичь такого мастерства?

— Папа, — обратился Дуглас к своему отцу, — я бы хотел познакомиться с этим мальчиком! Это возможно?

— Ни в коем случае, дитя мое! Весь этот цирковой сброд и мы — два совершенно разных мира. Этот мальчик двигается как лорд, но он — далеко не лорд!

Дуглас однажды уже услышал подобный ответ, когда отец увидел его беседующим с одним из каторжников, которые работали на мельнице. Тогда мальчик долго думал над словами отца. В этот раз его потребность возражать была гораздо меньше. Может, все так и есть, потому что так устроен мир? Может, отец прав? Но от одного замечания он все же не смог воздержаться; оно само просилось на уста.

— Если бы его отец и в самом деле был лордом, он бы меня, наверное, не принял! — сказал он и в ту же секунду получил пощечину.

Убежденный республиканец, мистер Финли привычно ударил его тыльной стороной ладони, да так быстро, что это успели заметить лишь тетушка Бетти и Кейт. Кейт покраснела за Дугласа. Тот сделал упрямую мину. Поскольку мысли его, в отличие от слов, по-прежнему были свободны, он предался самым смелым фантазиям, рисовавшим ему картины случайных, но захватывающих встреч с «детьми лорда». Начался антракт, и у него появилась возможность поговорить с Кейт. Он был чрезвычайно рад выдумывать все эти истории вместе с ней. Она была довольно остроумна для своего возраста.

Тетушка Бетти попыталась подслушать их разговор, который они вели полушепотом, но, поскольку три неизвестных господина удалились, а вместо них в ложу вошел мистер Финли, все ее внимание сосредоточилось на беседе с ним.

С манежа объявили, что во время антракта желающие могут посетить зверинец. Сэмюэль Смит воспользовался этой возможностью, чтобы улизнуть из ложи. Он взял с собой и детей.

Тетушка Бетти принялась расспрашивать мистера Финли. Она, разумеется, заметила, что один из элегантных господ, выходя из ложи, узнал мистера Финли и любезно, хоть и сдержанно, поприветствовал его. Значит, мистер Финли должен был знать, кто эти господа!

— Один из них — представитель кредитного банка, — сообщил тот тетушке Бетти приглушенным голосом. — По обрывкам фраз, которые я — разумеется, совершенно случайно! — уловил, банк зимой вложил в этот цирк кругленькую сумму и теперь не прочь получить ее обратно. Второй господин, судя по всему, менеджер огромного цирка «Б & Б». Возможно, он здесь затем, чтобы добиться слияния двух трупп или хотя бы перекупить пару номеров. Кто третий, я сказать не могу. Я его не знаю, а сам он хранил загадочное молчание.

Миссис Финли тоже перешла в ложу к тетушке Бетти. В их ложе места четыре, пять и шесть заняли, по ее мнению, какие-то сомнительные личности. Некая персона мужского пола и две яркие, но производящие несолидное впечатление дамочки. В этих городах, на границе цивилизации, нигде не укрыться от черни! Может, этот высокий, очень бойкий мужчина — какой-нибудь удачливый золотоискатель, который решил, что может позволить себе просто так сесть в ложу рядом с благородными господами. Миссис Финли рада была хоть на несколько минут избежать этого общества.

Большая клетка для номера с хищниками, которым начиналось второе отделение, уже была установлена, тумбы для зверей расставлены и обручи приготовлены.

— Энн, как ты думаешь, неужели эта жалкая решетка может защитить нас от бенгальских тигров, если что-то пойдет не так?

— Разумеется, леди! — бесцеремонно вмешался в разговор бойкий мужчина некультурного вида в соседней ложе. — Если какая-нибудь из этих хищных тварей вздумает себя плохо вести, я ее просто пристрелю, как бешеную собаку! Можете не беспокоиться!

Тетушка Бетти достала флакончик с туалетной водой и протерла лицо — не столько от страха перед хищниками, сколько из желания поставить на место этого невежу и нахала.

Харка вернулся в отведенный им с отцом закуток в вагончике, сорвал с себя костюм наездника, стер с лица грим, развязал спрятанные под цилиндром косички и, запрыгнув в гамак, свернулся в клубок, как ежик при виде опасности. У него уже давно после номера с ослами каждый раз портилось настроение. Во всем этом он видел уже не комизм, а просто глупость и нелепость: его раздражал костюм; непривычная для него езда в седле и со стременами стоила ему немалых усилий и удвоенного внимания, поскольку требовала совсем другого распределения веса и иного взаимодействия с лошадью, чем езда без седла. С тех пор как номер с ослами был отработан и тщательно отшлифован, он утратил к нему всякий интерес. Ему было противно каждый день делать одно и то же, а когда люди в этих зловонных городах белых людей аплодировали «сыну лорда», ему хотелось сорвать с головы цилиндр и показать им, что он — сын вождя и его место в прерии.

Сегодня этот конфликт должен был как-то разрешиться, но Харка еще не знал, как именно. Отец ничего не сказал о том, что намерен предпринять в конце представления.

— Собирайся, Харка Твердый Камень, — сказал вдруг Маттотаупа, — и иди к Рональду. Ты ему нужен.

Харка охотно выполнил его приказ. Быстро надел свои кожаные штаны и мокасины и поспешил к вагончику дрессировщика. Войдя, он увидел ту же картину, что и днем. Рональд как раз одной рукой не без труда зажег лампу. Эта рука еще болела после удара тигриной лапы во время репетиции. Фрэнк Эллис стоял у стены. Холодный пот у него на лице уже давно высох.

— Харри, — сказал Рональд, — через двадцать минут начинается мой номер. Сегодня он будет выглядеть совершенно иначе. Это будет импровизация. Я сегодня все как следует обдумал, времени у меня было достаточно. И все показал мистеру Эллису. Похоже, он со всем согласен. Задерни-ка вот эту занавеску перед моей кроватью, чтобы Тигре было не видно мистера Эллиса. Как только занавеска отгородит нас от него, мистер Эллис должен немедленно исчезнуть и по возможности не показываться нигде, где бы Тигра могла его учуять. Иначе я снимаю с себя всякую ответственность за его безопасность. Животное очень ненадежно, — это результат того, что в последние годы меня вынуждали обращаться с ней то ласково, то жестко. Я уже объяснял это мистеру Эллису. Даже человек становится непредсказуемым, если его то гладить, то злить. Но это так, к слову. Когда Фрэнк Эллис будет в безопасности, позаботься о том, чтобы поблизости никого не было, даже конюхов. Я сам отведу Тигру в клетку-коридор.

— Хорошо.

Харка спокойно затянул занавеску, словно закрыл полог своего родного вигвама. Тигра внимательно посмотрела на него, но не шевельнулась.

В то же самое время Сэмюэль Смит с Кейт и Дугласом направлялись в зверинец. Как только они исчезли из поля зрения тетушки Бетти и мистера Финли, дети дали волю своей радости и стали бурно выражать благодарность Смиту. Сначала они пришли в шатер, где содержались слоны, верблюды, ослы и лошади. Смита прежде всего интересовали лошади, и конюх — тот самый, что чуть умер от смеха, узнав о приключении Фрэнка Эллиса, — услужливо предложил свою помощь хорошо одетому господину с детьми. Он надеялся на чаевые, поскольку получил от дирекции пока лишь скудный аванс. Смит умеренно вознаградил его за любезность и попытался хоть что-нибудь узнать от него об индейской группе. Но конюх не располагал какими-либо интересными сведениями об этом, однако заверил их, что заключительный номер сегодня будет «неслыханным и сенсационным».

Кейт робко спросила, где сейчас находятся «дети лорда».

— Мне очень жаль, мисс, но артистам категорически запрещено разговаривать со зрителями во время представления.

— Я вижу, здесь царит строгий порядок! — одобрительно произнес Смит.

— Да, пожалуй, вы правы, сэр. Это заслуга мистера Фрэнка Эллиса, нашего инспектора манежа. Он видит и слышит все. Правда, сегодня он ничего не видит…

Смит удивленно поднял брови. Последняя фраза показалась ему странной и нелепой. Поэтому он оставил конюха, который начинал раздражать его своей болтливостью, и перешел с детьми к клетке обезьянки, обиженно сидевшей в углу, потому что эта весенняя ночь в верховьях Миссисипи была для нее слишком холодна. Клетки с львами и тиграми были уже отгорожены от публики. Второе отделение должно было начаться номером с хищниками.

Зрительный зал снова заполнился. В шатре стоял тихий гомон сотен возбужденных голосов. Наконец оркестр заиграл какую-то мелодию в бешеном ритме. Рональд вышел на арену через дверцу в решетке и закрыл ее за собой. Униформисты и рабочие со шлангами в руках стояли наготове.

Дрессировщик был одет в какой-то причудливо-экзотический костюм. Левое плечо и грудь закрывала ткань, имитирующая шкуру леопарда. За широким кожаным поясом торчали хлыст и пистолет. На ногах были римские сандалии с ремнями до колен. Запястья и предплечья защищали металлические накладки. На голове красовался шлем с гребнем. За дверью клетки-коридора уже стояла Тигра, сверкая своими янтарными глазами и царапая лапой дверь. Когда дверь подняли, она стремительно выбежала на арену. Вслед за ней бросился тигр и не спеша последовали четыре льва. Львы сами расселись на тумбах, словно желая показать зрителям, что они ручные и дрессированные. Три господина в ложе номер семь одновременно, хотя и по разным причинам, наморщили лоб.

Тигра остановилась и с сомнением осмотрелась, тихо шевеля хвостом.

— Эй! Тигра!

Рональд поднял руку, словно гладиатор, приветствующий публику.

Тигрица мгновенно, в головокружительном прыжке пролетев пять метров, сбила с ног своего укротителя. Публика испуганно вскрикнула. Огромный хищный зверь и человек боролись друг с другом на песке. Тигрица обхватила дрессировщика лапами. Он вдруг замер под ней и несколько секунд не шевелился, глядя ей прямо в глаза.

Морщины на лбу у трех элегантных господ разгладились.

Музыка стихла. Наступила гробовая тишина.

Рональд неожиданным резким движением, подготовка которого осталась для зрителей незамеченной, сбросил с себя тигрицу, вскочил на ноги и через секунду уже стоял на тумбе, откуда ласточкой пролетел через подвешенный на кронштейне обруч, приземлился на руки и сделал сальто. В это мгновение Тигра, пренебрегая тумбой, с места, вытянувшись во весь рост, прыгнула через тот же обруч. Рональд в последнюю долю секунды успел отскочить в сторону.

— Тигра! — похвалил он ее ласковым голосом.

Тигрица отошла в сторону и опустила голову. На другой стороне манежа вдруг зарычал тигр. Зрители в первый раз за вечер услышали рычание хищника, и оно прозвучало зловеще в абсолютной тишине. В раскрытой пасти зверя блеснули огромные клыки. Кейт и Дуглас побледнели. Тигрица находилась всего в нескольких метрах от них. Ее отделяла от ложи лишь решетка. Тетушка Бетти прижала к губам платочек. От волнения она совершенно позабыла про детей.

Невидимый для публики, в полутемной арке у выхода на манеж стоял Харка. Он смотрел только на Рональда и был единственным, кто понимал смысл этой смертельно опасной игры, которую тот затеял. Укротитель боролся за своих зверей и тем самым за свою жизнь. Он во что бы то ни стало хотел остаться со своими зверями, пусть у другого хозяина и кредитора. Те прилизанные господа в ложе должны были в конце номера сказать: «Вот это класс! Такой артист нам пригодится». И подобно тому, как в римском цирке император мог жестом большого пальца руки лишить гладиатора жизни или помиловать его, эти господа в обшитой алым шелком ложе имели власть над его жизнью и смертью.

Рональд позволил себе такую степень риска, на какую по всем писаным и неписаным законам ремесла не имел права и на какую мог решиться лишь человек, абсолютно уверенный в своей власти над животными. Во время прыжка через обруч он на несколько секунд утратил контроль над зверями, а сам прыжок они по своей натуре должны были истолковать как проявление страха и попытку бегства. Результат не заставил себя ждать: звери занервничали и почувствовали себя уверенней. Один из львов спрыгнул с тумбы.

— Белло! Назад!

Белло не торопился выполнить команду. Но потом все же, недовольно рыча, запрыгнул обратно на тумбу. Движения его хвоста свидетельствовали о несогласии с дрессировщиком. Тигр опять зарычал. На этот раз более угрожающе. Что было на уме у Тигры, Рональд пока не понял. Он взял второй, горящий обруч, который ему потянули через решетку.

— Алле-гоп!

Тигра, словно под гипнозом, прыгнула не на дрессировщика, как собиралась, а через ненавистный горящий обруч. Это опять был восхитительный прыжок, исполненный тяжелой грации. Приземлившись на песке, она повернула голову и, посмотрев на Рональда, глухо зарычала в унисон с тигром. Ее глаза горели, хвост нервно подергивался.

Зрители затаили дыхание. Дирижер оркестра, обернувшись, смотрел через плечо назад, на манеж, и тыкал палочкой в воздух.

— Такур! Такур!

Это была кличка тигра.

Ответом было грозное рычание.

— Такур!

Рональд не взял в руки ни хлыст, ни пистолет. С голыми руками и незащищенной грудью он медленно пошел на тигра.

— Такур!

Тигр отступил на шаг, словно готовясь к прыжку. Это был тревожный сигнал.

— Такур! Алле!

Тигр зарычал громче. Но тут Тигра с молниеносной быстротой ударила его лапой по морде. Они уже готовы были сцепиться друг с другом.

— Тигра! Такур!

Они немного отстранились друг от друга, и Рональд одним прыжком оказался между ними.

— Тигра! Такур!

Безмолвный психологический поединок продлился целую минуту. Звери и дрессировщик казались бронзовой скульптурной группой. Только тихое рычание говорило о том, что это живые хищники. Наконец тигр сдался, его мышцы расслабились и пасть закрылась.

— Тигра! Место!

Тигрица повернулась, как провинившийся ребенок, получивший выговор, и прыгнула на тумбу.

— Такур!! Алле!!

Команда была жесткой и исключала всякое неповиновение. Тигр вскочил на тумбу, а с нее легко прыгнул через горящий обруч.

— Молодец, Такур! Молодец!

Тигр вернулся на свое место.

Затем начали работать львы. Тигры следили за ними со своих тумб, тихо рыча и скаля зубы.

Белло, исполнивший прыжок через горящий обруч, подошел к дрессировщику и потерся о его колено.

Тигра сердито рыкнула.

Рональд ласково потрепал Белло за гриву. Застывшие лица зрителей ожили. Многие заулыбались. Но Тигра не разделяла их восторга. Она уже собралась спрыгнуть с тумбы, но ее вернул на место окрик:

— Сидеть!

И все же она явно не смирилась со своим поражением.

Оркестр заиграл тихий вальс.

— Боже всемогущий! — произнесла тетушка Бетти. — Это потрясающе. Но скорее бы уже все это кончилось!

Рональд жестом велел открыть дверь в коридор. Звери покинули арену. Осталась только Тигра.

— Тигра! Ко мне!

Она подошла к нему, и он погладил ее. Оркестр опять смолк. Рональд продолжал гладить тигрицу. Потом дал ей лизнуть ладонь и положил руку ей в пасть.

Харка все еще стоял у выхода на манеж и неотрывно смотрел на Рональда. Хоть бы никто не шелохнулся, думал он. Если сейчас, в это мгновение, что-нибудь испугает тигрицу, она может невольно вонзить клыки в руку Рональда.

Тот тем временем раскрыл ей пасть двумя руками и медленно, осторожно положил в нее голову. Тигра не шевелилась.

Через несколько секунд он благополучно вынул голову из пасти.

— Молодец, Тигра! Молодец!

Он лег на арену и принялся играть с тигрицей.

Кейт и Дуглас облегченно вздохнули. Харка тоже наконец перевел дух. Оркестр продолжил вальс. Послышались аплодисменты. Сначала робкие — потому что зрители боялись помешать дрессировщику, потом все громче, и, когда Рональд вскочил на ноги и снова поднял руку, как гладиатор-победитель, овации обрушились на него Ниагарским водопадом.

— Высочайший класс! — произнес один из элегантных господ. — Этого парня мы должны заполучить любой ценой!

Тигра неохотно, с сожалением удалилась через клетку-коридор. Рональда зрители не хотели отпускать — ему пришлось двенадцать раз выходить на поклоны и еще раз вызвать на манеж Тигру. Она встала рядом с ним и, пока он кланялся и благодарил за аплодисменты, подняв голову, огласила шатер восхитительным рычанием, напоминающим ночные джунгли. Аплодисменты тотчас смолкли, и тигрица окинула зрительские ряды торжествующим взглядом. Ведь это она своим рычанием заставила замолчать этих людей, которых так ненавидела!

Когда на манеже под бойкую музыку и шутки клоунов начали разбирать решетку, Рональд и сам наконец покинул манеж. Увидев Харку, он на секунду оперся на него, сказал: «Мы победили…» — и, качаясь, как пьяный, направился к своему вагончику. Харка пошел вместе с ним. Когда Рональд лег на свою складную кровать, Харка дал ему сигарету. Он знал, где тот их прячет. Раскрашенное лицо Рональда осунулось, сердце колотилось. Дыхание медленно-медленно становилось тише.

— Я пришлю к тебе Старого Боба, — сказал Харка. — Мне пора идти. Скоро наш номер.

Он отправился на поиски Старого Боба и в конце концов нашел его в своем вагончике. Тот вместе с Маттотаупой сидел на полу и рассматривал в бледном свете лампы какую-то книгу с картинками. Оба были так увлечены этим занятием, что даже не спросили Харку, зачем он пришел, а жестами предложили ему тоже посмотреть картинки. Прежде чем сообщить им о причине своего появления, Харка решил узнать, что это за книга, и опустился рядом с ними на корточки. Книга была толстая, в кожаном переплете, с золотым обрезом. Харке понравилось и то и другое.

На картинках были изображены индейцы и белые. Среди тех и других попадались и неприятные, и, наоборот, вызывающие симпатию и доверие. Харка спросил, кто написал книгу и нарисовал картинки, и узнал, что автора книги звали Купером и что он уже умер.

В этой книге, которая называлась «Зверобой», человек по имени Купер рассказывал о войне между краснокожими и белыми людьми в лесах и на озерах востока страны, откуда индейцев уже давно вытеснили. На последней странице были изображены мужчина, привязанный к дереву, перед которым пылал костер, вождь во главе большого отряда воинов, две белые девушки, сидевшие рядом с красивой молодой индианкой, а на заднем плане, еще за деревьями, — белые солдаты, вооруженные винтовками со штыками.

Хотя книга вызвала у Харки живой интерес, он все же чувствовал себя обязанным сделать то, зачем пришел, и попросить Старого Боба, чтобы тот позаботился о Рональде. Клоун сразу же ушел, и они остались вдвоем с отцом.

— Время у нас есть, — сказал Маттотаупа. — Сегодня показывают все номера, представление продлится до полуночи; будет еще один антракт. Сейчас я объясню тебе, как мы сегодня будем выступать. Я все хорошо обдумал. Приехал Рыжий Джим. Он сидит в ложе номер шесть. Джим был у меня. Он хочет выступить вместо Баффало Билла. Из ковбоев, что еще остались в цирке, лишь очень немногие что-то умеют. С ними мы и будем работать. Старый Боб рассказал мне историю, которую ты видишь здесь, на картинке. Эту историю знают и многие из зрителей. Нечто похожее мы сегодня и покажем. Это понравится белым людям и не станет унижением для нас. Но в конце придут не Длинные Ножи, а ковбои. Несколько человек с их стороны и несколько с нашей упадут на песок. Потом предводитель ковбоев с двумя-тремя лучшими своими людьми будет сражаться с нами — со мной и с тобой и, может быть, с Поющей Стрелой или еще с кем-нибудь из воинов дакота. Исход битвы неизвестен. Посмотрим, кто окажется ловчее. Мы не будем ни убивать, ни ранить друг друга, но будем много стрелять и пытаться поймать и связать противника с помощью лассо. Будет много пыли и шума. Что будет потом, я пока не могу тебе сказать. Но держи ухо востро и следи за каждым моим знаком и сигналом.

— Да, отец.

Поднимающийся ночной ветер тихонько колебал стены циркового шатра, внутри которого царило радостное возбуждение. Все были довольны тем, что уже увидели за двойную, вечернюю плату, и ждали еще более ярких впечатлений. Фрэнка Эллиса замещал дрессировщик лошадей во фраке, тот самый, который осенью пытался во время антракта уговорить Харку остаться в цирке. Сегодня у него пока не было никаких неприятностей, и обязанности инспектора манежа не очень его обременяли. Программа шла как по маслу. Первой особой мерой, принятой им, стало распоряжение, чтобы все свободные конюхи и служители находились вблизи кольев и канатов, с помощью которых был закреплен огромный шатер. Местные жители, хорошо знавшие коварный климат в верховьях Миссисипи, обещали сильную бурю.

Тем временем на манеж вышли слоны, вызывающие симпатию и острый интерес публики своей массой и мощью в сочетании с добродушием и ловкостью, а еще больше — именно этим контрастом. Ни у одного из них не было бивней. Ведущий объявил, что по многочисленным просьбам зрителей в следующем антракте детям будет предоставлена возможность покататься на верблюдах и слонах. Билеты можно будет приобрести в кассе зверинца. Дуглас красноречивым взглядом дал понять своему отцу, что намерен воспользоваться этой возможностью.

— Девочкам не пристало кататься на верблюдах и слонах, — сказала тетушка Бетти Кейт. — Ты только испачкаешься.

Кейт не смела возражать. Возражать взрослым было так же неприлично, как и кататься на слонах. Заплакать она не могла: плакать на людях было еще более неприлично. Поэтому она молча сидела на своем стуле номер два, сложив руки на коленях, как и положено сидеть девочке, и судорожно пыталась проглотить комок в горле. Медведи танцевали без решетки, просто на поводке и в наморднике. Тюлени играли в мяч и удерживали его на носу. Потом опять вышел Старый Боб и рассмешил своими шутками даже Кейт. Он установил посредине манежа «комнату» — стол, стул и высокий шкаф — и принялся изображать ученого. В задумчивости расхаживая по комнате, он высморкался в свой носовой платок и, думая, что положил платок в карман, уронил его на пол рядом со шкафом. Через минуту он опять чихнул и полез в карман за платком, стал искать его повсюду и попросил зрителей помочь ему. Со всех сторон послышались подсказки детей, которых в этот вечер было немало в зрительном зале. Боб приложил ладонь к уху и, наконец расслышав, что ему говорят, сказал:

— О! За шкафом? Так далеко? Нелегко будет его достать!

Под смех публики он полез на шкаф по торцевой стороне, потом, сделав двойное сальто над шкафом, приземлился на другой стороне, точно рядом с платком.

— А! Вот же он! Спасибо!

Публика весело аплодировала.

— Зачем просто, когда можно сложнее? — с улыбкой сказал дирижер оркестра первой скрипке по-немецки.

Оркестр состоял из немцев, уроженцев Пфальца.

Зазвучал очередной вальс.

Как только объявили антракт, Сэмюэль Смит встал и взял Кейт за руку.

— Пусть мальчики катаются на слонах, — сказал он. — Тебе на это смотреть не обязательно. К тому же это для маленьких детей, которые еще не сидели в седле. Видишь? На спинах слонов устанавливают специальные кресла. «Дети лорда» вряд ли согласились бы кататься на слонах, сидя в таких креслах. Мы с тобой лучше еще раз прогуляемся по зверинцу!

Он улыбнулся тетушке Бетти и удалился со своей дочуркой, единственным существом на свете, которое любил всей душой.

Кейт полностью разделяла мнение отца по поводу катания на слонах. Жаль только, что Дуглас не слышал его слов: он уже ушел к кассе зверинца. Но пусть не воображает! Невелика доблесть — прокатиться на слоне, сидя в кресле, как в корзинке тетушки Бетти!

Выйдя из шатра, Смит не пошел в зверинец, перед которым уже выстроилась очередь из девочек и мальчиков, а остановился и очень серьезно обратился к своей дочери:

— Кейт, мне нужно тебе кое-что сказать, и я надеюсь, что ты воспримешь мои слова как взрослая девочка. Ты знаешь, что в программе есть номер с индейской группой. Я не очень-то верю этим рекламным объявлениям. Но в афишах говорится, что вся группа состоит из сиу-дакота, и я должен это выяснить. Нам придется действовать как детективам. Мы не должны упустить ни малейшей возможности хоть что-нибудь узнать о судьбе твоей бабушки.

Услышав эти слова, Кейт почувствовала, как все детские интересы и желания спали с нее, как накидка с плеч, и она снова стала взрослой девочкой, которая всего полтора года назад на одинокой ферме несколько часов подряд была на грани жизни и смерти.

Смит устремился к вагончику директора, очень коротко и властно сказал служителю, преградившему ему дорогу, что желает поговорить с кем-нибудь из руководства, и, поскольку в этот момент в вагончике не было никого, кроме Эллиса, Смита провели к нему.

Сэмюэль Смит учтиво поприветствовал мужчину лет сорока, свежевыбритого, в чистой сорочке, с гладко причесанными блестящими волосами. У Эллиса было мясистое, бледное, невыразительное лицо. На пальце поблескивал непомерно большой перстень-печатка. Бледно-голубые глаза беспокойно бегали.

— Эллис. Чем могу служить?

— Смит. Могу я задать вам один вопрос, не касающийся программы?

В голосе Смита привычно прозвучали властные нотки, безотказно и немедленно действующие на таких господ, как Эллис.

— Пожалуйста.

Эллис попытался вытащить из угла удобный стул, на котором только что сидел сам.

— Благодарю, я не задержу вас. Вопрос: группа индейцев, которая участвует в вашей программе, состоит из сиу-дакота?

— Да, сэр.

— Может быть, вы знаете, к какому именно племени они принадлежат? Это восточные дакота или западные? И откуда они прибыли?

— К сожалению, нет, сэр. Насколько мне известно, они представители разных племен. Но если позволите, я велю представить вам более точные сведения.

Смит все же сел на предложенный ему стул. Эллис вышел из вагончика и, вернувшись через минуту, сообщил:

— Я велел найти переводчика. Если угодно, я провожу вас к индейцам. Или может быть, вы желаете побеседовать со старейшиной здесь?

— Спасибо, я пойду с вами.

Эллис подозвал двух конюхов в качестве эскорта и, как тиран со своими телохранителями, опасающийся покушения, проводил Смита и Кейт до самого вагончика индейской группы.

Там их уже ждали менеджер Льюис и переводчик Поющая Стрела.

Индейцев представляли старейшина и два воина исполинского роста. Конюхи принесли с собой фонари, блики от которых скользили по лицам и фигурам.

— Вы принадлежите к племени дакота? — спросил Смит.

— Хау.

— Не жил ли кто-нибудь из вас два лета назад в вигвамах дакота в Миннесоте?

— Хау. В стране Северной звезды.

— Ты тоже, отец?

— Хау.

— Ты видел Красную реку, леса и селения на ее берегах?

— Хау.

— Я ищу свою мать, белую женщину. Я не могу найти ее с прошлого лета.

Глаза старика были по-прежнему открыты, но взгляд его погас. Он словно смотрел сквозь стекло, глаза уже ничего не выражали.

— Где жила эта белая женщина?

Смит описал местонахождение и внешний вид фермы. Старик выслушал его и обратился к одному из воинов. Поющая Стрела не переводил их разговор.

— Мы позовем нашего сына, брата Большого Волка, — сказал наконец старик.

Кейт обратила внимание, что он не назвал имени того, за кем послали.

Поющая Стрела вошел в один из двух вагончиков и вскоре вернулся с другим индейцем. Смит вкратце повторил все, что уже рассказал о ферме, и прибавил, что дом и поля вокруг были сожжены, а маленькая девочка, которую он сейчас держит за руку, бродила совершенно одна по этому пепелищу.

Индейцы опять поговорили друг с другом, и брат Большого Волка выступил вперед.

— Я не видел эту ферму, твою мать и твою дочь, — сказал он. — Но мой брат, Большой Волк, рассказал мне эту историю, и мой язык передаст тебе то, что слышали мои уши. Я говорю правду. На ферме не было женщины. На ферме было шестеро мужчин: пять высоких и один среднего роста. Мы отправили к ним посланника, который передал им, что они должны уйти, потому что они не покупали эту землю у нас и мы не дарили ее им. Они прогнали нашего посланника с позором. Тогда мы поскакали к ним. Это была наша земля, которую они у нас отняли! Они стали стрелять в нас, наши воины ответили тем же и убили шестерых мужчин. Выстрелы привлекли других белых людей, которые хотели на нас напасть. Мы оттеснили их огнем и сожгли ферму. Когда наши воины отходили, они увидели маленькую девочку, которая хотела спрятаться. Они отпустили ее.

Смит и Кейт слушали, затаив дыхание от волнения и ужаса.

— Ты сказал «мы», — произнес Смит. — Значит, ты тоже был там.

— Нет.

— Ну, как бы то ни было, ты говоришь, шесть мужчин: пять высоких и один поменьше. Маленьким мужчиной была моя мать. В минуты опасности она скакала верхом в брюках. Она хорошо стреляла. Что стало с трупами?

— Этого мы не знаем. Огонь был очень сильным.

Смит неотрывно смотрел на индейца, на темные фигуры, стоявшие перед ним в свете фонарей. Кейт прижалась к отцу. Молчание затянулось.

— Вы желаете узнать еще что-нибудь? — спросил Эллис.

— Нет. Благодарю вас. Этого достаточно.

Индейцев отослали обратно в вагончики. Они медленно ушли под визгливые крики менеджера, напоминавшего погонщика скота.

Смит резко остановился и уже хотел развернуться, но тут ему в голову пришла одна мысль, изменившая его намерения.

— Этот… этот «сын Сидящего Быка», о котором вы пишете в своих афишах, — он находится среди индейцев, с которыми мы только что говорили?

— Нет. Но пожалуйста, если вы желаете… — Эллис не стал ждать его ответа, а велел одному из конюхов: — Харри немедленно сюда!

Тот через несколько минут привел Харку. Было темно, холодно и неуютно.

— Значит, это и есть сын Сидящего Быка? — спросил Смит, сердясь на самого себя.

Не надо было задерживаться здесь, думал он. Кейт может простудиться, да и что может знать этот юноша из племени западных дакота о том, что его интересовало? Но если этот индеец действительно сын великого вождя, то, возможно, он все же располагает важными сведениями, которые могут пригодиться армейскому офицеру, успокаивал он себя. Военных столкновений с западными племенами не избежать, — в этом он был убежден.

— Харри, сын Сидящего Быка! — услужливо представил Эллис.

Индеец — на вид четырнадцати-пятнадцати лет — молча ждал. Кейт внимательно смотрела на его темный силуэт. Ей стало не по себе: в ней ожили тягостные воспоминания.

— К какому племени ты принадлежишь? — спросил Смит.

— Сиу.

— Ах ты понимаешь английский язык! К каким именно сиу?

— Дакота.

— Восточным или западным?

— К западным.

— А из какого ты племени западных дакота?

— Тетон.

— А точнее?

— Оглала.

— Где стоят ваши вигвамы?

— На берегу Платта.

— С точностью до двух тысяч километров! — иронически заметил Смит.

— Да, — невозмутимо ответил юный индеец.

— И в этой обширной местности находится твой отец Сидящий Бык?

— Сидящий Бык — возможно. Мой отец — нет.

— Что это значит? Сидящий Бык — там, твой отец — здесь? Ведь Сидящий Бык — твой отец?

— Нет.

Эллис дернулся, как от удара током. Потом попытался спасти ситуацию.

— Мальчик знает лишь индейский вариант имени своего отца, а английский — нет! — поспешил он объяснить.

— Ну что ж, попробуем прибегнуть к индейскому варианту, — насмешливо ответил Смит. — Ты сын Татанки-Йотанки?

— Нет.

— Кто же твой отец?

— Индейский артист, которого белые люди называют Топ и вместе с которым я работаю в этом цирке.

Из Фрэнка Эллиса словно выпустили весь воздух, и он на мгновение уподобился сжатой гармошке. Смит закончил разговор, который окончательно утратил для него всякий интерес и стал совершенно бесполезным.

— Одним враньем больше, одним меньше, — видимо, в цирке без этого нельзя, — сказал он Эллису, презрительно махнув рукой.

Он резко повернулся, взял Кейт за руку и вздрогнул, когда та чихнула. «Простудилась! — подумал он. — И я в этом виноват! Тетушка Бетти, несомненно, скажет все, что думает по этому поводу…»

Юный индеец так же резко и неучтиво повернулся и, не оглядываясь, пошел прочь. Эллис, на этот раз уподобившись растянутой гармошке, мех которой наполнился воздухом, крикнул ему вслед:

— Считай, что это была последняя капля, переполнившая чашу моего терпения! После представления я с тобой наконец потолкую по душам!

Смит шагал так быстро, что Кейт приходилось бежать, чтобы поспеть за ним.

И все же, прежде чем они вернулись в зрительный зал, она не преминула сказать:

— Папа! Ты слышал? Этот злой человек хочет наказать индейского мальчика за то, что он сказал нам правду! Что он не сын Сидящего Быка!

— Не думай об этом, дитя мое. У индейцев толстая кожа. Когда их лупят, они не так остро чувствуют боль, как ты.

То, что побои в качестве наказания для детей — вполне естественное явление, ни у Смита, ни у Кейт не вызывало сомнений. Они даже не подозревали, что индейцы никогда не бьют своих детей.

— Папа!

— Ну что еще?

Смит постепенно начинал раздражаться.

— Папа, а ты не можешь запретить этому злому человеку бить индейского мальчика? Ведь дети всегда должны говорить правду, верно?

— Идем, Кейт! Я ничего не могу запретить этому человеку. А индейцы — плохие люди. И за что бы их ни лупили — они всегда заслуживают порку!

— Но может, это все же несправедливо, па? — совсем тихо спросила Кейт.

Она видела в индейском мальчике уже не представителя народа, убившего ее бабушку, а всего лишь ребенка, которого несправедливо притесняют. Она чувствовала солидарность с ним, потому что во Фрэнке Эллисе было что-то, что напоминало тетушку Бетти. Хотя Смит был одержим ненавистью к индейцам, он до определенной степени разделял чувство справедливости своей маленькой дочери, и, чтобы успокоить ребенка и самого себя, он наклонился к Кейт и сказал:

— Отец этого индейского сорванца работает в цирке. Так что нам нет нужды вмешиваться. Да мы и не имеем права вмешиваться.

Когда отец с дочерью вернулись в свою ложу, представление уже началось: свое искусство показывала новая группа воздушных гимнастов. Смит сел на свой стул номер три в ложе номер семь, но не видел ни тетушки Бетти, ни трапеции под куполом цирка, ни трех господ, придирчиво оценивающих каждый номер. Он позабыл даже про Кейт, предавшись своим мыслям и видениям. Фантазия рисовала ему один-единственный образ: его мать посреди бушующего пламени. Но он нашел эту банду индейских убийц. Теперь нужно было добиться их ареста. Он пока не решил когда — сегодня ночью или завтра утром. Согласно афишам, цирк должен пробыть в городе еще два дня. А после сегодняшнего успеха гастроли, вероятно, продлятся дольше. Так что у него есть время спокойно обсудить с инспектором полиции и принять необходимые меры к задержанию преступников.

Под куполом цирка раздавались возгласы артистов. Один из них сделал сальто в воздухе между трапецией, с которой он спрыгнул, и руками второго акробата, который поймал его, держась ногами за перекладину другой трапеции и качаясь взад-вперед. Смит постепенно вернулся к действительности. Принятое решение рассеяло страшные видения.

Пока акробаты приводили публику в восторг своим искусством, Фрэнк Эллис, сопровождаемый двумя крепкими стражами, опять направился в вагончик директора. Тот пребывал не в таком плачевном расположении духа, как инспектор манежа, но тоже был очень возбужден.

— Эллис! — воскликнул он. — Нам нужно понять, чего мы хотим! Время принятия решения неумолимо приближается. У банкиров сложилось благоприятное впечатление, у представителя «Б & Б» — к сожалению или к счастью — тоже. Он тоже отзывается о нас положительно, но делает это, похоже, в корыстных целях: «Б & Б» хочет прибрать нас к рукам, то есть сожрать нас, как акула, если уж называть вещи своими именами. И вопрос заключается в том, будет ли нам хорошо в желудке у этой акулы, или лучше удирать от нее без оглядки. Вот главный вопрос.

— Я не участвую в прибыли, — ответил Эллис. — Я всего лишь служащий. Зачем вы меня спрашиваете?

— Эллис! Вы всегда были моей правой рукой: менеджер по работе с персоналом, режиссер и инспектор манежа…

— …которому платят как инспектору, да и то не каждый месяц — вы мне должны уже за два месяца!

— Эллис! Не говорите ерунду! Кому, как не вам, знать наше положение? Я лично за то, чтобы нас сожрали и по возможности безболезненно, без особого вреда для нас. Самостоятельность, конечно, штука хорошая, но нам она сейчас просто не по карману. «Б & Б» наверняка и вам предложит ангажемент. Контракты с Рональдом и Старым Бобом — уже решенное дело. И если мы будем сидеть сложа руки и ждать у моря погоды, они перекупят у нас на глазах наших лучших артистов, и мы останемся с носом.

— Как они могут ангажировать такого бездарного дрессировщика, как Рональд? Этого сумасшедшего садиста! Он же представляет опасность для общества! Я требую, чтобы вы подняли с ними этот вопрос! Его нужно внести в черный список! Харри, кстати, тоже. Этот наглый щенок открыто заявляет, что он не сын Сидящего Быка, и покрывает нас несмываемым позором!

— Эллис! Что с вами? Что за бред вы несете? Вы ведете себя сегодня просто странно! У вас нервный припадок или что-то в этом роде. Ложитесь спать. Спокойной ночи! Мне пора в зрительный зал, начинается последнее отделение, «Нападение на почтовую карету». Я должен слышать, что скажут по этому поводу господа в ложе.

Директор бросился вон из вагончика. Эллис остался один.

— Старый дурень! — пробормотал он, открыл свой тайник, достал из него бутылку бренди и выпил стаканчик. Потом снова задвинул в угол стул, на котором сидел Смит, и тяжело опустился на него.

«Ну ничего, я этого так не оставлю! — думал он. — Это двуногое животное, этот Рональд, эта подлая бездарная тварь! Поставить меня к столбу пыток и целый день глумиться надо мной, мучить меня своей болтовней! А потом его еще и приглашают в „Б & Б“! Наверное, с двойным, а то и тройным гонораром, как звезду цирка! А я должен клянчить — не нужен ли вам, случайно, инспектор манежа? Только потому, что у меня сегодня не было возможности продемонстрировать свои гениальные способности! Ну погодите! Вы у меня еще попляшете!»

Он подошел к шкафчику, поискал и нашел какой-то пакетик и прочел надпись на нем: «Яд».

— Это действует не только на крыс, сэр! — пробормотал он с угрозой в голосе.

В зрительном зале все с нетерпением ждали заключительного номера — «Нападение на почтовую карету». Многие из присутствовавших сами в свое время принимали участие в приграничных боях или имели родственников, которые рассказывали им об этих событиях, или друзей, которые ездили со Среднего Запада на Дальний, где сейчас завершалось строительство последнего участка первой железной дороги, пересекавшей всю огромную страну.

Ведущий объявил, что номер с ковбоями сегодня будет показан в совершенно новой редакции и станет настоящей сенсацией.

— Все участники аттракциона — опытные ковбои и знаменитые индейские вожди! Просим не пугаться выстрелов! Мы гарантируем полную безопасность почтенной публики!

Оркестр исполнил туш и перешел на дикие, волнующие ритмы. На манеж один за другим выехали индейцы со своими женами и детьми. Возглавлял колонну Маттотаупа на своем гнедом мустанге. Справа от него ехал старейшина группы дакота, который сегодня в первый раз согласился показаться на манеже. За ними следовали Большой Волк со своим братом, Поющая Стрела и остальные воины. Две лошади тащили волокуши. Двое детей ехали в кожаных мешках, висевших на лошади — справа и слева. Мешки подпрыгивали в такт шагам лошади, и дети поочередно выглядывали из-за ее спины. Из этого получалось что-то вроде игры в прятки, которой индейские дети развлекались во время долгих переходов. Одна из женщин несла ребенка на спине.

Публика молча с интересом наблюдала эту непривычную картину. Кейт очень разволновалась при появлении индейцев. У нее даже вспотели ладони.

Колонна остановилась; в одно мгновение были установлены вигвамы, подвешен котел над сложенными дровами, воздвигнут шест с вырезанными на нем и раскрашенными краской индейскими знаками, в том числе и прямоугольником, символом четырех концов света. Индейцы спокойно расположились на привал, когда вдруг на арену вылетел на чалом жеребце тот самый юный индеец, с которым беседовал Смит. Обняв коня за шею, он поднял его на дыбы перед военным вождем Маттотаупой, затем спешился и сообщил ему на языке дакота:

— Белые люди вторглись в наши земли! Они уже близко!

Женщины и дети проворно разобрали вигвамы — так быстро, что даже служители цирка одобрительно покачали головами, — и покинули манеж. Воины приготовили оружие и выстроились в цепь. Они стояли лицом к ложе номер семь.

Кейт неотрывно смотрела на них. Разговоры отца с индейцами пробудили в ней воспоминания о том злосчастном лете два года назад. Она поискала глазами мужчину, с которым говорил отец. Но она плохо запомнила его лицо, поскольку видела его в скудном свете фонарей.

— Отец! — вдруг воскликнула она полушепотом — так тихо, что даже тетушка Бетти не обратила на это внимание. — Это он!

— Кто — он?

— Тот, кто взял меня тогда на руки, а потом опять опустил на землю, потому что я так громко кричала!

— Который из них? — Голос Смита дрогнул.

— Четвертый слева.

— Четвертый? Может, пятый?

— Нет, четвертый.

— Пятый — это брат Большого Волка, с ним я и говорил. А тот, что рядом с ним, очень похож на него. Скорее всего, это — сам Большой Волк.

— Что это еще за новости? — укоризненно произнесла тетушка Бетти. — Перестаньте болтать!

Смит, который во время разговора склонился к Кейт, выпрямился. Ему больше нечего было говорить. Ему было все ясно. Убийцы были установлены.

Под музыку, имитирующую быстрое движение колес, на манеж стремительно выехала запряженная четверней почтовая карета. Маттотаупа свистнул, и всадники подскакали к ней. Четыре воина схватили лошадей под уздцы и на полном скаку остановили их. Двое ворвались справа и слева в карету. Один сбросил кучера с козлов, молодого высокого парня с рыжими волосами. Белокурая леди издавала душераздирающие крики. Кучер сопротивлялся с удивительной ловкостью и силой, но потом, как сразу же подметили искушенные зрители, добровольно позволил связать себя. Его привязали к столбу. При этом он неустанно изрыгал ругательства и проклятия. И эта виртуозная брань в адрес «краснокожих бандитов» была настолько естественной и убедительной, что окончательно примирила с ним и юных экспертов на зрительских скамьях.

Даму из почтовой кареты, искусно изображавшую полуобморок, вежливо посадили на барьер манежа. Как раз напротив ложи номер семь.

— Та наездница-акробатка, — сказал Смит Кейт, чтобы хоть немного погасить ее волнение и напомнить ей, что все это — лишь спектакль.

Но тетушку Бетти это рассердило.

— Тебе всегда обязательно нужно разрушить любую иллюзию! — сказала она.

Тем временем Маттотаупа подошел к связанному кучеру, велел ему замолчать — после чего тот мгновенно умолк, словно потерял дар речи, — и обратился к нему на английском, тут же переводя свои слова и на язык дакота, так что его поняли и члены индейской группы, и зрители:

— Что вы забыли на наших охотничьих угодьях? Разве вы спросили у нас, можно ли вам ступать на эту землю? Разве вы выкурили с нами Священную трубку и заключили с нами договор?

Пленник не отвечал.

— Ты молчишь, — продолжал Маттотаупа. — Вы вторглись в наши земли, не спросив нас! Вы стали убивать наших бизонов, вы отняли у нас нашу землю. Мы, краснокожие люди, не хотим ничего, кроме своей земли и своего права. Белые люди пусть живут там, где лежит их земля и правят их законы. Всякий, кто придет к нам как разбойник, будет убит, как того заслуживают разбойники.

Многие зрители забеспокоились. Группа молодых людей возмущенно засвистела. Господа в ложе номер семь вновь наморщили лбы.

— Этот монолог, разумеется, должен быть изъят из номера, — произнес представитель «Б & Б».

Смит услышал его слова и кивнул. Щеки его залила краска гнева.

Харка гордо стоял рядом с отцом.

Леди поднялась с барьера в своей длинной юбке, бросилась к жестокому вождю и стала просить его о пощаде для пленника. Вождь жестом велел ей вернуться на свое место, потому что ей не пристало вмешиваться в дела мужчин, и вновь повернулся к пленнику. Леди опустилась на колени и, воздев руки к небу, начала молиться за жизнь несчастного.

Маттотаупа приподнял рыжую прядь волос пленника и, закрепив ее на столбе, сказал, что пригвоздит ее своим топором к столбу. Отойдя на внушительное расстояние — почти на противоположную сторону манежа, — он покачал в руке боевой топорик. Музыка смолкла, и зрители затаили дыхание от волнения.

Маттотаупа метнул топорик. Он лишь несколько месяцев назад овладел техникой оборотного метания томагавка со стальным лезвием, а до этого пользовался лишь боевой дубинкой. Но он уже достаточно уверенно чувствовал себя в этом виде боевого искусства, чтобы успешно выполнить трюк.

Томагавк вонзился в столб непосредственно над головой пленника, отрубив поднятую вверх прядь волос.

Группа молодых людей, сидевших на одном из самых верхних рядов зала, восторженно засвистала. Вслед за этим грянули бурные аплодисменты. Банкиры и представитель цирка «Б & Б» что-то записали в свои блокноты. Директор, сидевший в той же ложе на месте номер шесть, довольно улыбался.

Маттотаупа, подойдя к столбу, взял свой топор, а кучер принялся уверять его, что это для него честь — быть пленником такого великого вождя сиу-дакота.

— Это всего лишь игра, и любой наш мальчик более ловок, чем взрослый белый мужчина! — ответил тот и, подозвав своего сына — того, что прискакал на чалом коне и сообщил о приближении почтовой кареты, — велел ему показать белому, на что способны индейские мальчики.

Пленник, увидев мальчика, закричал:

— А! Предатель! Я тебя узнал! Ты — наш разведчик, который нас предал! Ну погоди! Мы сдерем с тебя шкуру, когда подоспеет помощь!

— Если не ошибаюсь, этот мальчик как две капли воды похож на «старшего сына лорда», — сказал представитель цирка «Б & Б», которому, по-видимому, как и Смиту, тоже всегда обязательно нужно было разрушить любую иллюзию.

— Неудивительно, что этот мальчик не получил должного воспитания, — заметила тетушка Бетти, повернувшись к элегантным господам, чтобы они могли расслышать ее слова.

— Подлые обманщики! — тихо проворчал Дуглас.

— Но он и в самом деле выглядел как сын лорда, — возразила Кейт еще тише.

Ее понял только Дуглас, который сидел, облокотившись на боковую стенку ложи. Он был недоволен Кейт, потому что немного ревновал ее к юному артисту, но подавил в себе это чувство и деловито произнес:

— Сейчас он действительно выглядит как сын вождя.

Харка тем временем взял у отца томагавк и сказал пленнику у столба пыток, что сейчас отрежет ему еще одну прядь.

— Я что, в парикмахерской, что ли?! — возмущенно крикнул тот. — Эй ты, маленький паршивый койот! Оставь мои волосы в покое!

Харка встал на то самое место, с которого Маттотаупа метал томагавк. Выставив одну ногу вперед, он согнул колени, покачал в руке томагавк и метнул его. Томагавк, вращаясь вокруг собственной оси, пролетел довольно низко над манежем, потом, словно по мановению волшебной палочки, взмыл вверх и вонзился в столб над головой пленника, перерезав прядь волос.

— Проклятый щенок!.. — крикнул тот в неподдельной ярости. — Ты что, совсем спятил? Вождь! Убери этого волчонка! Я — великий воин и не позволю какому-то мальчишке делать из меня посмешище!

— Человеку у столба незачем волноваться, — ответил Маттотаупа. — Метнувший томагавк — мой сын, и через несколько зим его имя станет известно каждому в прериях и в Скалистых горах. Хау. Я все сказал.

Для Харки после этих слов отца мгновенно перестали существовать и манеж, и зрители, и цирк, и город. Он словно вдруг почувствовал упругий ветер, реющий над прерией, услышал топот копыт и боевой клич краснокожих воинов. Он знал, что этот вечер, который наконец наступил, будет не таким, как все другие вечера, но такой метаморфозы он еще несколько часов назад не мог себе даже представить: он был уже не артист Харри, скрывающий свои истинные чувства и мысли. Он снова был Харкой, сыном вождя, который забавы ради прибегнул к военной хитрости и играл здесь некую роль, развлекая белых людей, будучи неразрывно связан со своими краснокожими братьями, по воле судьбы тоже оказавшимися на манеже.

Индейцы вдруг навострили уши, потому что за кулисами послышались гиканье и топот копыт, и через мгновение на арену вылетела группа ковбоев, потрясавших оружием и паливших направо и налево из пистолетов. Публика встретила их восторженными криками, как будто здесь и в самом деле надо было кого-то спасать. На манеже поднялась невообразимая суматоха, трещали выстрелы, падали на песок лошади и всадники. Зрители в верхних рядах вскакивали с мест, свистели, кричали, махали, топали ногами. Путы на руках пленника перерезали; он вскочил на свободную лошадь, хозяин которой упал на песок и убежал, и громко скомандовал:

— Воины! Спасители! Освободители! Позаботьтесь о леди. Отведите ее в безопасное место! А потом наш долг — отомстить врагам!

Юная леди упала на грудь одному из ковбоев, который отнес ее в карету. В это время несколько ковбоев и индейцев незаметно покинули арену, чтобы освободить место для предстоящего сражения.

Один из ковбоев вскочил на козлы, развернул карету и галопом умчался за кулисы. Оркестр грянул туш.

На манеже остались лишь Рыжий Джим с двумя ковбоями, Маттотаупа, Харка и Большой Волк.

Об этом составе участников Маттотаупа с Рыжим Джимом договорились заранее. Трое белых мужчин — в том числе Рыжий Джим! — против двух краснокожих воинов и мальчика. Преимущество ковбоев ни у кого не вызывало сомнений. Детали предстоящей игры заранее подробно не обсуждались; финал не был известен никому, все должно было решиться в ходе «сражения».

Рыжий Джим и Маттотаупа, как предводители двух «отрядов», поскакали навстречу друг другу.

— Вождь дакота! — воскликнул Джим патетически. — Вы побеждены! Сдавайся!

— Дакота никогда не сдается, — ответил индеец. — Пусть белые люди сражаются, если у них хватит смелости!

— Опять эти немыслимые монологи, да еще к тому же на английском! — произнес представитель «Б & Б». — Надо еще подумать, нужен ли нам вообще этот Топ. Разумнее было бы взять только второго, Харри. Он еще ребенок, его еще можно перевоспитать.

— Не знаю, не знаю! — пробормотал Смит себе под нос.

Тем временем словесная перепалка на манеже продолжалась.

— Вождь! — крикнул Рыжий Джим. — Мы предоставим вам возможность уйти живыми и невредимыми, тебе и твоим людям, если ты отдашь нам этого мальчишку, своего сына. Он предал нас.

— Нет!

— Тогда с вами буду говорить наши винтовки!

— Хау!

То, что началось после этих слов на арене, с трудом поддается описанию. Такого еще не видели ни в одном цирке. Все шесть лошадей пустились в галоп и принялись скакать по манежу вдоль и поперек; затрещали выстрелы, причем многие «эксперты» заявили, что стреляли боевыми патронами. Всадники держали наготове лассо. Рыжий Джим и его ковбои охотились за Харкой, индейцы же намерены были схватить Рыжего Джима. Над манежем клубилась пыль; индейцы и ковбои, проносясь друг мимо друга, издавали короткие пронзительные крики. Харка, уворачиваясь от брошенного лассо, спрыгивал с коня, а ковбои тщетно пытались поймать его Чалого. На ограниченном пространстве манежа маленькие ловкие индейские лошадки имели огромное преимущество перед рослыми и неповоротливыми ковбойскими конями. Чалый, оставшись без всадника, воспринял все происходящее всерьез и стал лягаться и кусаться: сильно ударив одного ковбоя копытом по колену и укусив другого, он прыгнул через барьер и побежал по одному из проходов между скамьями наверх. Некоторые из зрителей в страхе повскакивали со своих мест, другие стали смеяться над ковбоями. Несколько наездников и знатоков лошадей, сидевших близко к проходу, попытались схватить его за узду, но он вырвался и еще быстрее устремился наверх.

Между тем юный наездник ускользнул от ковбоев, которых сильно отвлекло поведение Чалого. Он поспешил вслед за своим конем по проходу между зрительскими рядами, вскочил на него и, быстро развернувшись, поехал вниз, на манеж. Там его поджидали ковбои со своими лассо, но отец и Большой Волк подоспели вовремя, чтобы прикрыть его.

Публика была охвачена волнением и напряженным ожиданием.

— Это ужасно! Ужасно! — воскликнула тетушка Бетти. — Бог знает что еще может произойти!

Кейт протянула ей флакончик с туалетной водой, хотя и сама вся дрожала от возбуждения.

Харка ласково похлопал Чалого по шее, чтобы успокоить его. Они с отцом переглянулись, и Маттотаупа с пронзительным криком в два прыжка оказался на своем Гнедом вблизи Харки. Тот вскочил на спину Чалому и прыгнул на круп Гнедого, вновь одурачив своих преследователей. Чалый остался на прежнем месте.

В следующую секунду Харка, свистнув Чалому, спрыгнул с Гнедого и укрылся под животом мустанга Большого Волка. Полудикие индейские лошади, выросшие среди опасностей, то и дело спасаясь бегством то от волков, то от людей, были необыкновенно ловкими и быстро реагировали на любое изменение ситуации. По сигналу хозяина Чалый не бросился прямо к нему, под лассо ковбоев, а побежал по кругу, то вскакивая на барьер, брыкаясь, так что зрители в ложах испуганно вздрагивали, то, выбрав подходящий момент, мчался поперек манежа. Наконец Харка с ликующим воплем вновь вскочил на него. Рыжий Джим принялся палить в воздух из пистолета, словно желая напомнить о себе.

Зрители так же, как и осенью, во время опасного аттракциона с дикими ослами, только теперь с еще большей страстью принялись заключать пари. Предприимчивые молодые люди, мгновенно оценившие ситуацию и почуявшие выгоду, открыли передвижные букмекерские конторы. Как только исход битвы превратился в предмет пари, даже в этом городе, где многие еще не так давно на собственном опыте прочувствовали все ужасы восстания индейцев, понятия «краснокожие» или «белые» были забыты, и все говорили исключительно о «победе» или «поражении», о выигрыше или проигрыше.

Смит смотрел на это с возмущением.

Большой Волк бросил лассо и заарканил ковбоя, которому Чалый ушиб колено и который был больше занят своей травмой, чем намерениями противников. Петля обхватила его сзади. Большой Волк резко дернул за веревку, и ковбой полетел на песок.

Зрители наградили неудачника презрительным свистом, и тот покинул манеж, ведя лошадь на поводу.

Тем временем Маттотаупа атаковал второго ковбоя, который на мгновение замешкался, отвлеченный картиной пленения своего товарища, и забыл о своей собственной безопасности. Маттотаупе даже не понадобилось бросать лассо: проскакав рядом с ним, он просто положил петлю на шею его лошади. Та упала. Ковбой в ярости закричал. Но не успел он подняться на ноги, как уже был связан Харкой. Индейцы вновь разразились ликующим воплем. Рыжий Джим выстрелил. Пуля по касательной задела руку Харки. Тот даже не обратил внимания ни на рану, ни на опасность. Маттотаупа дал предупредительный выстрел в сторону Джима.

Победа индейцев стала уже почти свершившимся фактом, и это резко изменило настроение публики. Сделавшие ставку на ковбоев подняли невообразимый шум и склонили на свою сторону нейтральных зрителей, которые не участвовали в пари.

— Надо немедленно положить этому конец! — громко и решительно произнес Смит. — Это уже граничит с безумием!

— То, что дирекция до сих пор не вмешалась, — просто безобразие! — взволнованно воскликнул один из элегантных господ в ложе номер семь.

— Эти ковбои и индейцы, оказавшись в родной стихии, настолько увлеклись, что совершенно забыли, где они находятся! — торопливо проговорил представитель «Б & Б», глядя, как уже второй ковбой покидает манеж, оставляя Рыжего Джима одного.

На манеже началась бешеная охота на Рыжего Джима. Зрители вдруг поняли, что он один стоит гораздо больше обоих своих побежденных товарищей, вместе взятых, и что до сих пор он не показал и десятой доли того, что на самом деле умеет. Аплодисменты горячили и возбуждали его.

— Мои друзья стали жертвой коварства! — крикнул он, пробежав несколько метров рядом со своим скачущим галопом конем и вдруг неожиданно, одним махом запрыгнув на него. — Им пришлось покинуть поле боя ранеными! Но я один продолжу битву с этими краснокожими койотами, как в свое время Дэниэл Бун![14] Хей! Хо!

Оглушительные аплодисменты показали ему, что он попал в точку и угадал настроение публики, которая теперь решительно ополчилась против индейцев. Те назло бушующей толпе тоже продемонстрировали свое мастерство. Рыжего Джима ждали неминуемое поражение и плен. Он ударил рукояткой пистолета Большого Волка по голове, когда тот поравнялся с ним. Харка, подскочив к нему с другой стороны, вцепился ему в ногу, чтобы вырвать ее из стремени. Джиму удалось схватить его за одну из косичек, но Харка мгновенно вытащил нож и перерезал ее.

Большой Волк, оглушенный ударом, закачался на лошади. Рыжий Джим поднял коня на дыбы, чтобы увернуться от петли лассо, брошенной Маттотаупой, затем опять выстрелил, и пуля скользнула по крупу Чалого. Мустанг почти не почувствовал ранения, но по сигналу Харки повалился на песок и замахал в воздухе ногами.

Эта сцена происходила прямо перед ложей номер семь. Причем не совсем случайно: Харка еще вначале аттракциона заметил в этой ложе директора цирка и двух элегантных господ. Потом ему несколько раз бросилась в глаза неприятная, непроницаемая, но властная мина тетушки Бетти, напомнившая ему Фрэнка Эллиса. Не ускользнула от его внимания и бледная девочка с испуганным лицом, на несколько лет младше его сестры Уиноны. А белый седоволосый господин в ложе был ему знаком, потому что спрашивал его, не сын ли он Сидящего Быка.

Тетушка Бетти вскрикнула, увидев прямо перед собой копыта барахтающейся на песке лошади, и, чтобы предотвратить несчастье, Харка встал между Чалым и барьером. Пыльный, возбужденный, весь напряженный, как тетива лука, с лихорадочным блеском в глазах, он ждал удобного момента, чтобы вновь включиться в эту уже очень опасную игру. Большой Волк тем временем оправился от удара, и теперь они вместе с Маттотаупой скакали вокруг Рыжего Джима, все сужая круги.

Зрители бесновалась. Казалось, они и сами вот-вот откроют стрельбу.

Директор, побледнев, выскочил из ложи. Сначала он громко приказал всем свободным конюхам и служителям немедленно занять места по всему периметру манежа. Но поскольку ветер достигал уже такой силы, что гнул деревья, как прутья, оставить без присмотра крепления шатра было нельзя. Директор помчался дальше. Чуть не сбив с ног заместителя инспектора манежа, который тоже уже взмок от волнения, он крикнул ему:

— Остолоп! Ваше место — за партой начальной школы! Где Эллис? Немедленно найти мне Эллиса!

Он бросился к директорскому вагончику и распахнул дверь.

Эллис сидел на стуле с картонной коробкой на коленях. В коробке лежало несколько кусков сырого мяса.

— Эллис! Какого черта вы здесь сидите? Вам что, больше нечего делать? Зачем вам этот гуляш?

— Кормить тигров. Эти милые зверюшки так его любят…

— Перестаньте молоть чепуху! Немедленно бросьте все и идите за мной! У нас чрезвычайная ситуация! На манеже — сумасшедший дом! Ну, долго мне вас ждать, Эллис?! — Директор топнул ногой.

— Куда идти? Зачем? Вы можете мне объяснить?

Эллис поставил свою коробку в шкаф.

— Ничего я вам объяснять не собираюсь! Вы мне нужны, и немедленно!

— Как инспектор манежа, менеджер по работе с персоналом или режиссер? В каком качестве прикажете вам служить сегодня? И за какую из этих должностей вы будете мне в дальнейшем платить?

— Послушайте! Не валяйте дурака! Это ваш единственный шанс изменить свою жизнь к лучшему — выйти сейчас на манеж и навести порядок! Ваш заместитель оказался совершенно беспомощным! Совершенно! Идемте! На манеже…

— …начались беспорядки? Могу себе представить. — Эллис посмотрел на часы. — Номер с почтовой каретой давно уже должен был закончиться. Идет уже лишних десять минут. И мальчишка принимает в нем участие? Должен вас предостеречь, господин директор: будьте с ним осторожнее. Вредный элемент, строптивец…

Директор, бледный как полотно, открыв рот, стоял перед своим вдруг не в меру разговорившимся инспектором.

— Видите ли, господин директор, вот так же, как вы сейчас стоите передо мной, я простоял целый день перед Тигрой, и вам не было до меня никакого дела. Однако шутки в сторону. Наводите порядок в своем заведении сами.

— Эллис! Я прошу вас!

— Вы меня просите?..

— Умоляю! Эллис! Пойдемте со мной!

— Что ж, не могу отказать вам в вашей просьбе. Идемте!

Эллис выскочил из вагончика и зашагал к шатру так стремительно, что директор едва поспевал за ним. В груди у него разливалось чувство блаженства. Он уже видел свой блестящий триумф и мысленно упивался предвкушением того, как все его ненавистники снова будут перед ним унижаться.

— Только обещайте не мешать мне, господин директор, когда я сегодня после представления велю выпороть этого мальчишку, этого прихвостня Рональда, а потом сам рассчитаюсь с Тигрой!

Директор был уже не в состоянии даже просто вникать в смысл этих слов. Благодаря жесткой дисциплине, которую Фрэнк Эллис поддерживал в цирке многие годы, он, директор, был абсолютно свободен от каких бы то ни было забот. Он всегда полагался на Эллиса и вдруг решил, что без него он уже просто не сможет существовать. Ему казалось, что в эту минуту нет ничего важнее готовности Эллиса выйти на манеж и взять все в свои руки. Ветер усиливался, стены шатра раздувались; на манеже трещали выстрелы, а публика ревела от восторга, причину которого директор понял, лишь войдя вместе с инспектором в зрительный зал.

Гремела бравурная музыка, зрители кричали и уже начинали тесниться вниз, к выходу.

В одной из лож встал со своего места седоволосый господин. Если бы у него был с собой пистолет, он, вероятно, выстрелил бы в Большого Волка.

На арене остались всего три человека: Рыжий Джим, так плотно обмотанный веревкой лассо, что стал похож на гусеницу, Маттотаупа и Харка. Большой Волк только что покинул манеж, проскакав мимо директора и Эллиса.

Посредине манежа Маттотаупа и Харка подняли своих взмыленных мустангов на дыбы, потом, под троекратный туш оркестра, вызвавший у Фрэнка Эллиса глубокое возмущение, на полном скаку подхватили свои лежавшие на песке винтовки и галопом, стреляя в воздух, умчались за кулисы. Все, кто попадался им на пути, в ужасе отскакивали в сторону.

Раздался еще один, последний выстрел. Фрэнк Эллис дернулся и упал. Со зрительских мест инспектора не было видно, и потому никто ничего не заметил.

Оркестр словно пытался законсервировать у зрителей чувство радостного опьянения и глубокого удовлетворения. Однако у многих возникло некоторое замешательство при виде Рыжего Джима, оставшегося лежать связанным на арене.

Наконец к нему подскочил Старый Боб, перерезал веревку лассо, которой тот был обмотан, и освободил его, приговаривая:

— Свиной рулет! Ни дать ни взять — свиной рулет! До чего же аккуратная и точная работа!

Под общий смех, разрядивший обстановку, он то и дело обнимал Джима со словами:

— Сын мой, племянник мой, отец мой, Джим, дорогой! Кто бы мог подумать, что нам доведется встретиться с тобой при таких обстоятельствах!

Джим отряхивал с себя опилки, и, поскольку на манеже больше не было никого, кто мог бы принимать последние аплодисменты, он предался этому занятию вместе со Старым Бобом.

Зрители уже успокоились и хлопали в ладоши, не жалея сил. Наконец ряды начали пустеть.

Джим взял за повод свою лошадь, стоявшую рядом с ним, и медленно пошел вместе со Старым Бобом к выходу с манежа, приветствуя остатки публики свободной рукой и глядя на верхние ряды, где еще местами раздавались отдельные вспышки оваций. Две дамы в ложе номер шесть усердно хлопали в ладоши, чтобы вызвать последние рукоплескания в адрес Джима. Им это удалось. Группа зрителей еще раз остановилась перед выходом из шатра и в последний раз зааплодировала.

Джим и Старый Боб, остановившись, снова поклонились.

— Дорогой мой, — сказал клоун, — где много гончих, там зайцу — смерть. Так было, так есть и так будет всегда!

— Что это тебя потянуло на поговорки? У тебя их еще много в запасе? — откликнулся Джим, усталый и, несмотря на аплодисменты, раздраженный своим поражением.

До этого он был уверен, что схватка с тремя индейцами для него — детская забава. Ему доводилось разделываться и с пятью, и с десятью врагами.

— У меня еще много поговорок в запасе! — болтал Старый Боб, приложив руку к сердцу и отвешивая глубокие поклоны в сторону аплодировавших зрителей. — Например: это еще только цветочки, ягодки будут впереди. Цыплят по осени считают. Сколько веревочке ни виться, а конец будет.

— Ну все, хватит!

— Я тоже думаю, что с тебя хватит, — тихо пробормотал Старый Боб, так чтобы Рыжий Джим не мог расслышать его слов.

Аплодисменты стихли окончательно. Старый Боб и Рыжий Джим покинули манеж. Едва они успели миновать занавес, как из полумрака навстречу им выскочили три человека. Один взял под уздцы лошадь Джима, остальные схватили его с двух сторон за руки. Еще один подоспел через несколько секунд и наставил на него револьвер со словами:

— Сдайте оружие добровольно, или я буду стрелять!

— Что это еще за идиотизм?.. — воскликнул Джим.

Старый Боб вынул его пистолет из кобуры и нож из ножен.

— Полиция! — коротко ответил человек с револьвером.

Джиму не оставалось ничего другого, как позволить надеть на себя наручники.

— Ты знал? — прошипел он Старому Бобу. — Теперь я понял твои прибаутки!

— Ну и хорошо, — невозмутимо ответил Боб. — Зачем ты стрелял в моего приемного сына, в Харри? Этого я тебе никогда не прощу, бандитское отродье! Теперь Харри ускакал и уже никогда не вернется. Спокойной ночи!

Старый Боб ушел. Войдя в свой вагончик, он, не зажигая лампы, упал на стул и заплакал.

Когда слезы у него иссякли, он направился в конюшню, к своим ослам, и принялся ласкать их всех по очереди, рассказывая им о новом номере, который им придется подготовить, и уверяя их, что отныне будет работать только с ними. Он представил себе, как зрители будут смеяться, когда он, переодевшись ослом, начнет скакать и брыкаться, подражая настоящим ослам. На несколько мгновений забыв о своей печали, застывшей в его детских глазах, он улыбнулся.

Наконец он попрощался с ослами, вернулся к себе в вагончик и лег спать, не обращая внимания на шум и суету, царившие на территории цирка почти до самого утра.

Смиты и Финли покинули цирк в числе последних зрителей. Они решили подождать, когда толпа схлынет.

— Чтобы я еще когда-нибудь в жизни пошла в цирк! Ни за что! — заявила тетушка Бетти в полном изнеможении и расстройстве чувств.

Струйки пота прочертили тоненькие бороздки на ее напудренном лбу.

Губы Кейт задрожали, а из глаз хлынули слезы. Дуглас, как настоящий кавалер, шел рядом с ней. Энн Финли закашлялась в приступе астмы, поэтому прощание двух семейств было коротким.

Когда Смиты сели в карету, Сэмюэль посадил дочь к себе на колени. Она положила головку ему на плечо.

Дома ее сразу же уложили в постель. Отец ласково пожелал ей доброй ночи, и она, чтобы успокоить его, притворилась, что засыпает.

Тетушка Бетти попросила Сэмюэля побыть с ней, потому что плохо себя чувствовала, и даже предложила вызвать доктора. Но Смит посоветовал ей просто принять обычные сердечные капли и препоручил ее заботам старой горничной.

Избавившись таким образом от необходимости развлекать тетушку Бетти на одре болезни, он вышел из дома. На улице все еще стояла карета: он велел кучеру ждать его. Вскочив в карету, Смит приказал гнать лошадей. Его целью было управление полиции.

Будучи жителем этого города и к тому же племянником весьма респектабельной дамы, он был принят там с должным уважением и немедленно нашел понимание.

— Вы тоже можете нам что-нибудь сообщить о трагедии в цирке, мистер Смит? — спросил его инспектор полиции, сидевший за голым письменным столом.

— О какой трагедии? — удивился Смит, почувствовав, что ответ инспектора не сулит ему ничего хорошего.

— Инспектор манежа, Фрэнк Эллис, был застрелен. Скорее всего, кем-то из индейцев. Когда нам сообщили об убийстве, вся индейская группа уже сбежала. Пока нам не удалось поймать ни одного из них.

У Смита перехватило дыхание.

— Лошади тоже пропали?

— Три мустанга. Остальных они оставили в конюшне. Акция была блестяще спланирована, и взаимодействие между краснокожими, похоже, было налажено как нельзя лучше. По-видимому, бóльшая часть индейской группы тайно покинула цирк еще во время представления, когда персонал был занят беспорядками на манеже и бурей. Последними скрылись отец с сыном — Топ и Харри — и еще один индеец.

— А как на самом деле зовут Топа и Харри? К какому племени дакота они принадлежат?

— Кто же это может сейчас сказать?

— Значит, невозможно даже предположить, в каком направлении они скрылись? Третий индеец был одним из тех дакота, что напали на ферму моей матери в Миннесоте, застрелили ее и сожгли ферму.

— Если бы нам удалось его поймать, мы бы его казнили. Но к сожалению, он ушел. И если он родом из Миннесоты, то наверняка знает там каждую тропинку.

Смит судорожно сглотнул. Он ожидал большего сочувствия от инспектора, но не подал вида, что разочарован.

— Может быть, предводитель ковбойской группы знает что-нибудь о Топе и Харри? Он работал с ними.

— Джим? — улыбнулся инспектор. — Этот уже был у нас в руках! Но…

— Был? — поднял брови Смит.

— Был. Ему удалось бежать.

— А в чем заключалась его вина?

— Ограбление кассы. Нам выдала его одна блондинка, приревновавшая его к кому-то. И похоже, не без основания. Эта дама была настолько неосторожна, что бродила вокруг цирка, чтобы отловить Джима после представления. Ревность обычно затемняет разум. Ее опознал один из служителей цирка. Она оказалась кассиршей, которая удрала осенью в Омахе, прихватив с собой всю выручку. Она и выдала Джима как своего сообщника. Деньги он под высокие проценты вложил в цирк, а потом добился в суде распоряжения об аресте циркового имущества. Мы арестовали его с помощью клоуна после окончания представления. Но он, к сожалению, сумел бежать, несмотря на то что был в наручниках. Думаю, что он скоро объявится где-нибудь на Диком Западе, как многие из наших преступников. Жаль. Мы не хотели срывать представление, а то бы взяли его тепленьким прямо на манеже, где он лежал, как кукла, аккуратно связанный индейцами!

— Благодарю вас, господин инспектор. Вы рассказали мне больше, чем я собирался рассказать вам.

Когда солнце в третий раз после той злополучной ночи взошло над землей, буря все еще не утихла. Великая река грозно катила свои воды. Лед наконец тронулся, но вода, еще желтая, плескалась вровень с берегами, потому что ее питали тающие снега. Дымка над рекой, запах леса и лугов, блеск росы, голоса птиц слились в незатейливую, но светлую песнь весны. В кронах деревьев еще шелестела сухая листва прошедшей осени, но уже лопались почки.

В пустынной местности, вдали от селений, в недосягаемости для всех следопытов и собак-ищеек, сидели в лучах утреннего солнца три человека. Лошади их паслись рядом. Они не спеша съели по пригоршне сушеного мяса и встали, чтобы проститься друг с другом.

— Вы — дакота! — сказал Большой Волк своим спутникам. — А ты, Маттотаупа, был нам настоящим вождем. Наши воины будут рады приветствовать тебя в наших новых вигвамах на севере, ты знаешь это. Ты никогда не говорил нам, откуда ты пришел и куда ведет тебя твой путь. Я не стану спрашивать тебя об этом и сегодня. Но надо ли нам расставаться? Ты не хочешь поехать вместе со мной?

— Я услышал тебя, Большой Волк. Мой сын Харка и я никогда не забудем тебя и ваших воинов. Но нам нельзя ехать с тобой. Вы — дакота.

Большой Волк, который не мог понять этих слов, но чувствовал, что за ними кроется великая тайна, молча простился со своими спутниками и поехал на север.

Вскоре после этого Маттотаупа и Харка тоже вскочили на своих мустангов и поскакали на северо-запад, навстречу своему неизвестному будущему.

Гнедого и Чалого не надо было подгонять: они уже третий день сами неслись вперед, словно уходя от погони. А их всадники с наслаждением вдыхали чистый воздух прерий. Их легкие уже очистились от скверны городского зловония, и кровь быстрее неслась по жилам.

Около полудня они сделали привал, чтобы дать отдохнуть лошадям. Большой Волк хорошо описал им путь; они находились на берегу одного из множества маленьких озер. Лошади жадно пили. Маттотаупа и Харка легли на одеяло из бизоньей шкуры, которое Харка, покидая стойбище, взял из родного вигвама.

У них почти ничего не было — только то, что имелось при них во время последнего представления в цирке: лошади, оружие, длинные кожаные штаны, мокасины и маленький кошелек с золотыми и серебряными монетами, содержимое которого значительно уменьшилось.

Большой Волк захватил для них Харкино одеяло, а потом, прощаясь, поделился с ними своим скудным запасом мяса.

Даже лежа на солнце, они чувствовали холодное дыхание этих чужих, северных мест. Далеко, очень далеко была их родина — где-то между великой рекой Платтом и Черными холмами. Но их отделяли от родной земли не только реки, прерии и леса, не только проклятие шамана. Они прожили лето и зиму вдали от своих братьев, с другими друзьями, в других битвах, пройдя через другие страдания, непонятные для Сыновей Большой Медведицы. Представляя себе своих матерей, братьев, сестер, товарищей, домашний очаг, общие охотничьи и воинские дела, они видели все это уже как во сне. Они теперь знали о жизни белых людей больше, чем их братья, оставшиеся у берегов Платта. Они научились многому из того, что было недоступно их соплеменникам, — другому языку, чтению, письму. Но белые люди остались для них чужими; им не было места ни в их городах, ни на их фермах. Их жизнью, сколько они себя помнили, всегда были охота и скачки по необъятным просторам прерий. В них с новой силой вспыхнула тоска по вигвамам и гордым, свободолюбивым краснокожим братьям.

Харка вспомнил, как год назад, в такие же весенние дни, один ночью ждал отца, который хотел открыть ему тайну. С тех пор столько всего произошло, и он сам стал другим, стал старше — не на год, а на много лет — и был уже не мальчик, а юный спутник Маттотаупы. Он очень многое потерял. Единственное, что у него еще осталось и с чем он сросся еще крепче, чем прежде, был отец.

И сейчас, направляясь вместе с Маттотаупой к вигвамам могучего племени черноногих, он уже не питал прежних надежд, с которыми давно расстался, не ждал, что укоренившаяся глубоко в душе боль от разлуки с родиной и братьями наконец покинет его на этом пути. Он с суровой ясностью мыслей и чувств сосредоточился на простых, доступных даже для изгнанника жизненных ценностях: честности, храбрости, уважении тех, кто и в его глазах заслуживает уважения.

Маттотаупа тоже провел эти минуты отдыха в раздумьях. Его мысли были заняты событиями, которые предшествовали бегству из цирка.

— За что Рыжий Джим так невзлюбил тебя?

— Ты спрашиваешь, потому что он стрелял в меня и в Чалого?

— Да.

— Может, он разозлился, увидев, что мы победим.

— Это одна причина. Но не единственная.

— Я напугал его, когда метал в него томагавк. Он не верил, что я смогу попасть точно в цель у него над головой. Это еще больше его разозлило.

— Возможно. Но вы уже давно испытываете вражду друг к другу! Еще с того дня, как мы попали в Омаху, или даже со дня нашей встречи в блокгаузе.

— Ты думаешь? Это было нечестно с его стороны, что он вынудил Далеко Летающую Птицу заплатить за нашу зимнюю одежду.

— Джим подумал о том, что она нам нужна, а Далеко Летающая Птица дал за нее серебряные монеты. Что же в этом плохого?

— Джим вместе с белокурой женщиной украл деньги.

— Харка Твердый Камень!..

— Я так думаю.

— Харка! Джим — отважный человек. Он не вор! — сердито ответил Маттотаупа. — Это он освободил меня, когда меня связали люди Беззубого Бена!

Харка не стал противоречить. У индейцев не принято было возражать старшим. Но он промолчал не только потому, что его приучили к этому с детства. Он почувствовал, что отцу неприятны любые недружественные высказывания в адрес Джима. Ему было горько слышать от Харки плохое о человеке, которого он уважал, потому что доброе имя Джима было еще одним свидетельством невиновности Маттотаупы.

Поскольку Джим исчез из их поля зрения, Маттотаупа тоже не стал больше говорить о нем. Может быть, он объяснил молчание Харки тем, что его последние слова наконец убедили сына. Харка ведь и сам год назад в стойбище Сыновей Большой Медведицы безмерно восхищался этим белым человеком. Джим подарил ему очень дорогую винтовку. А потом спас их обоих в блокгаузе.

Им сегодня предстояло проскакать еще немало верст, и, поскольку все уже было сказано, они отправились дальше. В первые два дня они успели проделать длинный путь вместе с Большим Волком и поэтому уже достигли прерии севернее Миссури. Дул резкий холодный ветер. По небу неслись серые тучи. Вскоре в воздухе закружились белые хлопья, оседая на гривы лошадей и путаясь в волосах всадников. Когда стемнело, начало подмораживать, на землю опустилась одна из тех ледяных весенних ночей, которыми была известна эта открытая местность.

Они остановились на ночлег. Маленький, еще полузамерзший ручей, несколько кустов, под которыми было еще немного сухих веток; плоский холм защищал крохотный клочок земли от ветра и снежной крупы, — удобнее места для привала здесь нельзя было найти.

Мустанги легли на землю. Они еще не успели полинять. Их зимняя шерсть была не очень красива, зато хорошо защищала от холода. Харка с трудом развел небольшой костер. Прислонившись к мустангам и накрывшись бизоньей шкурой, они с отцом немного поспали по очереди.

Когда через три часа после полуночи ветер разогнал тучи, всадники продолжили путь. Лошади забеспокоились, почуяв волков, и были рады поскорее покинуть эти места.

Так, преодолевая трудности и терпя лишения, Маттотаупа и Харка открывали для себя землю, на которой им предстояло жить. Людей же, которых им суждено было встретить в этих краях, они до этого дня еще не видели.