Буря гнала по прерии тучи песка. Желтая пыль кружилась в бешеном вихре и покрывала землю, словно дюны. Под этими толщами песка исчезали долины и холмы, вместо них появлялись новые долины и барханы; ветер вновь взметал их ввысь, с воем уносил прочь и вновь обрушивал на землю. Солнце померкло за песчаными тучами. Звери и растения, бессильные перед разбушевавшейся стихией, покорно ждали своей участи — быть погребенными под смертоносным песком.

Это было начало осенних бурь, ежегодно терзавших прерии.

К ночи ураганный ветер стих, носимые им по воздуху массы песка осели на землю; луна и звезды струили свой свет на бескрайние песчаные волны, казавшиеся безжизненными, словно доисторическая земля или чужая планета. Игра света и тени была единственным, что хоть немного оживляло это мертвое море.

Но когда луна поднялась выше и над землей воцарился глубокий покой, в этой пустыне то тут, то там начали подавать робкие признаки жизни ее уцелевшие обитатели. Несколько бизонов вылезли на поверхность, желтые, слепые и немые от песка, забившего им глаза и уши, чуть не задохнувшиеся. Они отфыркивались, трясли головой, смахивали пыль с головы передними ногами, терлись друг о друга и, когда вновь обрели способность видеть, долго смотрели на изменившуюся, умершую землю. Один из них глухо взревел, но не нашел отклика. Их стадо рассеялось и, возможно, погибло. Из пяти бизонов, оставшихся посреди барханов, двое умерли мучительной смертью, с переломанными костями: ветер поднял их в воздух и бросил оземь. Остальные испуганно жались друг к другу. Завтра им предстояло начать великие поиски — где кончается вновь возникшая пустыня и где еще есть трава и вода.

В то же самое время, ночью, из песка, подобно бизонам, выкарабкались еще два живых существа. У холма, широкий, пологий горб которого с южной стороны был придавлен тяжким бременем песка, а северный, более крутой склон покрывал лишь относительно тонкий слой, что-то зашевелилось — так, словно несколько кротов одновременно решили выйти на поверхность земли. Невидимые «кроты» быстро разворошили песок; в сторону отлетела звериная шкура, и из-под нее показались сразу четыре фигуры: две лошади и два человека. Лошади переступали с ноги на ногу, трясли гривами, фыркали и чихали, их хозяева тоже как могли освобождались от песка. Но они пострадали от него меньше, чем бизоны, потому что накрыли головы себе и лошадям бизоньей шкурой. Им тоже пришлось остаться на ночь там, где их застигла песчаная буря.

Бизоны и люди не могли видеть друг друга: они были слишком далеко друг от друга.

Люди — мужчина и мальчик — осмотрелись, обошли занесенный песком холм, под гребнем которого они нашли защиту, и с юга поднялись на бархан. Подъем оказался нелегким: при каждом шаге они проваливались по колено и только лежа, ползком смогли добраться до вершины холма. Вокруг, куда достигал взгляд, простиралось волнистое море песка.

Буря окончательно улеглась. Опасность миновала. Маттотаупа и Харка на всякий случай остались на холме и поочередно дежурили то на его вершине, то у подножия. Лошади вели себя спокойно и, хотя и не были стреножены, никуда не стремились. Накануне вечером, еще до начала бури, они досыта наелись травы и напились и теперь не испытывали ни малейшего желания бродить в лунном свете по песчаным дюнам. Инстинктивно понимая смертельную опасность, которая наконец миновала, они были рады, что остались живы.

Их хозяева под утро были уже на ногах. Солнце, которое еще вчера днем возвестило приближение бури своим зловещим матовым светом, побудившим Маттотаупу и Харку вовремя принять меры безопасности, сегодня озарило истерзанную землю ярким, прозрачным блеском. Желтая пустыня лежала как на ладони.

Маттотаупа и Харка напряженно вглядывались в даль. Лошади, стоявшие внизу, у подножия холма, вдруг оживились. Они явно что-то почуяли.

Маттотаупа ладонью прикрыл глаза от солнца, чтобы отчетливее видеть. Харка смотрел в ту же сторону, что и отец. Недалеко от своего холма оба они заметили какое-то движение и вскоре в абсолютной тишине услышали человеческие голоса. Слов они пока не могли разобрать. Возможно, это были отдельные возгласы, которыми люди звали или подбадривали друг друга.

Отец и сын не произнесли ни звука. Они без слов поняли, что видят одно и то же. Постепенно они различили с дюжину человек, поднявшихся с песка. Это были маленькие, но отчетливые фигурки. Судя по всему, они потягивались и разминались, пытались бегать, но это у них плохо получалось, потому что они проваливались чуть ли не по пояс.

Маттотаупа и Харка некоторое время забавлялись их неловкостью.

— Поедем к ним! — сказал наконец Маттотаупа. — Может, у этих людей осталось немного патронов. Посмотрим, кто они, но не станем называть своих имен.

Они спустились или, вернее, сползли по зыбучему песку вниз и подошли к лошадям, которые радостно приветствовали их. Погрузив на них покрывала, провиант и оружие, они не спеша тронулись в путь. Они двигались медленно, то и дело объезжая высокие барханы. Опыт Маттотаупы и чутье мустангов помогали им правильно выбирать дорогу. Харке было чему поучиться.

Приблизившись к незнакомцам на расстояние крика, они остановились.

— Хе! Хо! — раздалось им навстречу.

Маттотаупа не двинулся с места. Он молча ждал, подняв лишь руку в знак того, что у него нет враждебных намерений.

Незнакомцы, часть из которых, судя по всему, были ранены, заговорили друг с другом на непонятном языке. Маттотаупа и Харка насчитали тринадцать человек, с удивлением заметив среди них одного краснокожего. Понять, к какому племени он принадлежит, они пока не могли.

На индейце были длинные кожаные штаны. Но рубаха его была сшита из того же материала, что и рваная одежда Черной Кожи, в которой тот у них появился. Он был без головного убора, босиком, но с пестрым платком на шее. У Харки такое неуважение к себе вызвало досаду. Кто же он, этот индеец?

Один из белых, топавших по вязкому песку в сапогах с высокими голенищами, подозвал индейца с шейным платком и после короткого разговора, во время которого белый почти не закрывал, а индеец, наоборот, почти не раскрывал рта, они двинулись в сторону Маттотаупы, напоминая клоунов на ходулях.

Когда они приблизились, Маттотаупа и Харка даже не спешились.

Белый не был ни высок и жилист, как Рыжий Джим, ни строен, как Далеко Летающая Птица. Он был среднего роста, у него были широкие плечи и короткая шея. Хотя Харка уже привык к светлым волосам и котелкам белых людей, он в очередной раз удивился, как по-разному они бывают сложены. Краснокожие тоже отличались друг от друга ростом, но все были стройными и высокими. Этот белый был в толстой кожаной куртке без рукавов, в широкополой шляпе и высоких сапогах. Все это еще усиливало впечатление массивности и грузности. Он заговорил, велев стоявшему рядом с ним индейцу переводить. Харка внимательно слушал и понял некоторые слова даже без перевода. Индеец довольно хорошо говорил на языке дакота, но это был не его родной язык.

— Проклятая земля! Как на Луне! Хорошо хоть солнце еще болтается на небе и можно понять, где восток, а где запад. Вы, небось, тоже вылезли из песка? Похоже, в этой хваленой Америке нет ничего, кроме песка. Тут поневоле станешь песчаной блохой! Как здесь жить приличному человеку? Где достать жратвы и пойла, а? Может, вы знаете?

— Может, мы найдем воду, а может, нет, — деловито ответил Маттотаупа. — Если не найдем ее за три дня, то умрем от жажды.

— Это уж как пить дать, мой краснокожий приятель! Но у меня нет желания подыхать, понимаешь? Куда вы едете?

— Для белого человека так важно знать, куда мы едем?

Тем временем к ним подошли еще шесть человек, все одинаково одетые, в добротных кожаных куртках. Ружей или винтовок у них, судя по всему, с собой не было или уже не было, зато были револьверы и пистолеты.

