Харка еще никогда не видел, чтобы мужчины вели себя так странно. Особенно его поразило поведение Старой Антилопы. Тот стоял между очагом и стеной вигвама, наклонившись вперед, и качался взад-вперед. Казалось, он вот-вот упадет. Потом вдруг дико захохотал. Изо рта у него потекли слюни. Показывая пальцем на огонь, он сквозь хохот повторял:

— Медведь! Там сидит медведь и греет лапы! Греет лапы! Видите?

Затем смех оборвался. Голос Старой Антилопы стал жалобным, и наконец он заплакал.

— Бедный медведь! Он греет лапы, а вы хотите их съесть! Хотите съесть его лапы! И вам не стыдно? Славный, добрый медведь!.. Вы что, не видите?

Рядом с ним на земле лежал старший из Воронов. Он спал и громко храпел. Его отца, Старого Ворона, только что вырвало, и в вигваме резко запахло блевотой. Вместо того чтобы выбежать из вигвама, он спокойно, не смущаясь, извергнул содержимое желудка прямо на бизонью шкуру! Харка знал один забавный вид состязания воинов — есть сырую собачью печенку, пока не вырвет, стараясь продержаться дольше других. Дети от души веселились, глядя, как мужчины один за другим, зажав рот рукой, бросаются в кусты. Но чтобы кто-нибудь осмелился осквернить вигвам?! Нет, сегодня воины явно лишились рассудка!

— Медведь… Бедный медведь!.. — все еще лопотал Старая Антилопа.

Вдруг он закачался из стороны в сторону, потерял равновесие, замахал руками и плюхнулся задом прямо в очаг. В вигваме стало темно. Харка услышал веселый смех отца и Рыжего Джима. Старая Антилопа несколько секунд сидел на горящих углях, ошарашенно озираясь по сторонам, потом, когда угли прожгли его кожаные штаны, он, почувствовав боль, вновь запричитал:

— Я медведь… я добрый медведь… мои лапы… О! О!

И он на четвереньках пополз прочь от огня. Но тут Ворона опять вырвало. На этот раз прямо на шею Старой Антилопы.

— Ай-о! — вскричал тот и встряхнулся, как мокрая собака. — Что вы со мной делаете, вонючие койоты?

Харка отчетливо видел всю сцену, потому что Рыжий Джим как раз снова раздул огонь. Все, что происходило внутри, было нелепо и отвратительно, но, поскольку Маттотаупа и Рыжий Джим смеялись, у Харки немного отлегло от сердца. Он тоже улыбнулся, глядя, как Старая Антилопа ползает по земле с обожженным задом и испачканными блевотиной волосами и лопочет:

— Я бедный медведь… добрый, славный медведь! