В лесах на горных склонах уже запахло осенью. Земля была усеяна опавшими листьями.

Прерия, распростертая под ночным небом у самого подножия гор, дышала теплом сухой земли, выжженной летним солнцем и высушенной жаркими ветрами.

Была уже полночь. Лучи месяца, сиявшего в небе, не проникали в лесную чащу. Харка ждал отца в кромешной тьме, держа лошадей за поводья. Лошади не были стреножены.

Харка напряженно вслушивался в глубокую тишину леса, стараясь уловить хоть какой-нибудь звук, говоривший бы о присутствии людей. Но ни звуков, ни запахов не было.

Эта сотня всадников, исчезнувших в лесу, была очень осторожна. Харка ждал отца, который пешком отправился дальше, чтобы разведать, что это за всадники и что они затевают. Они вполне могли выставить дозоры, поэтому Маттотаупа должен был проявлять крайнюю осторожность. Его преимущество состояло в том, что он знал о всадниках, а они о нем — нет.

Сквозь кусты прошмыгнула ласка. Где-то испуганно крикнула птица, застигнутая врасплох одним из своих врагов и ставшая его кровавой добычей. Это была нескончаемая борьба мелкого зверья за жизнь, мало касавшаяся крупных хищников и людей.

Мустанги легли на землю, чтобы было удобнее спать. Харка сел рядом с ними, не выпуская из рук поводьев. Выспавшись днем, он не чувствовал усталости. Не выказывал он и признаков нетерпения, поскольку заранее знал, что ждать ему придется несколько часов.

Он даже удивился, когда отец вернулся задолго до рассвета. Харка услышал его раньше, чем увидел. Маттотаупа бежал вниз по склону, не заботясь о том, что его шаги могут услышать; похоже, время для него сейчас было важнее, чем осторожность.

Поравнявшись с Харкой и лошадьми, он в изнеможении, тяжело дыша, опустился на землю.

— Это пауни, — сказал он. — У них на лицах боевая раскраска. Своих лошадей они оставили в лесу, а сами с оружием в боевом порядке бегом отправились в прерию, на северо-восток.

— Что же нам делать?

— Пауни ступили на тропу войны. Они оставили своих мустангов, значит хотят напасть неожиданно. Нам надо выяснить, готовы ли Сыновья Большой Медведицы встретить этих собак с оружием в руках.

— Значит, надо скакать?

— Мы должны опередить пауни. У нас совсем нет времени. Возможно, мы опоздаем, даже если будем скакать во весь опор. Пешком мы прошли бы лес быстрее, чем верхом. Но как только мы достигнем прерии, мы наверстаем упущенное время. Скорее! Вперед!

Они скакали остаток ночи и весь следующий день.

Тем временем в стойбище Сыновей Большой Медведицы на берегу Конского ручья царили мир и покой. Река за время засухи в последние недели и в самом деле превратилась в тонкий ручеек. Трава вокруг высохла, а рощица, обрамлявшая луг с вигвамами, уже пожелтела. Лошади, истосковавшиеся по свежему корму, недовольно толклись на восточной стороне стойбища. На пустой площади посреди вигвамов сиротливо стоял в лунном свете украшенный резьбой столб, тень от которого протянулась до Священного Вигвама. На утоптанной во время культовых танцев земле видно было множество свежих следов. Накануне мужчины исполнили вокруг столба Танец Войны. Теперь они спали, утомленные долгим обрядом. Бодрствовали лишь часовые у табуна и три разведчика, посланные на юг и наблюдавшие с вершины холма за прерией, чтобы предупредить братьев, если покажется враг.

В одном из трех вигвамов, стоявших на площади, тоже не все спали. Это был вигвам бывшего вождя Маттотаупы. Перед входом стоял шест с трофеями, на котором еще висели бизоньи черепа, медвежьи когти, скальпы и оружие. Тут же был привязан великолепный молодой пегий мустанг. Стены вигвама украшали прямоугольники, символы четырех концов света и защитные магические знаки.

Из пяти обитателей вигвама не спала одна девочка. Она только что проснулась и даже еще не успела открыть глаза. Или намеренно держала их закрытыми. Но вот она осторожно, бесшумно взяла мокасины и платье, лежавшие рядом с ее постелью, и оделась под одеялом. Потом, снова притворившись спящей, откинула голову на плетеный ивовый подголовник, а через несколько секунд открыла глаза, прислушалась и осмотрелась. Дыхание спящих было ровным и спокойным. Харпстенна, ее младший брат, свернулся калачиком; это всегда означало, что он крепко спит. Шешока, ее вторая, приемная мать, покашляла во сне. Шонка, пятнадцатилетний сын Шешоки, беспокойно ворочался на своем ложе и невнятно бормотал что-то во сне. В том, что он спал, сомнений быть не могло: он устал, отстояв часть ночи на посту при табуне.

А вот спала ли Унчида, ее бабушка, было неясно. Но даже если она спала, ее сон всегда был таким чутким, что она мгновенно просыпалась при любом необычном для этой поры звуке.

Правда, девочка не собиралась делать ничего предосудительного, хотя о ее намерении совсем не обязательно было знать остальным. Унчиды ей незачем было стыдиться, даже если та застигла бы ее врасплох.

Уинона тихонько встала и аккуратно сложила одеяло. Потом подошла к очагу, огонь в котором в теплые дни гасили на ночь, наклонилась, взяла золы и намазала ею свое исхудавшее лицо. Это означало, что завтра она намерена поститься, то есть целый день воздерживаться от пищи.

Уинона беззвучно выскользнула из вигвама. Она не заметила, что Унчида проснулась и посмотрела ей вслед. Остановившись у входа, Уинона осмотрелась. Тень столба все еще тянулась к Священному Вигваму черным указующим перстом. На шесте перед жилищем шамана висели старое ружье и золотой камень в сетчатом мешочке. Уинона задумчиво смотрела на эти предметы. Лицо ее при этом приняло какое-то холодное, недетское выражение. Это ружье было тем самым Священным Железом, из которого вождь пауни убил ее мать. Маттотаупа покарал его смертью, старший брат Уиноны Харка завладел мацавакеном в битве, шаман потребовал от Харки принести его трофей в жертву. У этого оружия была своя история, и, может быть, она еще не закончена. Золотой камень Харка нашел в реке у Черных холмов, Маттотаупа в гневе бросил его в воды Северного Платта, Черная Кожа достал его со дна реки, но шаман взял себе и это. Иногда он держал камень у себя в вигваме, иногда самородок висел на шесте, так что все могли его видеть. Но никто никогда не знал, когда старый шаман сделает то или это и почему он поступает так, а не иначе.

Уинона долго смотрела на эти роковые предметы. Потом перевела взгляд на один из вигвамов, который стоял немного в стороне от площади, ближе к роще. Белая Роза, с которой они условились встретиться, задерживалась. Белая Роза была одной из двух сестер-близнецов, дочерей брата Маттотаупы, того самого, которого растерзал гризли. Уинона и Белая Роза были подругами, и этой дружбе не повредило ни изгнание Маттотаупы, ни бегство Харки. Белая Роза никогда не боялась, что ее увидят вместе с дочерью изгнанника.

Наконец полог вигвама, на который смотрела Уинона, приподнялся, и показалась Белая Роза. Она тоже намазала лицо золой. Подруги решили поститься вместе. Они устремились навстречу друг другу, взялись за руки и пошли к ручью, огибавшему стойбище и рощу. Придя к берегу, они сели на песок. Ночью было прохладней, чем днем, но все же довольно тепло. От ручья не веяло свежестью, как раньше; от лениво струившейся воды исходил затхлый запах.

На западе на фоне темно-синего ночного неба чернел силуэт Скалистых гор. Уинона смотрела на вершины. Туда поскакали ее отец и брат, когда Сыновья Большой Медведицы изгнали своего вождя.

Девочки тихо сидели рядом. Они любили это место на берегу, закрытое рощей и плоскими прибрежными холмами, где их не было видно ни от вигвамов, ни от табуна. Им хотелось быть вместе, в стороне от людей, потому что сердца их переполняла боль.

— Что говорит Унчида? — спросила наконец шепотом Белая Роза. — Как она считает — придут пауни или нет?

— Унчида молчит.

Белая Роза вздохнула:

— Четан думает, что они придут.

Четан, семнадцатилетний вожак отряда Красных Перьев, потерял отца, а потом и приемного отца и теперь жил у овдовевшей матери Белой Розы.

— Скоро Большая Охота на бизонов, и пауни обязательно попытаются прогнать нас отсюда до начала охоты. Так он говорит. А ты как думаешь?

— Что толку думать? У нас больше нет вождя.

— У нас есть Старая Антилопа и Старый Ворон.

— Конечно.

Уинона опустила голову.

— Это хорошо, что мы постимся, Уинона. Духи гневаются на нас. Надо их задобрить. И Вакан-Танка, Великая Тайна, увидит, что мы тоже хотим что-нибудь сделать.

— Да.

Девочки опять замолчали. Но возвращаться в вигвамы им не хотелось.

— Послушай! — сказала вдруг Уинона.

Белая Роза прислушалась и, ничего не услышав, пожала плечами.

— Пошли назад! — торопливо прошептала Уинона. — Это мог быть разведчик пауни!

Но в тот же миг девочки испуганно вздрогнули, увидев человеческую фигуру, которая, как ящерица, метнулась в их сторону. Белая Роза хотела вскрикнуть, но Уинона вовремя зажала ей рот рукой.

Человек, так неожиданно вынырнувший из темноты, уже сидел рядом с ними.

— Харка! — почти беззвучно произнесла Уинона.

Она чуть не задохнулась от волнения.

— Вы знаете, что пауни сейчас будут здесь?

— Нет. Но…

— Молчи. Я ухожу. Вы меня не видели, поняли? Бегите скорее к вигвамам и передайте Унчиде то, что узнали от меня. Я все сказал. Хау!

В следующее мгновение он исчез. Девочки невольно подумали, не приснилось ли им все это. Но тут же взяли себя в руки и помчались к вигваму «Четырех концов света». Ворвавшись внутрь, они в один голос крикнули:

— Пауни идут!

Все вскочили со своих постелей. Никто не спрашивал девочек, откуда им это известно. Ясно было, что они не могли такое придумать сами.

Шонка, пятнадцатилетний юноша, и даже Харпстенна, еще мальчик, схватили оружие и выскочили из вигвама.

— Пауни!

В мгновение ока все стойбище было на ногах. Старый Ворон, отец трех братьев, именуемых просто сыновьями Ворона, который должен был возглавить воинов, стоял на площади у столба и громко отдавал приказания. Воинам надлежало занять позицию в роще и обстрелять врага из луков, если он приблизится. Женщинам и детям велено было оставаться у вигвамов. Уинона и Белая Роза стояли перед входом в вигвам вождя, тесно прижавшись друг к другу, и наблюдали за происходящим. Они увидели, как вернулись три разведчика и поспешили к Старому Ворону с донесением.

— Откуда идут пауни? — спросил он их.

— Мы их не видели, — ответили они растерянно.

— Вы… их не видели?.. Слепые глаза, глухие уши? Кто же сообщил о их приближении?

— Мы не знаем.

Старый Ворон в гневе отвернулся. Но ему некогда было предаваться досаде на нерадивых разведчиков и продолжать допытываться, кто подал сигнал тревоги: уже послышались воинственные крики врагов, а на рощу посыпались горящие стрелы. Враги находились на другом берегу ручья. Они могли, не подвергая себя опасности, поджечь рощу и прерию южнее ручья и выкурить огнем и дымом воинов из рощи, а женщин и детей из вигвамов, и те сами побежали бы под их стрелы. Это понимали даже маленькие девочки.

В роще уже вспыхнул огонь. Гасить его было нечем: берег простреливался вражескими стрелами. Многоголосый рев пауни говорил об их многократном численном превосходстве.

Старый Ворон свистнул в сигнальный свисток и крикнул:

— К лошадям! К лошадям!

Несмотря на вопли пауни, воины услышали его приказ и бросились к табуну. Лошади находились на восточной стороне луга, и девочки с ужасом наблюдали жуткую картину: лошадей при виде огня охватила паника. Воинам пришлось вскакивать на них, чтобы они не унеслись прочь. Свора собак уже пересекла ручей и скрылась в ночной прерии. Пауни, по-видимому, поняли, что происходит в табуне дакота. На их стороне тоже раздался сигнальный свисток, и их вождь заорал:

— Не подпускайте этих койотов к лошадям! Не подпускайте их к лошадям!

Группа пауни ворвалась с востока в рощу, пожар в которой только занимался. Сыновей Большой Медведицы было слишком мало, чтобы противостоять пауни везде, где они атаковали. Поэтому навстречу врагу полетело лишь несколько стрел, и пауни удалось прорваться к табуну, и там завязалась ожесточенная битва. Лошади обезумели от страха. Вокруг кипел рукопашный бой. В ход пошли ножи и палицы. Кто-то стащил кого-то с лошади, и оба покатились по земле. Рядом двое сцепились друг с другом в смертельной схватке. Лошади тоже падали на землю. Одни воины вскакивали на лошадей и пытались угнать их, другие хватались за поводья, чтобы помешать им. Обезумевшие от страха животные, которых успели освободить от пут, неслись прочь, на восток, — одни с дакота на спине, другие с пауни, — подчиняясь слепому стадному инстинкту и следуя за молодым пегим жеребцом, сорвавшимся с привязи у вигвама.

Оба вождя сражающихся с досадой отметили, что часть их воинов таким образом без пользы рассеялась по прерии. С обеих сторон раздались сигнальные свистки, требующие их возвращения. Поскольку повернуть лошадей было невозможно, всадники спрыгивали с них на скаку и бежали назад. При этом каждый держался своих и на врагов уже не нападал.

Девочки увидели, что несколько воинов, вернувшись через рощу, устремились к Старому Ворону на площадь, чтобы получить новые приказы. Пока что успехи дакота ограничивались тем, что все лошади ускакали прочь и не достались врагу. Для пауни это тоже было успехом, ведь Сыновья Большой Медведицы лишились лошадей. Они отметили исход битвы за лошадей всеобщим торжествующим воплем, который опять выдал воинам дакота расположение основных сил врага.

Тем временем огонь в роще разгорался все сильнее. Ночь была безветренной, и пламя распространялось не очень быстро, но валежник, сухая листва и трава были хорошей пищей для огня.

Все женщины и дети собрались на голой площади и в соседних с ней вигвамах, поскольку вытоптанная земля не могла загореться и опасность для них представлял только дым. Они вели себя очень спокойно. Не было ни толкотни, ни криков. Все невольно слушались Унчиду, стоявшую рядом с Уиноной и Белой Розой. Воинам, еще находившимся в роще, пришлось оставить ее, чтобы не сгореть заживо. Они собрались вокруг Старого Ворона. Тот отдал приказ идти в атаку через ручей, несмотря на то что на них сразу же обрушится град вражеских стрел. Он сам намерен был повести воинов в этот почти безнадежный бой.

Уинона почувствовала, как дрожит Белая Роза. Если их воины не добьются победы, всех их убьют, а их скальпы будут развеваться перед вигвамами врагов. Судьба женщин и детей была неясна. Возможно, им тоже придется умереть или работать в вигвамах своих врагов, став женами воинов, которые убили их отцов, братьев и мужей.

Обе девочки прижались к Унчиде, словно ища у нее материнской защиты.

— Ах, отец мой, Маттотаупа, если бы ты сейчас был здесь, нас не постигла бы эта беда! — тихо произнесла Уинона.

— Это верно, — ответил ей чей-то голос, и Уинона испуганно вздрогнула.

Она не думала, что кто-то, кроме Унчиды и Белой Розы, мог услышать ее слова. Повернувшись, она увидела воина по имени Чотанка.

У ручья перед горящей рощей еще не было слышно криков сражения. По-видимому, воины еще не начали атаку. Если в ближайшие минуты ничего не изменится, они все сгорят, или задохнутся от дыма, или станут добычей пауни.

Вот! Наконец-то!

— Хи-йип-йип-йип-хи-йя! — раздался клич дакота.

В ответ грянул хор презрительно-насмешливых криков пауни. Девочкам казалось, будто даже сквозь рев множества голосов они слышат зловещее жужжание стрел.

Они уже начали задыхаться, и Унчида приказала всем лечь на землю, чтобы было легче дышать.

В это мгновение прогремело два выстрела.

За ними последовала гробовая тишина. Крики смолкли, как по команде. Слышен был лишь треск горящих веток.

Девочки изумленно вслушались в эту странную тишину.

Потом раздался возмущенный рев пауни.

Прогремел еще один выстрел, уже откуда-то из другого места. Пауни опять умолкли. И в этой тишине, со стороны темной прерии, послышались два разных голоса:

— Хи-йип-йип-йип-хи-йя!

Уинона, узнавшая эти голоса, закрыла лицо руками, чтобы не закричать от счастья. Она поняла, что ее отец и брат где-то рядом.

У Харки было Священное Железо! Это, конечно же, стрелял он! И наверное, стрелы Маттотаупы тоже летели сквозь тьму и поражали пауни, которые не могли предвидеть такого неожиданного удара в спину. Уинона услышала стук копыт мчавшихся галопом мустангов. Маттотаупа и Харка, несомненно, были на конях. Поэтому они так быстро меняли место для новой атаки.

Раздалось еще два выстрела.

Потом у ручья послышались воинственные крики Сыновей Большой Медведицы, и по этим отдаляющимся крикам девочки поняли, что их воины пошли в атаку через ручей. Разрозненные крики пауни становились все тише.

Мацавакен вселил во врагов страх. Да, они боялись Харки и Маттотаупы! Уинона уже почти задыхалась, жар становился почти невыносимым, но она уже не сомневалась в победе и думала не о смерти и плене, а о надежде снова увидеть отца и брата.

Пожар тем временем огненной лавой стремительно растекался по земле, пожирая на своем пути все, что могло гореть. Молоденькие деревца, еще недавно пылавшие факелами, уже рассыпались в пепел, сгоревший луг почернел. Дым наконец рассеялся, благодаря сильному ветру. Огонь покинул Конский ручей и устремился на юг, охватывая все новые части прерии.

Возможно, пауни испугались, что огонь доберется и до их собственных вигвамов. А может, это их не очень беспокоило, ведь вовремя замеченные пожары в прериях — а этот пожар явно будет виден издалека — индейцы обычно останавливали, зажигая встречный огонь. Пастбища в таких случаях погибают, но зато удается спасти людей.

Ветер взметал пепел, и он оседал на лица людей, жег глаза. На площадь вновь опустилась непроницаемая тьма. Уинона и Белая Роза вместе со всеми вслушивались в наступившую тишину.

Роща, сгорев дотла, открыла широкий вид на ручей и на прерию. Звездное небо мерцало над клочком осиротевшей, бесплодной земли, за который только что так ожесточенно бились люди. Только на юге небо было окрашено в багровый цвет. Там продолжал бушевать пожар.

Вокруг все еще стояла странная тишина. Могло показаться, что враждующие стороны прятались друг от друга. Может, пауни отступили. А может, готовили новую атаку. Но и своих воинов женщины и дети тоже нигде не видели.

Вдруг Белая Роза испуганно вскрикнула: прямо перед ней словно вырос из земли воин огромного роста с голым черепом, на котором чернел клок волос. Пауни! Он приставил к губам свисток и пронзительно свистнул. Это был сигнал атаки для его воинов. Но в тот же миг раздался боевой клич дакота, и рядом с пауни появился такой же исполин с обнаженным торсом. На нем не было никаких украшений, никаких перьев — знаков воинского достоинства. Его волосы были заплетены в косички. У него был сильный, приятный голос. Белая Роза и Уинона сразу узнали его.

— Маттотаупа!.. — произнесли они шепотом в один голос.

Тот взмахнул палицей, и пауни, опешивший от неожиданного появления врага, рухнул на землю от первого же удара. Пронзительный победный клич возвестил дакота, что вражеский вождь повержен. Маттотаупа взял выпавший из рук побежденного врага свисток и в свою очередь подал сигнал к атаке.

К нему уже спешили Сыновья Большой Медведицы. Они без всяких раздумий и сомнений подчинились приказу человека, который не раз водил их в атаку и в опасных ситуациях всегда действовал решительно и правильно.

Бой сразу же отдалился от площади и от вигвамов, поскольку пауни обратились в бегство. Своего раненого вождя они унесли с собой. Бросить вождя на поле боя — великий позор.

Где-то в прерии опять прогремел выстрел. Опять послышались крики и топот копыт двух мустангов. Это говорило о том, что пауни рассеялись по прерии и дакота преследовали их в разных направлениях.

Когда после этой ужасной ночи вновь взошло солнце, Уинона и Белая Роза стояли вместе с другими женщинами и детьми посреди черных от копоти вигвамов, сожженных лугов, сами черные от сажи. Никто не заметил, что лица у них были намазаны сажей; теперь они ничем не отличались от других. Прерия вокруг превратилась в огромное пепелище. Только на другом берегу ручья еще желтела сухая трава.

Поскольку больше не видно было ни своих, ни чужих сражающихся, убегающих или преследующих врага воинов, женщины и дети отправились к ручью, чтобы напиться и хоть немного привести себя в порядок. Потом они заглянули в свои жилища. Некоторые вигвамы, стоявшие по периметру стойбища, обгорели, остальные от огня не пострадали.

Из Священного Вигвама доносились глухие звуки. Шаман говорил с духами.

Мацавакен и самородок, висевшие на шесте с трофеями перед вигвамом, исчезли.

Уинона и Белая Роза еще долго стояли на площади. Другие дети тоже не торопились в свои вигвамы, несмотря на усталость. Четан, проходя мимо Уиноны, приветливо посмотрел на нее и сказал:

— Пойду на холм, посмотрю, не возвращаются ли наши воины… Все ли возвращаются из тех, кто сражался с пауни. Ты меня понимаешь?..

— Я понимаю тебя, Четан.

Преследуемые и преследователи двигались в западном направлении. Ни у тех ни у других не было лошадей, поэтому и бегство, и преследование происходили в виде своеобразной игры в прятки между плоскими холмами прерии, и исход каждого отдельного поединка зависел от ловкости и решительности «игроков». Часто они не знали, где проходит постоянно меняющаяся линия «фронта»: как свои, так и чужие то и дело оказывались то впереди, то сзади.

Единственные два всадника — Маттотаупа и Харка — умчались на своих мустангах на запад, и никто их больше не видел. Маттотаупа не спешил объяснять сыну свои намерения. Он то и дело подгонял своего мустанга, и Чалый сам старался не отстать от Гнедого. Харка про себя ломал голову о цели их скачек. На западе, в лесах, находились лошади пауни. Если им удастся прогнать или обезвредить часовых, то лошадей можно было бы угнать в прерии и сделать с пауни то же, что они сделали с дакота, — оставить их без лошадей. Или еще лучше — пригнать табун Сыновьям Большой Медведицы.

Харку переполняла радость от победы, которую одержали Сыновья Большой Медведицы над пауни. Если вначале его собственная роль в этом сражении представлялась ему в радужном свете, то теперь он уже почти не думал о своем вкладе в победу, ведь это было так естественно — ударить атакующим пауни в спину и привести их в смятение с помощью грозного мацавакена. В эту ночь Харка впервые в жизни убил человека. Но он еще не осознал этого до конца, поскольку не стоял лицом к лицу с противником, а стрелял издали, в темноте, и больше не видел убитых и не прикасался к ним. Пока он думал лишь о том, что Уинона и Унчида спасены от огня и от врагов и что Маттотаупа особенно отличился, в самый опасный момент взяв на себя командование воинами Сыновей Большой Медведицы.

Солнце уже давно взошло и достигло зенита, и Харка постоянно видел перед собой залитую этим ослепительным светом перепачканную копотью спину отца, который ночью сумел добраться по покрытой горячим пеплом земле до самой площади.

Только к ночи они наконец достигли леса и устроили привал у маленького озерца. Взмыленные, грязные мустанги жадно пили воду. Маттотаупа и Харка тоже утолили жажду и бросились на землю, чтобы отдохнуть. Здесь, в лесу, было прохладней, чем в выжженной прерии, и пахло осенью.

Они глубоко дышали. Харку вскоре одолел сон, но тревога отца передалась и ему, и он проснулся. Он еле двигался от усталости. Маттотаупа сунул ему в рот кусочек мяса и, когда тот прожевал и проглотил его, еще один. Наконец Харка постепенно пришел в себя и вновь обрел способность слушать и понимать.

Маттотаупа принялся излагать свой план.

— Будем считать себя разведчиками Сыновей Большой Медведицы, — сказал он. — Я хочу разведать, сколько часовых охраняют табун пауни, где они находятся и как мы можем отнять у пауни лошадей. Как только я это узнаю, мы либо сами начнем действовать, либо дождемся наших воинов. Они, скорее всего, наступают пауни на пятки, и тем, конечно же, лошади нужны позарез.

Маттотаупа велел Харке сесть на Чалого и поспать на ходу, а сам, вскочив на своего мустанга, взял Чалого за повод и повел за собой. Харка злился на себя, но не в силах был совладать со смертельной усталостью и вскоре опять впал в прежнее состояние полусна, которое туманило его мысли, но не давало упасть с лошади.

Он проснулся, лишь когда Маттотаупа остановился. В лесу было еще темно. Отец оставил его при лошадях и велел ни на секунду не смыкать глаз, потому что вражеские часовые были уже где-то совсем близко. Харка взял себя в руки и, пожевав еще немного мяса, стряхнул с себя остатки сна. Маттотаупа ушел и вскоре словно растворился в темноте.

Часа через два он вернулся в веселом расположении духа.

— Сто лошадей и всего десять часовых! — сообщил он. — Эти часовые слишком беспечны. Они не привязали и не стреножили лошадей, а просто согнали их в табун и построили изгородь из веток и тоненьких жердей. Такой забор может остановить только спокойную лошадь, а испуганный мустанг проломит его или перепрыгнет. Мы отнимем у пауни их лошадей еще до того, как они доберутся до леса. Хау!

Угнать у противника лошадей было в прерии обычным делом, широко применяемым средством борьбы. Харка мгновенно забыл про усталость.

— Как мы можем испугать лошадей, отец?

— Мы можем легко переполошить их огнем, но я не хочу поджигать лес. Пожар быстро распространится на прерии и погубит те немногие луга, которые еще остались Сыновьям Большой Медведицы и стадам бизонов. У тебя еще есть патроны?

— Совсем мало. Два или три я мог бы еще пожертвовать…

— Тогда стреляй прямо в табун. Это лучше, чем стрелять в часовых. Лошади понесутся прочь. И если у наших воинов достаточно быстрые ноги, зоркие глаза и ловкие руки, они смогут отловить в прерии часть мустангов.

— Хорошо.

Маттотаупа повел Харку через лес. Чалого и Гнедого они взяли с собой. Оставлять их одних было опасно. Из-за этого пришлось сделать крюк, но зато они меньше рисковали быть обнаруженными часовыми. Они поднялись вверх по склону и, спустившись вниз, оказались прямо над табуном. Пауни согнали лошадей к отвесной скале, торчавшей из земли посреди леса и заменившей им часть изгороди. Сверху, на этой скале, находились два часовых, остальные восемь распределились вдоль изгороди. Все это Маттотаупа заранее разведал и рассказал Харке. Его план заключался в том, чтобы обезвредить часовых наверху, а потом выстрелить со скалы в табун. Поэтому они поднялись выше верхушки скалы и привязали мустангов к деревьям с помощью лассо.

Внизу раздался крик — очевидно, сигнальный клич одного из часовых. Теперь им надо было действовать очень быстро, если они хотели достичь цели. Они заранее обсудили в деталях, что им предстояло сделать, и теперь уверенными прыжками, как дикие кошки, понеслись вниз по склону. У каждого, кроме оружия, был в руке камень. Приблизившись к верхнему краю скалы, они увидели темные силуэты часовых, которые юркнули в укрытия: один за дерево, другой за куст. Харка метнул камень в голову того, что сидел за кустом и на секунду неосторожно высунулся. Камень попал точно в цель и как минимум на несколько минут вывел из строя врага. Вторым занялся Маттотаупа. Он прыгнул на него, прежде чем тот успел воспользоваться оружием, схватил его и швырнул вниз со скалы прямо в табун. Харка последовал примеру отца: он за ноги подтащил оглушенного ударом камня часового к краю скалы и сбросил вниз. Потом вскинул винтовку и выстрелил в табун.

— Хи-йип-йип-йип-хи-йя! — разразились они одновременно с отцом боевым кличем дакота.

Маттотаупа нашел место, где обветренные камни, еле державшиеся в скале, было легко расшатать, и устроил камнепад, от которого лошади окончательно взбесились. Весь табун бросился прочь вслед за самыми сильными жеребцами. Часовые были не менее ошарашены, чем лошади. Перепуганные выстрелами, не имея ни малейшего представления о том, что происходит на скале, увидев летящих сверху товарищей, они вскочили на первых попавшихся лошадей и понеслись вниз по склону. Табун рассеялся. Темный лес наполнился бешеным топотом копыт, словно в него ворвалась целая армия призраков.

Успех этой боевой операции двух дакота был настолько блестящим, что Маттотаупа громко расхохотался. При этом он случайно наступил на расшатанный камень и сам полетел вниз вместе с этим вывороченным обломком скалы.

Харка тоже невольно рассмеялся при виде этой оплошности. Он лег на землю: с одной стороны — чтобы самому не свалиться вниз, с другой стороны — чтобы посмотреть, не повредил ли себе отец что-нибудь во время падения. Увидев, что тот благополучно вскочил на ноги, он обрадовался.

— Все хорошо! Спускайся! — крикнул Маттотаупа.

Харка на секунду задумался.

— Ничего подобного! — ответил он затем. — Своими советами ты не собьешь с толку будущего воина дакота! Я пойду наверх, к нашим мустангам. Там я нужнее!

Отец одобрительно рассмеялся. В этом веселье они дали выход накопившемуся чудовищному напряжению.

Маттотаупа обошел скалу, поднялся по склону вверх, встретился с Харкой у лошадей, которые тоже были встревожены общим переполохом и поэтому еще больше обрадовались своим хозяевам.

— Теперь мы сделали все, что могли, — сказал Маттотаупа. Он высек огонь и раскурил трубку. — Остается лишь узнать, что станут делать другие.

— Чтобы узнать это, нам нужно спуститься вниз, в прерию, — заметил Харка.

— Да.

Теперь и на лице Маттотаупы отчетливо проявилась усталость. Харка увидел в первых рассветных лучах, как глубоко запали глаза отца.

— Ты не хочешь сначала поспать, отец?

— Нет. Позже.

Маттотаупа докурил трубку и поднялся, не так уверенно и энергично, как обычно, но все же твердо. Они сели на лошадей и предоставили им самим искать путь вниз. Для полудиких мустангов это было привычным делом.

Спустившись к подножию гор, где начинались широкие луга, всадники сначала не увидели ничего, кроме множества лошадиных следов, и не услышали никаких звуков, которые могли бы насторожить их. Маттотаупа нашел высокое дерево и вскарабкался на него, чтобы осмотреться. Харка, тоже жаждавший новостей, привязал лошадей и полез вслед за ним. Сидя на дереве, с которого открывался широкий обзор, они одновременно заметили две тонкие струйки дыма, поднимавшиеся из-за пологого холма.

— Это могут быть только воины Сыновей Большой Медведицы, которые решили сделать первый привал и порадоваться у костра своей победе, — сказал Маттотаупа. — У них лошади пауни. Мы пригнали их прямо им в руки. А пауни, похоже, уже добежали до своих стойбищ. Я нигде не вижу никаких признаков их присутствия. Они, конечно, тоже поймали часть своих лошадей, но очень немного, очень немного! Потому что вон там, вдали, — видишь? — пасутся еще несколько мустангов. Это те, которых никому не удалось поймать.

Маттотаупа медленно, словно в задумчивости, слез с дерева и протянул Харке руки, чтобы подстраховать его в прыжке на землю. Они не тратили попусту слов — то, что им еще предстояло сделать и что должно было произойти или не произойти, имело для них настолько важное значение и этот решающий миг, от которого зависела вся их жизнь, был настолько близок, что они не в состоянии были говорить об этом.

Они поскакали на восток — свободно, почти не думая о мерах предосторожности, — к ближайшему большому костру дакота.

Еще издалека они увидели несколько мужчин, поднявшихся на плоский холм — вероятно, чтобы посмотреть на приближавшихся всадников. Маттотаупа не ошибся: это были воины Сыновей Большой Медведицы. Вскоре они узнали некоторых из них: Старого Ворона, его старшего сына и Старую Антилопу. С ними были еще одиннадцать воинов. Харка заметил среди них Четана, хотя это было всего лишь семнадцатое лето в жизни его друга и тот еще не был посвящен в воины. Но он тоже участвовал в преследовании пауни.

Маттотаупа и Харка шагом подъехали к братьям. У всех были очень серьезные лица. Харка поймал взгляд Четана, и тот не отвел глаза. Да, они были старые добрые друзья.

Отец и сын остановили своих мустангов. Пока еще было неясно, кто заговорит первым.

Старый Ворон пошевелил губами, вероятно еще не решив, сказать ли то, что он хотел сказать, или нет.

— Мы встретились здесь, на чужой земле… — начал он наконец. — Что вы можете нам сообщить?

— Не так уж много, — гордо ответил Маттотаупа. — Что произошло у Конского ручья, вы знаете сами. Двух часовых, охранявших лошадей пауни, мы убили, остальных разогнали вместе с табуном. Я вижу, вам удалось поймать часть лошадей!

Старый Ворон опять молча пошевелил губами.

— Ты хочешь сказать еще что-нибудь? — спросил он наконец.

— Мне, пожалуй, больше нечего сказать, — ответил Маттотаупа. — Что скажете вы?

— Ты вел бой правильно и мудро — вот что я скажу… — произнес Старый Ворон медленно, взвешивая каждое слово. — Чего ты еще хочешь от нас? Ты пришел, чтобы вернуть нам мальчика, который должен жить в наших вигвамах?

Харка похолодел.

Маттотаупа, смертельно уставший, бледный, перепачканный сажей, с кровоточащими ранами, которыми ему еще некогда было заняться, впился глазами в собеседника:

— Я не забирал у вас Харку Твердый Камень, Убившего Волка, Охотника на Медведей, поэтому не могу и вернуть его вам. Он сам решает, где ему жить. От вас же я хочу одного — правды! Я хочу правды. Вы должны признать правду! Я не виновен. Я вел себя в битве с пауни как вождь Сыновей Большой Медведицы?

Старый Ворон потупил взор.

Но тут вперед выскочил Старая Антилопа.

— Сегодня и вчера ты действовал как вождь! — воскликнул он. — Этого никто не станет отрицать! Но разве так было всегда? Тебя изгнали из племени совсем не за трусость. Ты — храбрый воин, это знают все Сыновья Большой Медведицы. Но, несмотря на свою храбрость, ты предал нас, променял нас на Огненную Воду! Ты выдал нас Длинным Ножам своей болтовней, а своих собственных воинов ты опозорил и сделал посмешищем! Ты навсегда лишен права вступать на наши земли. Мы думали, что ты покоришься решению Совета Старейшин, и потому даровали тебе жизнь. Но ты нарушил этот запрет, и, если бы я встретил тебя на нашей земле, я убил бы тебя. Я все сказал. Хау!

Маттотаупа долго неотрывно смотрел на него. Потом медленно обвел взглядом остальных. Но никто больше не сказал ни слова. Ни один из воинов не произнес ни звука. Никто не отважился признать правоту Маттотаупы, и у Харки появилось чувство, как будто он слышит глухие звуки священного барабана, который парализовал все языки. Даже Четан молчал и прятал глаза, а если ему не удавалось вовремя отвести взгляд, то на лице его Харка читал глубокую печаль.

Маттотаупа еще раз пристально посмотрел на Старую Антилопу:

— Это твое последнее слово?

Тот вместо ответа плюнул в его сторону.

— Это твоя смерть, — тихо произнес Маттотаупа. — Запомни это и жди. Я приду.

Он повернул коня, и они с Харкой поехали прочь. Сначала шагом, потом перешли на легкий галоп. Вернувшись к лесистым горным склонам под вечер, они сделали привал, подкрепились и легли на траву. Маттотаупа молчал, и Харка тоже не размыкал уст. Они оба уснули в изнеможении, и если бы этой ночью пришел враг, чтобы убить их, им это было бы безразлично, потому что умерла их главная надежда.

В последующие дни и ночи Маттотаупа был охвачен каким-то зловещим беспокойством, и Харка не решался заговорить с ним. Он часто оставлял отца одного, догадываясь, что тот хочет побыть наедине с собой. Харка бродил по лесу, поднимался на самый верх горных склонов, где лес кончался, обнажая скалы и каменные осыпи. Небо дышало осенним холодом. Харка поглядывал наверх, в сторону маленькой долины, и чем чаще он бродил в одиночестве, тем сильнее его тянуло туда, где он вместе с отцом провел счастливое лето, чувствуя себя властелином гор и царем зверей.

Однажды утром он увидел орла, парящего над вершинами. И тут он, не выдержав, почти бегом бросился наверх, к началу до боли знакомой каменной тропы. Он прошел по тропе, как часто делал это летом, и поспешил к источнику и на луг.

Вода мирно журчала, трава все еще зеленела. Их землянка была невредима, но запасы пищи, которые они оставили здесь, были вырыты из-под дерна и разбросаны; вокруг белели обглоданные кости. Орел, по-видимому, часто сидел на своем камне у источника, о чем говорили остатки пищи, валявшиеся вокруг камня.

Харка бросился на землю и разрыдался. Ему вдруг нестерпимо захотелось хотя бы один раз дать волю своим чувствам, один-единственный раз выплакать свою боль, и это он мог сделать только здесь, в полном одиночестве.

Он провел в долине весь день.

Орел все парил в небе, а вечером, когда закат позолотил вершины красноватым блеском и вода в источнике вспыхнула радугой, он вернулся в свое новое гнездо, которое устроил себе на верхушке скалы южнее долины, и с высоты посмотрел на Харку. Потом занялся принесенной с собой добычей: Харка видел и слышал, как он что-то клюет.

Переночевав в землянке, Харка проснулся утром от холода, и первым, что он увидел, был орел, сидевший на своем камне рядом с источником. Харка бросил ему часть своего провианта. Орел ловко поймал угощение и мгновенно проглотил его. Харка умылся и напился в источнике. Орел следил за ним без всякой опаски. Он узнал своего старого друга.

Отогревшись на полуденном солнце, Харка отправился к каменной тропе, чтобы спуститься вниз, и на этот раз он на мгновение задержался и оглянулся назад, бросил взгляд на долину, которая теперь в своей осенней неприютности осталась пристанищем одного лишь орла. Людям в эту пору нужно держаться от нее подальше, да и орлу придется еще до снега и первых зимних бурь подыскать себе другое жилье.

Харка поспешил вниз.

Он нашел отца в лесу, у самого подножия горы, с лошадьми, перед маленьким костром. Маттотаупа ни в чем не упрекал его, ни о чем не спрашивал. Он отрешенно смотрел в огонь, то и дело осторожно присыпая пеплом маленькие язычки пламени. Когда стемнело, он попросил Харку побыть с лошадьми, пока он не вернется. Это может продлиться два или три дня. Харка смотрел, как отец вырезает ножом на одной из своих стрел маленькие четырехугольники — свой магический знак, украшавший его вигвам. Каждый из Сыновей Большой Медведицы сразу поймет, что это стрела Маттотаупы. Костяной наконечник был с зазубриной, как у боевой стрелы.

— Эта стрела убьет Старую Антилопу, — сказал Маттотаупа и пешком отправился в путь.

Когда на второе утро после этого над вигвамами Сыновей Большой Медведицы забрезжил рассвет, в стойбище, казалось, царил мир и покой. Конский ручей тихо струился в своем сузившемся русле. Несколько мустангов бродило по немногим тощим, чудом не обгоревшим лугам в поисках корма. Вигвамы еще были закрыты, ни одна женщина еще не спешила на берег за водой, ни один мальчишка еще не плескался в речке.

Дакота только начали просыпаться в своих жилищах. Уинона посмотрела на Унчиду, которая поднялась первой.

И вдруг тишину разодрал пронзительный вопль, раздавшийся в одном из вигвамов. Уинона, похолодев от ужаса, успела заметить, что и Унчида испуганно вздрогнула. Шонка и Харпстенна сбросили с себя шкуры, как будто услышав боевой клич. Шешока тряслась в приступе кашля.

Уинона бросилась вслед за Унчидой и Шонкой на площадь, чтобы узнать, что произошло.

Перед вигвамом Старой Антилопы уже стояло несколько мужчин, которые старались оттеснить назад женщин. Послали за Старым Вороном. Тот вошел в вигвам и провел там несколько минут, затем молча вышел и позвал шамана. Когда Хавандшита переступил порог вигвама, площадь уже была заполнена людьми. Но никто из тех, кто уже успел побывать внутри, не говорил о том, что увидел там, и остальные до сих пор пребывали в неведении.

Наконец пришел старший сын Старой Антилопы, которого уже посвятили в воины. Пробыв довольно долго в вигваме, он вынес на руках мертвеца. Это был Старая Антилопа. В его груди торчала стрела. По вырезанным на ней знакам каждый сразу понял, что это стрела Маттотаупы. Но как именно все произошло, пока еще никто не мог сказать. Покойника обнаружил его младший сын. Проснувшись, он увидел, что отец неподвижно лежит со стрелой в груди, и от страха закричал.

Женщин и детей отослали в вигвамы, а мужчины принялись за поиски следов. Они искали целый день. Только вечером дакота наконец узнали, что произошло.

Маттотаупа тайно проник на стойбище. Скорее всего, он залез на крышу вигвама и выстрелил в своего обидчика из лука через отверстие для дыма. Это случилось еще до полуночи: рана Старой Антилопы уже успела подсохнуть. Затем Маттотаупа так же незамеченным покинул стойбище.

От вигвама Старой Антилопы уже доносилась песня-плач по умершему. Шаман бил в барабаны в Священном Вигваме, а родственники погибшего грозно клялись отомстить за его смерть.

С этого дня Уинона стала еще более тихой и робкой.

В отношении Унчиды никто не мог позволить себе враждебного взгляда или слов презрения. Она по-прежнему гордо несла свою славу великой знахарки, и даже Хавандшита ничего не предпринимал против нее.

Маттотаупа и Харка ничего этого не знали. Но они очень изменились, и все, что они испытали, словно покрылось коркой. У Харки эта «корка» получилась еще толще, чем у отца, потому что подавление чувств в его юном возрасте еще более противоестественно и болезненно.

Маттотаупа, вернувшись после той ночи к сыну, сказал только:

— Он мертв, и все это знают.

Но Харка заметил, что отец не принес обратно стрелу.

Вскоре после этого они вместе собрались в путь.

— Посмотрим, как живут белые люди, — сказал Маттотаупа. — У тебя кончились патроны, значит нам надо выменять их на что-нибудь. К тому же надо найти жилище на зиму. Ты еще слишком молод, тебе рано умирать.

Харка погрузился в раздумья.

— А что ты собираешься дать белым людям в обмен на патроны для моей винтовки?

Маттотаупа, опустив уголки губ, сунул руку в мешочек, висевший у него на поясе:

— Вот это!

Маттотаупа показал Харке золотой самородок, который он нашел в реке у подножия Черных холмов и которым завладел шаман.

— Это?.. Откуда он у тебя?

— Хавандшита проявил неосторожность. Когда я крался к вигвамам, чтобы убить Старую Антилопу, камень снова висел в мешочке на шесте перед Священным Вигвамом. Я взял его с собой. Но может, нам не придется отдавать его в обмен на патроны. Посмотрим.

— Мы не станем отдавать золото Длинным Ножам. Я не забыл, что ты мне сказал, бросив этот камень в реку. А старый мацавакен пауни?

— Я оставил его Хавандшите. Он уже покрылся ржавчиной. Пусть шаман сам стреляет из него.

— А твоя новая винтовка?

— Никто из воинов не воспользовался ею в битве. Наверное, ее тогда взял себе Татанка-Йотанка.

Слово «тогда» в его устах показалось Харке горьким, как желчь. Маттотаупа имел в виду день своего изгнания.

Больше Харка ни о чем не стал спрашивать отца. Он пока еще не знал, как относиться к его плану. Ему нужно было сначала подумать. Патроны им, конечно же, были нужны. А что потом? Когда они их добудут? Харка не хотел жить среди белых людей. Он предпочел бы отправиться с отцом на бизонью охоту, как следует запастись мясом и обосноваться на зиму в какой-нибудь пещере.