— Вождь индейцев! Что это за словесные выкрутасы? — раздраженно воскликнул коренастый. — Мы с вами вляпались в одно и то же дерьмо. Нас тринадцать человек, и мы не понимаем, как оказались здесь. Все произошло слишком быстро — мы вдруг полетели вверх тормашками, кто куда. У меня до сих пор голова трещит. Куда подевались остальные двадцать человек, мы не знаем. Может, никогда и не узнаем. Пятеро ранены: переломанные кости, ушибы, разбитые головы… Остальные не знают, что и думать, и хотят домой. Пусть эту Богом проклятую землю измеряет кто хочет — хоть волки, хоть черти! Мы, во всяком случае, намерены провести зиму в другом месте, и если компания вынуждена будет прекратить работы — пожалуйста! Мы не возражаем!

— Что такое «компания»?

— Ну что мне рассказывать тебе историю человечества от Адама и Евы? Грехопадение, кстати, было самой большой ошибкой человека — если бы оно не случилось, мне бы не надо было работать. Но ты в этом все равно ни черта не понимаешь. Может, вы, краснокожие, вообще произошли не от Адама. Как бы то ни было, компания — это компания! Компания — это компания, которая хочет построить тут железную дорогу, а мы для этого измеряем расстояние для прокладки рельсов. Ты, небось, слышал об этом, а? Летом у нас была распрекрасная жизнь — сотни и тысячи бизонов! Мы устали их отстреливать, чтобы хоть как-нибудь избавиться от них. У меня был слуга-негр — красавец, да еще с сыном. Правда, они оказались хитрыми прохвостами и удрали от меня. Мальчишка смылся ночью, а что касается его папаши, то тут ко мне пристал один старый индеец — нос крючком! — и мне пришлось самому отпустить его. Ну ладно, все это было сто лет назад. Скажи мне лучше, как выбраться из этой мышеловки! Чего ты молчишь? Так мы далеко не уйдем!

Маттотаупа смотрел на своего собеседника, как ребенок смотрит на диковинную зверюшку или букашку.

— А куда вам нужно идти? — спросил он наконец.

— Вождь индейцев, честно признаться, нам плевать — куда! Главное, чтобы там можно было набить брюхо и напиться! И поскорее, пока мы не подохли от жажды и голода!

— Где ваши лошади?

— Спроси свою бурю! Эту идиотскую бурю, будь она трижды проклята! Она унесла их куда-то и засыпала песком! Откуда мне знать, где они теперь? Если мы сейчас начнем искать своих лошадей, это будет долгая история. В самом деле очень долгая!

Маттотаупа иронически улыбнулся.

— В самом деле очень долгая, — повторил он на языке белых людей, и это прозвучало странно в его устах.

— Где ваши винтовки? — спросил он затем через индейца в шейном платке, который терпеливо и точно переводил все, что говорил белый.

— Мне это нравится, клянусь дьяволом и его почтеннейшей бабушкой! Может, желаете узнать еще что-нибудь? Меня зовут Билл! Я не землемер, а опытный скаут, которого знает каждая собака от Аляски до Мексики, победитель в двадцати четырех петушиных боях, двадцати шести лет от роду, родился, крестился, еще не сдох, но уже близок к этому, потому что сегодня ночью наглотался пыли, а в этой проклятой стране — море песка и ни капли бренди. Ну что, теперь ты доволен, а? Чем я еще могу услужить тебе, чтобы ты наконец решился вывести нас из этой песочницы?

— Это мы могли бы обсудить.

— Обсудить! Боже Всемогущий! Слушай меня внимательно, грязная индейская рожа, краснокожая каналья! Сейчас я тебе все объясню коротко и ясно. Или ты отведешь нас из этой пустыни в приличное место для приличных людей, или мы проломим череп и тебе, и твоему сопливому мальчишке.

Индеец в шейном платке безучастно, как машина, перевел его слова.

— Попробуйте! — невозмутимо ответил Маттотаупа.

— Ну ладно, не будем горячиться. Я совсем не в том смысле… Черт вас поймет, краснокожих! Короче: чего ты хочешь?

— Патроны.

— Смотри-ка! Патроны! Ну, патроны так патроны… Какого калибра? Хотя — стоп! Давайте сначала выкурим трубку мира и все обсудим. А то знаю я вас с вашей хитростью! С вами надо держать ухо востро. Трубка мира — согласен?

— Мы покурим вместе.

— Наконец-то я слышу первое разумное слово из твоих уст, вождь индейцев. Я надеюсь, ты не собираешься убить этими патронами нас?

— Нет.

— Честное слово?

— Мое слово — слово правды. Я никогда не лгу.

— О, невинность! Ты еще научишься лгать. Но если ты этого пока не умеешь — тем лучше. Закурим!

Маттотаупа спешился, но внимательно следил за белыми. Харка остался сидеть верхом, держа в руке и поводья отцовского мустанга.

Мужчина, представившийся Биллом, сел, и Маттотаупа опустился на песок напротив него. Эта церемония не имела в его глазах особого значения, поскольку проходила без главного атрибута — священной трубки. Билл не удосужился даже спросить Маттотаупу, как его имя, и продолжал называть его «вождем», пользуясь этим словом как пустой любезностью. После нескольких затяжек и многочисленных взаимных уверений в доброжелательности и готовности помочь они встали и Маттотаупа вернулся к своей лошади. Билл тем временем принялся убеждать своих товарищей, чтобы те отдали индейцам патроны, которые теперь стали просто лишней тяжестью, после того как они растеряли свое оружие.

Судя по их реакции, не все одобряли его сделку с краснокожими, но Билл обрушил на них бесконечные потоки красноречия. О том, что он им говорил и в чем убеждал, Маттотаупа и Харка могли лишь догадываться.

Пока белые совещались, Харка еще раз перебрал в памяти все слова, которыми обменялись Билл и Маттотаупа. «Грязная индейская рожа» и «краснокожая каналья», сказал Билл, и Маттотаупа ответил на эти оскорбления не ударом ножа, а спокойствием и иронией. Почему? Старая Антилопа принял смерть, потому что оскорбил вождя. А этот Билл со своей короткой шеей и короткими ногами и его индеец со своим дурацким платком могли болтать и переводить что угодно. Маттотаупа вел себя так, как будто это — комары, укусы которых он не чувствует. Похоже, это и в самом деле жалкие, презренные существа, единственная польза от которых состояла в том, что у них были патроны для его винтовки.

Наконец Билл вернулся к ним с пятьюдесятью патронами нужного калибра. Он протянул Харке два патрона, и тот зарядил винтовку.

— Все! — коротко потребовал Маттотаупа.

— Само собой разумеется, все! — ответил Билл. — А как же иначе! Все! Но только после того, как ты приведешь нас туда, где могут существовать нормальные люди, такие как мы. Конечно, вам хотелось бы наоборот, взять патроны и смыться на ваших лошадях, чтобы мы тут все передохли, как песчаные блохи! Нет, джентльмены, этот номер у вас не пройдет. Тут вы ошиблись в расчетах.

— Все!

— Да!.. Но не здесь! Это говорю тебе я, Билл, выигравший двадцать четыре петушиных боя. Как только мы доберемся до оазиса цивилизации, ты получишь все. Но не здесь, посреди пустыни!

Маттотаупа жестом велел Харке последовать его примеру и сел на песок. Харка сел рядом с ним.

— Это еще что за фокус?.. — раздраженно крикнул Билл.

— Все! Мы подождем.

— Послушай, вождь, ну и глуп же ты! Ты думаешь, ты не сдохнешь здесь, как мы?

— Конечно сдохну. Но только после белых людей. Мы с сыном продержимся дольше, потому что умеем переносить жажду.

— О, черт бы вас побрал, клянусь преисподней и Святой Троицей! Это же полный идиотизм! Такого я еще не видел, хоть и выиграл двадцать четыре петушиных боя. Я откусывал своим противникам носы и превращал их рожи в отбивную котлету, меня знает каждая собака от Аляски до Мексики. Со мной такие шутки не проходят! Я не позволю… Ты не можешь…

— Могу.

Билл плюхнулся на свой широкий зад:

— Значит, можешь?.. Ясно. У тебя помутился рассудок. И мне тебя жаль. Ладно, проведем эксперимент. Посмотрим, что будет. Мы даем вам пятьдесят патронов, но у нас наготове пистолеты.

Он достал свой пистолет и положил перед собой ленту с патронами.

Харка взял ее.

Маттотаупа кивнул, встал и вскочил на коня. Харка сел на своего Чалого.

Семеро белых, которые еще могли ходить, и индеец в платке пристроились к всадникам. Пятеро раненых отчаянно кричали и умоляли взять их с собой.

— Тихо! — рявкнул на них Билл, видя, что его индейские проводники медлят. — Мы потом вернемся за вами!

Но это их не убедило.

— Врешь! Вы не вернетесь! Скоты! Подлые предатели! Подонки! Мы здесь все сдохнем! Не оставляйте нас, друзья! Братья! Товарищи! Пожалуйста!..

Харка не понимал их слов, но по тону и выражению лиц раненых нетрудно было догадаться, что они говорили. Он не знал этих людей, обреченных на мучительную смерть, но глубоко презирал тех, кто решил бросить товарищей на произвол судьбы.

Один из тяжелораненых достал пистолет и, приставив ствол к виску, выстрелил.

— Это для вас тоже неплохой выход! — крикнул Билл. — Но повторяю: мы вернемся за вами! Не теряйте надежду! Вперед! — сердито крикнул он Маттотаупе.

Индеец в пестром платке, до этого равнодушно следивший за происходящим, тихо сказал, обращаясь к Биллу, и перевел Маттотаупе:

— Осторожно! Они будут стрелять в нас.

Это стало сигналом к убийству. Шестеро белых, как по команде, открыли огонь по своим раненым товарищам и расстреляли всех до одного.

«Вот что такое белые люди! — подумал Харка. — Я не хочу жить среди них. За пятьдесят патронов я должен привести этих убийц к воде и пище. Лучше бы они умерли посреди песков. Но так решил Маттотаупа. Пусть будет, как он сказал. Мы верны своему слову».

Харка, с презрением смотревший, как индеец в платке собрал револьверы убитых вместе с патронами и сложил в мешок одного из них, не выдержал и отвернулся. Отряд тронулся в путь.

Солнце светило по-осеннему мягко, но путь был настолько тяжелым и они так часто вынуждены были обходить глубокие заносы, что к вечеру белые люди, почти не размыкавшие уст, еле держались на ногах от усталости. Голодные, с пересохшими глотками, они повалились на землю и уснули. Маттотаупа и Харка старались не привлекать внимание к своим скудным запасам. Только после полуночи, когда все крепко спали, они немного подкрепились. Делиться со своими спутниками они не могли, да и неизвестно было, сколько им еще предстояло пройти до границы этого смертоносного песка.

После абсолютного штиля первого дня снова подул ветер, поднимая легкие облака песка. Они ухудшали видимость, мешали ориентироваться и еще больше затрудняли движение. Порой было невозможно определить местонахождение солнца и правильно выбрать направление. Песок слепил глаза; дышать было трудно. Лошади и люди уныло тащились по песчаной пустыне. Поскольку прямо двигаться было невозможно из-за необходимости обходить высокие барханы, они рисковали сбиться с пути.

Билл некоторое время бормотал проклятия. Потом индеец в шейном платке объяснил ему, что это только еще больше затрудняет дыхание и обостряет жажду, и этот болтливый хвастун наконец умолк.

Когда к вечеру следующего дня они так и не вышли из безжалостного песочного плена, среди белых вспыхнул ожесточенный спор. Одни требовали привала, другие — продолжения марша. Двое кричали, что индейцы — коварные бандиты и намеренно завели их в ловушку. Билл злобно ворчал, и никто не мог сказать, что он сделает в следующий миг. У всех были револьверы, и любая распря могла кончиться кровопролитием.

За два дня Маттотаупа и Харка успели присмотреться к своим белым спутникам и изучить характер и степень ловкости и выносливости каждого. Самым разумным им показался мужчина средних лет, волосы которого уже тронула седина. Харка первым обратил на него внимание, потому что тот не принимал участия в расстреле раненых. Он и сейчас призывал товарищей к благоразумию, говорил, что необходимо отдохнуть хотя бы три часа, как предложили Маттотаупа и индейский проводник, которого звали Тобиас.

Путешественники валились с ног, языки у них прилипли к нёбу, а усталость пересилила раздражение. Они попа́дали на песок, и некоторые в ту же минуту уснули.

Маттотаупа и Харка стояли рядом с мустангами, которые то и дело принюхивались, что-то почуяв. Тобиас и Том — тот, что был старше и разумнее других, — подошли к ним.

— Что вы думаете о нашем положении? Говорите прямо — честно и по-мужски, — сказал Том.

— Мы недалеко от Найобрэры. Лошади уже почуяли воду.

— Вождь! Это же… это же… спасение! Так близко?..

Вместо Маттотаупы ему ответил Тобиас:

— Близко, но добраться туда не так просто. Перед нами самый трудный отрезок пути. Нам нужно преодолеть Большой Песчаный холм, и если буря была и там, то дела наши плохи.

Маттотаупа согласился с ним. Том тихо вздохнул. Тобиас оглянулся. Убедившись, что шестеро белых крепко спят, он начал тихо разоружать их, собирая их револьверы и пистолеты. Том и Маттотаупа помогли ему в этом. Когда трое из шестерых проснулись, все оружие было уже в руках индейцев и Тома. У них остались лишь ножи.

— Воры проклятые! Головорезы! Краснокожие собаки!

— И Том с ними заодно! Мы ему еще это припомним!

— Я всегда говорил, что он — предатель!

— Черт бы их побрал! Завели в западню, а теперь ограбят и оставят здесь подыхать!

Их крики разбудили остальных. Те уставились широко раскрытыми глазами в темноту и заорали что-то нечленораздельное, как перепуганные животные.

Маттотаупа, индеец с непонятным для дакота именем Тобиас, Том и Харка отошли вместе с лошадьми на безопасное расстояние, зарядив револьверы и пистолеты.

— Тихо! — властно крикнул Тобиас. — Мы не собираемся вас ни убивать, ни грабить. Мы находимся недалеко от Найобрэры, но путь туда очень тяжелый. Мы просто хотим защитить вас от вашего же безумия! У вас есть еще час на отдых!

Белых убедили не столько его слова, сколько направленные на них заряженные револьверы. Они снова легли. Их мучила жажда, и они ворочались во сне, вздрагивали и что-то бормотали.

В этот последний час отдыха между индейцами состоялся краткий разговор.

— Ты знаешь эти земли, — сказал Маттотаупа Тобиасу. — Из твоих слов я понял, что ты, возможно, знаешь их лучше, чем я. Почему же белые люди не доверяют тебе? Почему они выбрали проводником не тебя, а меня и дали мне за это пятьдесят патронов для моего сына?

Тобиас издал какой-то звук, похожий на смех.

— Ты не знаешь этого? Ты не понял, что сказал Билл своим людям?

— Нет.

— Они не доверяют мне, потому что думают, что я хотел погубить их во время песчаной бури.

— Может, ты и в самом деле хотел этого… — сказал Маттотаупа.

Тобиас не ответил.

После привала людей было трудно поднять на ноги. Том, Тобиас и Маттотаупа кричали на них, уже готовых впасть в апатию, трясли их, толкали и наконец с трудом привели их в движение.

— Скоро — вода! — говорил им Тобиас. — Скоро — вода!

Это слово оказало магическое действие, мобилизовав последние силы обессилевших путников.

Ветер все еще дул, поднимая тучи песка, и через три часа людей опять охватило отчаяние. Они остановились.

— Мы не туда идем!

— Мы ходим по кругу!

— Канальи! Грязные краснокожие собаки!

— Надо поворачивать обратно!

— Сначала надо поспать!

«Я бы оставил их здесь умирать, — думал Харка. — Они это заслужили. Но Маттотаупа обещал вывести их в безопасное место, а дакота не лжет».

— Идите вперед, иначе я вас всех перестреляю! — заявил Тобиас с таким спокойствием, словно заказывал кружку пива.

Белые, изрыгая проклятья, из последних сил потащились дальше.

Индейцы опасались, что перед рассветом ветер усилится. Но этого не случилось. К утру, наоборот, наступил полный штиль. Песок осел, видимость улучшилась. Все на минуту остановились и посмотрели на звезды, чтобы сориентироваться. Вскоре стало ясно, что они идут в верном направлении.

Билл взвыл от радости, как потерявшаяся собака, которая вновь нашла своего хозяина.

— Три тысячи чертей! Дети мои! Мы на верном пути! Мы в порядке! В порядке!..

— Надеюсь, и с головой у тебя все в порядке… — вполголоса произнес Том.

Известие о том, что они не сбились с пути, всех оживило. Идти стало легче. Но пустыня все не кончалась, и все опять пали духом. Путь, как и предсказывал Тобиас, стал очень тяжелым. Однако лошади неудержимо стремились вперед. Они чуяли воду.

Вдруг за одним из барханов пустыня неожиданно кончилась. Здесь смертоносная буря выдохлась. Земля была песчаная, вокруг расстилалась степь, но все же это была твердая земля — с травой, с четким рельефом. Это была земля, по которой можно было ходить, не проваливаясь по колено, не петляя, как заяц, обходя высокие зыбкие барханы.

Отряд сделал короткую остановку. На лицах у многих было такое выражение, как будто перед ними появился добрый дух, в которого они еще не решались поверить. Неужели они спасены?

Лошадей уже было не сдержать. Маттотаупа и Харка отпустили поводья, и изнемогающие от усталости и жажды мустанги все же перешли на галоп. Вскоре всадники увидели в бледном утреннем свете мутные, желтые воды Найобрэры, замедлившие свое течение в верховьях реки от летней засухи и песчаных заносов. Вода! Вода!

Лошади уже пили. Маттотаупа и Харка поспешили последовать их примеру. Они только теперь осознали всю тяжесть перенесенных страданий и признались себе, что силы их на исходе. Маттотаупа украдкой посмотрел на сына. Тот за последние недели превратился в скелет, обтянутый кожей. Лицом он уже был похож на исхудавшего пятнадцатилетнего юношу. Щеки ввалились. Взгляд стал острым. Может, даже слишком острым. Движения даже после тяжелого испытания голодом, жаждой и недосыпанием были уверенными и почти небрежными. В этой небрежности отражалось презрение к окружающему миру; под ней же скрывалось любое проявление юношеской пылкости и чувствительности.

Маттотаупа и Харка успели утолить жажду и освежиться, когда к берегу подошли остальные.

Они пили и пили и не могли остановиться. Потом, даже ни о чем не договорившись, бросились на землю и уснули. Лошади тоже отдыхали. Белые люди еще даже не успели подумать о том, чтобы потребовать назад свои пистолеты и револьверы. Но индейцы и Том тихонько рассовали отнятое оружие по сумкам и карманам спящих. Никто не проснулся.

Маттотаупа и Харка вместе с лошадьми легли в стороне от белых. Тобиас и Том спали среди остальных. После того как миновала непосредственная опасность, союзники опять размежевались по своим взглядам, которыми руководствовались в повседневной жизни.

Отец с сыном спали недолго. Не сговариваясь, они проснулись почти одновременно и сделали необходимые приготовления, чтобы пойти своей дорогой. Маттотаупа сдержал свое обещание и вывел белых людей из песчаной пустыни в обитаемую местность. Теперь они сами могли позаботиться о себе. По описаниям Тобиаса торговое заведение Беззубого Бена находилось в двух извилинах реки отсюда.

Отъезд Маттотаупы и Харки заметили лишь два человека. Тобиас ничего не сказал. Том проводил их немного и спросил, не отдадут ли они ему расшитое женское платье, которое он у них заметил, объяснив свою просьбу тем, что собирается открыть в городе небольшой магазин по продаже предметов индейского быта. Они ничего ему на это не ответили, и Том долго с сожалением смотрел им вслед.

Маттотаупа и Харка направили своих мустангов вниз по течению реки. Судя по всему, Маттотаупа решил и сам заглянуть к Беззубому Бену. Ехать вверх по течению сейчас просто не имело смысла, но было равносильно самоубийству, потому что там, как и на юге, их ждали зыбучие пески. На севере, у Черных холмов, простирались земли дакота, границы которых Маттотаупе было запрещено пересекать под страхом смерти. Так что им пока не оставалось ничего другого, как ехать в направлении блокгауза. Что будет дальше, Маттотаупа еще не решил. Во всяком случае, он еще не сообщил Харке о своем решении. Харка вообще не знал, чем были заняты мысли отца в последние дни и где тот намеревался провести зиму.

Неутомимые мустанги, напившись и поев травы, шли бодро, то шагом, то переходили на галоп. После обеда появились признаки близости блокгауза. Маттотаупа и Харка почувствовали сначала дым, затем запахи, говорившие о скоплении людей и животных. Их принес легкий восточный ветер. Следов становилось все больше. Наконец они заметили вдалеке факторию.

Блокгауз был достроен, крепкая крыша хорошо просмолена. Входа с западной стороны они не увидели, зато разглядели изгородь с южной, торцевой стороны дома. За изгородью стояли лошади, оседланные и неоседланные. Оттуда уже слышен был лай собак.

Маттотаупа долго рассматривал факторию. Наконец, тронув коленями бока мустанга, он поехал вперед.

Когда они подъехали ближе, навстречу им с лаем бросились шесть легавых собак, больших и вислоухих. Таких выводили белые люди для охраны рабов и охоты на беглых невольников. Индейцы не обратили на них никакого внимания, и собаки быстро отстали от них. Маттотаупа, судя по всему, не счел нужным оставить лошадей в загоне. Во всяком случае, пока. Они с Харкой объехали блокгауз и загон для лошадей, все внимательно осмотрели, прислушиваясь к приглушенному многоголосому гомону, доносившемуся сквозь толстые стены дома. Они понаблюдали за белыми и индейцами, расположившимися восточней блокгауза на берегу реки и заключавшими сделки и пившими бренди. Хозяина нетрудно было узнать в толпе по его деловитости и проворности.

Маттотаупа и Харка остановились. На них пока никто не обращал внимания. Здесь каждый день кто-нибудь приезжал или уезжал. Но сами они сделали одно важное наблюдение, которое и хотели сейчас обсудить.

— Ты заметил эти две лошади и мулов? — спросил Маттотаупа.

— Да. В загоне. Длинное Копье и Далеко Летающая Птица Желтая Борода здесь! — радостно откликнулся Харка.

— Здесь их лошади и мулы. А сами они, возможно, в блокгаузе.

Маттотаупа и Харка решительно оставили своих мустангов в загоне и вошли в блокгауз. Внутренность его представляла собой одно-единственное помещение. В западной стене был оставлен дверной проем. Вероятно, для пристройки, в которой хозяин, по-видимому, собирался хранить свои запасы, которые пока находились в палатке неподалеку от дома. Обстановка состояла из расположенных вдоль стен скамеек, нескольких массивных столов с табуретами и плиты.

Поскольку бойницы, заменявшие окна, пропускали слишком мало света, Бен зажег два смоляных факела на стене, придававших помещению несколько зловещий вид. Воздух в зале был пропитан табачным дымом и вонью бренди. Харка брезгливо поморщился. В их вигвамах дымоотвод работал лучше.

Зоркие глаза двух индейцев, привыкших мгновенно оценивать обстановку, сразу же отыскали среди присутствующих художника и его спутника Длинное Копье. Они, как своего рода почетные гости, сидели за маленьким столом в заднем левом углу, в то время как остальные посетители теснились за остальными столами. Маттотаупа и Харка направились к ним.

Длинное Копье что-то шепнул художнику, тот с удивленным лицом поднялся, и они с Длинным Копьем пошли навстречу старым знакомым.

— Наши краснокожие друзья! — радостно воскликнул художник. — Идемте к нашему столу!

За соседними столами почти не обратили внимания на эту короткую сцену приветствия, но кое-кто с интересом наблюдал за происходящим. Маттотаупа и Харка сели. Харка впервые в жизни сидел на скамейке. Ему этот способ сидения, когда ноги болтаются в воздухе, показался очень неудобным, но он не подал вида и внимательно слушал разговор мужчин. Маттотаупа кратко поведал о том, что с ними случилось, и попросил Длинное Копье не переводить его слова Далеко Летающей Птице здесь, в трактире, а рассказать ему обо всем позже, без посторонних слушателей. Он изъявил также желание, чтобы его называли Одиноким Волком или Одиноким Мустангом, а Харку — Меткой Стрелой. Харка почувствовал на себе взгляд Длинного Копья, исполненный глубокого сочувствия.

Бен проворно подскочил к их столу и принял заказ на обед для четверых. Художник поинтересовался последствиями песчаной бури, устрашающие вести о которой разнеслись по всей стране. Но из-за односложности ответов Маттотаупы беседа не клеилась. Длинное Копье перевел разговор на тему ночлега.

— Мы будем спать рядом со своими лошадьми, — твердо сказал Маттотаупа.

— Холодновато ночью… — заметил художник. — Но если уж вы будете ночевать во дворе, то не могли бы вы заодно присмотреть и за нашими лошадьми и мулами?

— Да.

— Мы очень благодарны вам за это. Здесь собралось много всяких сомнительных людей, которым нельзя доверять.

— В факториях редко грабят или воруют, — возразил Длинное Копье. — Им нужно заботиться о своей репутации, чтобы люди не боялись везти сюда свои товары. Правда, я не уверен, что слово Беззубого Бена здесь вообще еще что-нибудь значит.

Харка уже заметил, что у Длинного Копья нет на шее того красивого ожерелья из драгоценных камней и маленьких самородков, которое так поразило его воображение в стойбище Сыновей Большой Медведицы. Он явно не хотел искушать воров и грабителей. Длинное Копье предложил художнику тоже провести ночь рядом с лошадьми, но Желтая Борода улыбнулся, отчасти скептически, отчасти смущенно, и ответил:

— Летом я с удовольствием составил бы компанию нашим друзьям, Длинное Копье! Мы не раз ночевали с тобой под открытым небом в прерии. Как тогда, когда мы столкнулись в горах с гризли и нам пришлось спасаться бегством. Помнишь? Но сейчас осень, ночи уже холодные, а у меня больной желудок, и мне надо быть с ним осторожней. Так что я, пожалуй, останусь в доме.

Длинное Копье не стал возражать, но Харка почувствовал тревогу и недоверчивость шайенна, и после всего, что он увидел и услышал в песчаной пустыне, эта тревога передалась и ему. Он мрачно, исподлобья наблюдал за посетителями.

За окнами-бойницами стало темнеть, и индейцы отправились к своим лошадям. Длинное Копье пошел вместе с ними, чтобы дать им одеяла, которые они с художником возили с собой на мулах. Харка, который уже забыл, когда у него ночью было столько одеял, удобно устроился рядом с Чалым. Они не стали привязывать своих мустангов, чтобы, если понадобится, мгновенно вскочить на них.

Маттотаупа и Харка еще не спали, а лежали в полудреме, устремив открытые глаза в ночное небо и прислушиваясь к малейшему шороху вокруг, когда к блокгаузу прибыл наконец отряд из семи землемеров и скаутов вместе с проводником Тобиасом. Тобиас остался с лошадьми, попросив Тома принести ему поесть. Маттотаупа и Харка слышали их разговор. Том выполнил просьбу индейского скаута, который, очевидно, тоже собирался ночевать рядом с лошадьми, и вернулся в дом, где с появлением новых гостей стало очень шумно: они начали пить и громко обсуждать свои приключения. Особенно выделялась среди этого гомона непрерывная болтовня Билла, хотя слов индейцы и не могли разобрать. Они невольно сочувствовали художнику, которому вряд ли удастся уснуть в таком шуме.

Через какое-то время хозяин вышел из дома, якобы для того, чтобы проверить лошадей и собак, но, остановившись рядом с Маттотаупой, явно старался завязать с ним разговор. Маттотаупа не горел желанием вступать с ним в беседу и почти не открывал рта. Убедившись, что подход издалека ничего не даст, он перешел к делу:

— Вас ищет Рыжий Джим!

Бен благодаря своей торговле успел освоить язык дакота настолько, что мог с грехом пополам объясняться.

— Кто это? — спросил Маттотаупа с каменной миной.

— Вы же знакомы! Рыжий Джим, или Рэд Джим, или просто Рэд, или как его там еще называют, — он же был у вас! Хороший парень, верно?

Маттотаупа молча скривил рот.

— Он вас ищет! Был здесь, потом поехал на запад. Надеюсь, он не погиб в песчаной буре. Хотя вряд ли. Джим нигде не пропадет. Ну ладно, вы устали, отдыхайте! Спокойной ночи! Хороший у вас знакомый — художник! Завидное знакомство! Этот художник — щедрый малый!

Поскольку молчание Маттотаупы было непробиваемым, Бен ушел.

Маттотаупа и Харка, опасавшиеся, что пьяный гвалт в блокгаузе не стихнет до утра, ошиблись: уже скоро Бен и Билл, чьи голоса они хорошо различали, позаботились о тишине. Возможно, художник дал хозяину хорошие чаевые, чтобы тот обеспечил порядок в трактире и там можно было хоть немного поспать. На это намекнул Длинное Копье, который еще раз наведался к лошадям. Он явно не одобрял поведения художника, считая его неосторожным, и трижды точно описал двум дакота место, где они с Желтой Бородой должны были спать, а кроме того, сообщил, что у того имеется свисток, который издает очень громкий и пронзительный свист, наподобие сигнальных свистков индейских воинов.

После этих объяснений, выдававших его растущую тревогу, он ушел в дом. Через минуту опять появился Бен. Он подошел к Тобиасу и попросил показать револьверы расстрелянных раненых. Подвыпившие землемеры рассказали ему обо всем. Бен предложил за них Тобиасу цену, которую тот назвал смешной. Бен стал клятвенно заверять его, что все равно не купил бы этот товар, добытый таким кровавым способом. Потом еще раз подошел к Маттотаупе и спросил, не желает ли тот хотя бы купить два револьвера с патронами.

Маттотаупа без слов повернулся к нему спиной. Бен ушел в дом, где уже воцарилась тишина. Они слышали, как он запер дверь изнутри.

Маттотаупа поднял голову, прислушался и, убедившись, что все спокойно, встал и куда-то ушел. Когда через несколько минут он вернулся, в руке у него был топор, которым днем рубили дрова перед блокгаузом. Он спрятал его под одеялом и, казалось, уснул. Харка, смертельно уставший за день, провалился в глубокий сон.

Он не знал, сколько проспал, когда его вдруг разбудил звук, похожий на сигнальный свист. Уже привычно схватившись за оружие, он не сразу понял, что находится не в отцовском вигваме, а рядом с этим подозрительным блокгаузом. Ночь была тихой. В доме тоже царила тишина, если не считать задушенного крика, который вдруг донесся до его слуха. Маттотаупа тоже выскочил из-под одеяла, и через мгновение Харка увидел отца перед дверью блокгауза, которую тот сокрушал топором. Он поспешил к нему, успев, однако, заметить, как Тобиас вскочил на коня и помчался прочь на северо-восток. Этот индеец явно не любил участвовать в конфликтах, которые его не касались.

Маттотаупа тем временем несколькими ударами топора прорубил в двери отверстие, через которое смог проникнуть внутрь. Харка сделал предупредительный выстрел из винтовки и бросился вслед за отцом в темное помещение трактира. Через миг они уже были в левом заднем углу, где должны были спать Длинное Копье и Желтая Борода.

Уже первые удары топора в дверь вызвали в доме страшный переполох. Харка оказался в самой гуще толпы. Послышался крик о помощи, в котором он узнал голос Длинного Копья. Маттотаупа инстинктивно ответил на него боевым кличем дакота:

— Хи-йип-йип-йип-хи-йя!

— Хи-йип-йип-йип-хи-йя! — откликнулся Харка.

На несколько секунд все словно онемели от изумления. Снаружи, в лагере индейцев, доставивших свои товары в блокгауз, поднялся невообразимый шум и многоголосый, многоязычный вой. Собаки захлебывались злобным лаем.

Маттотаупа, судя по всему, уже пробился со своим топором в указанный угол. Оттуда донесся радостный крик: «Маттотаупа! Маттотаупа!» Это был голос Желтой Бороды, который от страха и волнения назвал дакотского вождя его подлинным именем и радостно приветствовал его как спасителя. Харке некогда было предаваться радости за успех отца: кто-то ухватился за ствол его мацавакена и попытался вырвать у него из рук оружие. Этот кто-то был сильнее, а Харка ловчее. Но сзади его схватили четыре крепкие руки, и голос Беззубого Бена, который он узнал по шепелявости, крикнул:

— В яму его!

И Харка полетел вниз головой в какую-то узкую яму, наполненную водой; сверху глухо стукнула крышка. Его спасло то, что он с раннего детства привык к суровым испытаниям и не терялся даже в самых трудных и смертельно опасных ситуациях. Мгновенно оценив положение и поняв, что голова, плечи и туловище его под водой, а ноги торчат в воздухе, он уперся ладонями в стенки и полез вверх ногами из воды. Стены на ощупь сначала были деревянными, потом пошла земля. Наконец голова его оказалась над водой. Он глубоко дышал и отплевывался.

Что же это за яма, в которую его бросили бандиты? Яма с водой под полом блокгауза, закрытая крышкой. Значит, Беззубый Бен устроил себе прямо в доме своего рода колодец. Очень полезная штука, когда дом находится в осаде. Положение было более чем серьезным. Ждать, что эти головорезы выпустят его отсюда, было наивно. Скорее они покрепче закроют крышку и подождут, пока он захлебнется. Узнает ли Маттотаупа вообще когда-нибудь, куда исчез его сын, — такая же загадка, как и его собственная участь там наверху. Ждать помощи было неоткуда. Или он сам как-нибудь выберется отсюда, или погибнет. Что же делать?

Ему с трудом удавалось держаться над водой. Перевернуться в этой узкой яме, так чтобы голова оказалась вверху, он не мог. В голове его роились вопросы: какова глубина колодца? Откуда поступает вода? Это грунтовые воды? Может, внизу шахта колодца шире и там можно перевернуться?

Харка решил это проверить. Он был хорошим ныряльщиком и мог долго держаться под водой. Теперь вся надежда была на эти приобретенные долгими упражнениями навыки! Набрав в легкие побольше воздуха, он отпустил руки и ноги, которым цеплялся за стенки колодца, и нырнул, вытянув вперед руки. Внизу его ждало приятное открытие: он довольно быстро достиг дна. Там шахта была почти такой же узкой; в нее не без труда мог протиснуться лишь стройный человек. Но на дне она не кончалась: вода поступала сбоку, и юный ныряльщик решительно устремился в это ответвление, стены которого тоже были обшиты досками. Он сразу же понял, что это ответвление ведет к реке. Было ли в конце тоннеля отверстие, он не знал, но решил рискнуть.

Харка, как рыба, плыл вперед, отчаянно работая руками и ногами. Если тоннель окажется длиннее, чем он надеялся, он захлебнется и погибнет. Но может, это не столько колодец, сколько тайный подземный ход, пока еще затопленный водой? Тогда впереди должен быть выход.

Вот! Вот он!

Харка уткнулся головой в полузанесенное песком отверстие этого странного водопровода. Здесь должна была быть река, здесь выход наружу! Он из последних сил протиснулся сквозь отверстие на дне отмели посредине речного русла, вынырнул и увидел над собой звездное небо.

Тяжело дыша и отфыркиваясь, он проплыл несколько метров вниз по течению, вышел из воды и лег на мокрый песок, чтобы немного прийти в себя.

У блокгауза все стихло. Лишь тихо рычали собаки. На лугу у реки вполголоса переговаривались индейцы. Обломки двери блокгауза болтались на петлях.

Что с отцом, с Желтой Бородой, с Длинным Копьем?

Харка решил идти к индейцам на лугу. Какими бы опустившимися ни казались эти краснокожие, они не причинят зла индейскому ребенку. Может, среди них найдется кто-нибудь, кто говорит на языке дакота, и он сможет хоть что-нибудь узнать. Он снова погрузился в воду, проплыл еще немного вниз по течению и вышел на берег. Скрытый плоским холмом от блокгауза, он пошел к индейцам.

Они еще не спали. Увидев, что это дакотский мальчик, они указали ему на нескольких мужчин с черными волосами, расчесанными на пробор и заплетенными в косички. Харка молча подсел к ним.

— Мы тебя знаем, — сказал один из них через некоторое время. — Твой отец разбил дверь и издал боевой клич. Сейчас белые люди держат его в доме связанным. Они сказали, что он хотел убить и ограбить белого шамана и Длинное Копье.

— А что делают Желтая Борода и Длинное Копье?

— Они заступились за Маттотаупу, но это не помогло. Им сейчас надо думать о себе. Деньги остались при них.

— Что я могу сделать?

— Оставайся здесь. Мы спрячем тебя. Для своего отца ты сейчас ничего сделать не можешь. Жди.

Харке не оставалось ничего другого, как послушаться его совета.

Когда взошло солнце, индейцы дали ему кое-какую рваную одежду и пестрый платок, которым он повязал голову. Так он не привлекал к себе внимание. Они поделились с ним также своей скудной едой.

Харка следил за Беном, наблюдал за Длинным Копьем и Желтой Бородой, которые свободно выходили из дома и вновь входили внутрь. Они были спасены, а Маттотаупу держали связанным. Но он был жив, — это Харка знал благодаря своим новым друзьям.

Он без устали строил планы освобождения отца, но ни один из них не сулил успеха. Он не решался даже связаться с Длинным Копьем.

Так прошло два дня.

Бен не появлялся в лагере индейцев. Он предложил им слишком низкие цены за их товары, на которые те не соглашались. Он намеренно не показывался, рассчитывая на то, что индейцы станут сговорчивее, когда у них кончится пища. Но те, напротив, решили показать алчному торгашу, что умеют ждать. Они коротали время, греясь на солнце. Солнечные ванны не пробуждали аппетит. Несколько молодых индейцев развлекались играми.

Харка печально смотрел, как они, устроив ворота, гоняли палками мяч, и вспоминал, как часто он играл в эту игру с Молодыми Собаками, с Черной Кожей, со своим братом Харпстенной, даже со старшим другом Четаном. Ему казалось, что все это было в другой жизни и что он уже совсем не тот Харка, который носился за мячом между вигвамами Сыновей Большой Медведицы. И все же он невольно дергался при каждом неуклюжем ударе юных игроков, с трудом подавляя в себе желание тоже взять палку и показать им, как надо играть. Но это было слишком рискованно: Бен мог узнать его.

На третий день произошло нечто важное.

Приехал Рыжий Джим.

Вопреки ожиданиям Бена он появился не с востока, а с запада. По-ковбойски подскакав к блокгаузу, в дверях которого стоял Бен, он поднял лошадь на дыбы и снял широкополую шляпу в знак приветствия.

— Доброе утро, беззубое двуногое млекопитающее! — крикнул он так громко, что его услышали даже на лугу. — Как твоя коммерция?

Не дожидаясь ответа, он спрыгнул с лошади, отвел ее в загон и с изумлением воскликнул:

— Ба! Что я вижу? Эти лошадки мне знакомы!

Бен пошел вслед за ним к изгороди:

— Так-так. Значит, эти лошадки тебе знакомы? А летом ты не хотел признаваться, что был в гостях у своего старого друга Маттотаупы и его сопляка!

— Что за чушь ты молотишь? Где они?

— Мальчишка утоп…

— Тебя что, огрели по башке топором и проделали в ней дыру, похожую на вот эту выломанную дверь? Ты, я смотрю, остался не только без зубов, но и без глаз! Мальчишка сидит на лугу среди индейцев!

— На лугу… — в ужасе повторил Бен.

— Ага! — рассмеялся Джим. — Значит, у тебя все-таки, как говорится, рыльце в пушку, а? — Он, сложив ладони рупором, крикнул: — Эй! Харка, Убивший Волка, Поражающий Стрелами Бизонов!

Харка встал и направился к Рыжему Джиму.

— Что у тебя за вид, приятель? Как поживает твой папаша Маттотаупа?

Харка решил все поставить на одну карту.

— Моего отца Маттотаупу Бен и его белые дружки держат связанным в доме. Они оклеветали его, сказав, что он напал на Далеко Летающую Птицу и на Длинное Копье, а он на самом деле хотел защитить их от воров и грабителей!

Бен в ярости попытался что-то возразить, но Джим так хлопнул его по плечу своей тяжелой ладонью, что у того подкосились ноги и он чуть не упал.

— Бен! Беззубое чудовище! Я же сразу сказал, что у тебя рыльце в пуху. Ты еще не успел открыть свою пасть, а я уже почуял это, как бизон чует пожар в прерии. Короче — сейчас же веди меня к моему другу Маттотаупе!

Бен покорно пошел с Джимом в блокгауз. Харка последовал за ними. Никто не посмел ему сказать и слова.

Внутри было сумрачно, но сквозь открытую дверь в зал проникало достаточно света, чтобы все было видно. Немногочисленные гости почему-то сразу же заторопились покинуть помещение. Бен провел Джима в задний левый угол. Там, на полу, неподвижно лежал связанный лассо Маттотаупа.

Глаза его были открыты, и устремленный на Харку взгляд так много говорил, что у мальчика болезненно сжалось сердце. Вероятно, отец все это время думал, что он погиб. Харка, не спрашивая ни у кого разрешения, опустился перед ним на колени и попытался развязать веревку. Но узел был слишком туго затянут. Тогда он решительно достал нож из ножен и разрезал веревку. Это был тот самый нож, лезвие которого он нашел на горной осыпи и к которому отец приделал рукоятку. Он превосходно резал.

Маттотаупа принялся разминать затекшие, покрасневшие от застоявшейся крови члены. Затем вдруг резко вскочил на ноги и прислонился к стене, потому что ему еще трудно было держать равновесие.

— Маттотаупа! — как всегда, громко крикнул Джим. — Что это за бандиты связали тебя? Тебя, моего друга!.. Скоты! Бен! Трусливый койот! У тебя не только чумазая рожа, у тебя черное сердце! Пошел вон! Принеси-ка нам поесть! И не вздумай подсыпать нам яду, хитрая подлая лиса!

Бен, скорчив злобную мину, ушел.

Харке было противно слушать громогласную болтовню Джима, звучавшую здесь совсем не так, как тогда, в стойбище Сыновей Большой Медведицы, где на него смотрели с удивлением и восторгом, как на вождя. Его слушался даже хозяин, Беззубый Бен, и у Харки было такое впечатление, как будто он попал в логово разбойников, а Джим — их атаман. Его вдруг охватило глубокое недоверие к людям, которым обычно проникаются несчастные, бесприютные изгнанники, лишенные родины и богатые горьким опытом страданий.

Маттотаупа тяжело опустился на скамью перед угловым столом, за которым сидели художник и Длинное Копье в первый вечер. Джим вышел вслед за Беном, чтобы поискать художника, и они на несколько минут остались одни.

— Они хотели вырвать у меня тайну золота, — тихо произнес Маттотаупа. — Они сказали, что будут пытать тебя, пока я не заговорю.

Он вопросительно посмотрел на Харку.

— Это ложь, отец. Они хотели меня убить, но мне удалось спастись и спрятаться в лагере краснокожих, где меня узнал Джим.

Маттотаупа облегченно вздохнул:

— Хорошо, что я ничего им не сказал.

— Да, отец.

— Твой самородок я успел проглотить. Они ничего о нем не знают.

— Хорошо, отец.

Джим долго не возвращался. Не показывался и Бен. Вместо них вошли художник и Длинное Копье. Маттотаупа жестом пригласил их присоединиться к ним, и, помедлив, они в конце концов сели за их стол. Они принесли с собой еду и питье. Маттотаупа первым делом утолил жажду. Харка стал есть. Все молчали, не зная, с чего начать разговор.

Тем временем Джим отвел в сторону Беззубого Бена, чтобы никто не мог их услышать.

— Бен! — сказал он. — Беззубый стервятник, питающийся падалью! Я тебе уже говорил: не лезь в мою кормушку! Сейчас я говорю тебе это в последний раз! Не советую больше так нагло испытывать мое терпение! Не играй с огнем. Это не твоя стихия. Ты для этого слишком глуп, понимаешь? Черные холмы — это моя территория, а Маттотаупа — мой друг. Не потому, что он знает, где есть золото, — он ничего не знает; а просто потому, что он — мой друг. Я так хочу! Так что убери свои грязные лапы и не смей трогать этого краснокожего и его сына! Если они еще когда-нибудь придут в твой вонючий блокгауз — я думаю, они не горят желанием нанести тебе визит в ближайшее время, — но если когда-нибудь придут, ты встретишь их уважением и низкими ценами, а не то я сделаю на твоей грязной башке надрез и сниму с тебя шкуру! Ты меня понял? Когда ты уже будешь вести себя как человек?

— Я все понял, но это не моя работа…

— Заткнись! Прибереги свои идиотские отговорки для других! Это случилось в твоем доме, значит — твоя работа! Мне можешь не рассказывать сказки. Кстати, грабить художника — это тоже был полный идиотизм.

— Ты же сам мне пару недель посоветовал…

— Закрой пасть! — Джим поднял руку, словно собираясь ударить его по лицу. — Когда это я советовал тебе делать глупости? Напасть на художника в своем собственном трактире! Где это видано? Да еще поднять такой переполох, как будто началась война! Кому рассказать — не поверят! Моррис Желтая Борода — известная личность, у него серьезные связи. Если он сдохнет, начнется следствие, поднимется такой вой, что услышат даже в больших городах. Да-да! Если уж тебе так приспичило, мог бы тихо залезть в его карман…

— А мы и хотели просто почистить его карманы…

Джим захохотал. Он хватался за живот и корчился от смеха.

— Ты такой трогательный в своей глупости, Джим, что я таю от умиления, — сказал он наконец, придя в себя. — Значит, говоришь, вы просто хотели почистить его карманы, ты и твои дружки? Так надо было действовать аккуратней. А теперь ты остался с носом и с дурной репутацией. Вам еще повезло, что вмешался индеец и уберег вас своим топором от еще больших глупостей. Я надеюсь, вы вернули ему деньги?

— Мы даже не успели их взять. Этот индеец со своим топором…

Джим опять рассмеялся:

— Да-да, индеец со своим топором. Ты этого не ожидал, а он пришел как раз вовремя. Ладно, конец раздорам. Больше никаких боевых действий. Приготовь нам медвежью лапу в знак примирения!

— А бренди?

— Дакота не пьет. Подашь свежей воды!

Бен удалился, качая головой.

Рыжий Джим проводил своего черноволосого приятеля презрительным взглядом.

— Идиот… — пробормотал он и погрузился в раздумья: «Этот болван разозлил индейца и пробудил в нем недоверие и враждебность. Теперь надо старательно изображать друга Маттотаупы, его большого, влиятельного и надежного друга! И ждать удобного случая, чтобы опять попытаться выведать у него тайну золота. Этот дурацкий слух о том, что Маттотаупа знает, где найти залежи золота, нужно обязательно пресечь, иначе по его следу пойдет слишком много ищеек. Это моя добыча! Только моя!»

Джим закурил трубку и неторопливо пошел к лагерю индейцев, чтобы исподволь выведать у них, какие цены им предложил Бен. Когда будут готовы медвежьи лапы, он вернется в дом. Главное — не показаться навязчивым, этого индейцы не любят. Но дверь он держал в поле зрения.

Поэтому он и увидел, как Харка вышел из дома, взял лошадей и повел их к реке на водопой. Вскоре появился и Маттотаупа. Он осмотрелся и медленно пошел на берег, к Харке. Рыжий Джим внимательно наблюдал за ними, стараясь, чтобы они его не заметили. Индейцы сели на землю, не привязав и не стреножив лошадей. К его великому сожалению, он не мог понять, о чем они говорили. Они говорили так тихо, что он даже не слышал их голосов.

Наступил вечер. Солнце клонилось к вершинам Скалистых гор и к зловещим барханам, покрывшим прерию. Воды Найобрэры уныло мыли нанесенный в русло песок. Гнедой мустанг, соскучившийся по хозяину, подошел к Маттотаупе и ткнулся ему мордой в плечо, на котором еще отчетливо видны были шрамы от когтей гризли. Маттотаупа погладил его и похлопал по шее.

— Что ты думаешь, Харка Твердый Камень? — спросил он.

— Мы хотели посмотреть, как живут белые люди. Что ж, я думаю, мы увидели достаточно.

— Мы увидели нескольких белых людей, Харка, тех, что находятся здесь, где им нечего делать, потому что эта земля принадлежит дакота. Наверное, Желтая Борода прав, говоря, что в своих деревнях и домах белые люди живут совсем по-другому и что там они не становятся так легко разбойниками и убийцами. Возможно. Но я не знаю, сможем ли мы жить в домах белых людей. Мы привыкли дышать вольным воздухом прерии. Куда же мы пойдем?

— Как можно дальше отсюда! — с горечью ответил Харка.

— Ты не хотел бы жить так, как живут Желтая Борода и Длинное Копье?

Харка отрицательно покачал головой:

— Желтая Борода может рисовать, а Длинное Копье защищает его, как умеет. Они знают, что делать. А что делать нам?

— Может, нам стать спутниками Рыжего Джима? Он освободил нас, и он — великий охотник.

— Мы тоже охотники, отец. И все, что нам нужно, мы добудем себе и без Рыжего Джима. И даже без мацавакена, который он мне подарил и который у меня отняли его друзья, белые люди.

Последние слова Харка произнес с горечью и болью. Он вспомнил, как еще летом готов был отдать за этот мацавакен полмира.

— Что же нам делать, Харка?

— Мне понравилось кое-что из того, о чем рассказывал Длинное Копье, — ответил Харка, помедлив немного.

— Говори.

— Я имею в виду то, что он рассказывал о племени черноногих, которые живут далеко на севере, в суровой прерии, о сиксиках[12]. Это храброе и свободное племя, они, как и мы, — охотники и тоже живут в вигвамах. У них те же обычаи, что и у нас. Они — враги дакота и непримиримые враги Длинных Ножей. Я хочу к сиксикам, хочу, когда придет время, выдержать испытания и стать воином.

Маттотаупа задумался:

— Ты задумал великое дело, Харка. Твой план не так уж плох. Но сиксики живут далеко, очень далеко. К тому же это не так-то просто — быть принятым в вигвамах сиксиков, потому что они такие же суровые и замкнутые воины, как дакота. Но я готов отправиться туда вместе с тобой, как только наступит весна. Хау, я все сказал! Когда растает снег будущей зимы и вновь зазеленеет трава, бизоны уйдут на север, а жаворонки на рассвете снова начнут вылетать из травы, как стрелы, мы вместе отправимся к черноногим. Ты станешь сильным юношей и великим воином, грозой дакота, изгнавшим нас, грозой длинных ножей, которые хотят отнять земли индейцев. Это будет весной. Твоя цель и в мое сердце вселяет силу и радость. Теперь это и моя цель. Зима нам теперь не страшна: наша цель даст нам силы пережить ее.

— Где мы будем жить, что мы будем есть и во что будем одеваться, когда выпадет снег, отец?

— У нас нет ни теплой одежды, ни одеял, ни вигвама. Снег надолго покроет траву, и над землей будут выть снежные бури. У нас есть великий замысел, мы знаем, как будем жить следующим летом и следующей зимой, Харка, но к этой зиме мы совсем не готовы. Это верно. Я думаю, что нам следует воспользоваться ею, чтобы накопить больше опыта, чем мы имеем.

— Но как, отец?

— Ты с детства слышал, что борьба наших воинов с белыми идет уже сотни лет и зим. Наши вожди совершили много великих дел, но белые люди все же продвигались все дальше и дальше. Мы с тобой знаем, как живут и воюют дакота. Как живут и воюют белые люди, мы видели на границе. Но я хочу знать, сколько их на самом деле и что они делают там, в своей далекой земле, где они живут в мире и спокойствии. Я хочу наконец увидеть это своими собственными глазами, а не полагаться на чьи-то диковинные истории. Поэтому я хочу на эту зиму отправиться с Длинным Копьем и Желтой Бородой в город. Ты поедешь со мной?

Харка задумался.

— Это тоже великий замысел. Пока еще ни один из наших свободных воинов или шаманов не имел возможности наблюдать жизнь белых людей в их собственных пещерах. Но сможем ли мы там охотиться? Если нет, то как нам есть и где жить?

— Я могу когда угодно добыть достаточно золота, чтобы заплатить Желтой Бороде за все, что он нам даст. Но может, нам удастся найти себе у белых людей какое-нибудь полезное занятие и самим добывать себе пищу. Я не хочу, чтобы белые люди знали, что я могу достать золото. К тому же я могу достать его гораздо меньше, чем они, судя по всему, думают. Тех золотых зерен, что там лежат, хватит, чтобы раз-другой избавиться от нужды, но не больше того. Возможно, в скале скрыто много золота, но добыть его могут только белые люди, да и то и не в одиночку, а лишь сообща.

— Идем в дом, отец, и послушаем, что скажет Желтая Борода.

Они свистом подозвали своих лошадей и побрели к блокгаузу. Мустанги покорно, как собаки, последовали за ними. Привязав их на старом месте, в загоне, Маттотаупа и Харка вошли в дом. Там уже аппетитно пахло жареными медвежьими лапами. Послышались тяжелые шаги. Рыжий Джим вошел вслед за индейцами. Бен торопливо понес угощение на маленький стол в левом заднем углу, где еще сидели Длинное Копье и Желтая Борода. Маттотаупа и Харка подсели к ним, и Рыжий Джим, не дожидаясь приглашения, сделал то же. Он принес с собой узел с какими-то вещами и положил его без всяких комментариев на скамью у стены.

Бен принес не одну, а целых пять медвежьих лап, поставил на стол кувшин со свежей водой, которая в это время и в этой местности была редкостью, и кувшин с бренди. Гости с аппетитом принялись за еду. Для Харки мир вновь изменился, после того как у него появилась новая цель и затеплилась новая надежда, ради которой стоило копить силы. Он чувствовал, что и у отца кровь быстрее побежала по жилам. Хотя оба они еще выглядели такими же изможденными и измученными, как час назад, но все заметили, что смотрят и держатся индейцы уже совсем по-другому. Правда, они ошибочно приписали это оживление Маттотаупы и Харки действию вкусного угощения.

После еды Джим предложил гостям воды, и все охотно подставили свои кружки. Сам же он предпочел бренди.

Когда все насытились и утолили жажду, Джим развязал узел, который положил на скамью, и достал хорошо знакомую Харке двуствольную винтовку:

— Вот твое оружие, дружище, которое я подарил тебе у Конского ручья. Больше его у тебя никто не отнимет.

Харка взял винтовку. Но поскольку он уже смирился с ее утратой, то не испытал той огромной радости, которую ожидал увидеть Джим. Никаких выражений благодарности он тоже не дождался. У индейцев не принято благодарить словами. Харка просто взял протянутую ему винтовку.

Джим был явно разочарован, но не подал вида и продолжил доставать вещи из узла.

— Вот! Две меховые куртки из бизоньих шкур! — сказал он. — Лучше бы не сшили даже ваши женщины в вигваме! Я купил их у краснокожих там, на лугу. Одна большая — примерь-ка, Маттотаупа! — в самый раз! А эта — для тебя, Харка. Скоро зима! Не хватало еще, чтобы вы отморозили себе шкуру! Жаль было бы таких красавцев. А это вам вместо одеял — хорошо выделанные бизоньи шкуры. Надеюсь, ваши мустанги не надорвутся. Мулов же вы себе, наверное, не станете заводить?

Во время этой процедуры вручения подарков художник и Длинное Копье выглядели смущенно.

— Это мы должны были сделать вам подарки, — сказал Желтая Борода. — Вы спасли нам жизнь.

— И денежки! — без всякого смущения вставил Джим.

— Ты позволишь возместить тебе твои затраты? — спросил его художник.

— Отчего же нет? Пожалуйста, если вы так хотите.

Джим с довольным видом принял от художника довольно крупную сумму.

Харку это удивило, и Рэд пал в его глазах еще ниже. Этот рыжий пройдоха наверняка заплатил индейцам на лугу гораздо меньше, чем сейчас получил от Желтой Бороды.

— Ну, что вы думаете делать дальше? — поинтересовался Джим, опрокинув в глотку еще один стаканчик бренди.

— Мы хотим увидеть, как живут белые люди в своих городах, — откровенно ответил Маттотаупа и посмотрел на Желтую Бороду.

— Ничего себе программа! — воскликнул Джим.

— Это дело Маттотаупа хотел обсудить со мной! — сухо откликнулся художник. — Я приглашаю тебя, вождь, — обратился он к Маттотаупе. — На зиму я возвращаюсь в город. Мы намерены отправиться в путь завтра утром. Нас больше ничто не держит в этом бандитском притоне! Мы поедем вниз по течению к Миссури. Там сейчас города растут как грибы, и интересных типажей, которые я хотел бы нарисовать, там больше чем достаточно. Если ты хочешь поехать со мной, я буду очень рад.

— Завтра утром мы вместе отправимся в путь.

— Это совпадает и с моими планами, — нахально заявил Джим. — Вы не будет против, если я составлю вам компанию и доеду с вами до Миссури? Одному в дороге неуютно. С попутчиками спокойней. Разумеется, в случае опасности я буду рад прийти вам на помощь.

Художник предпочел бы отказаться от его общества, но властная натура Рыжего Джима, его странное умение подчинять людей своей воле и тут сыграли решающую роль.

— Если вам так хочется — извольте…

— Договорились. Завтра утром!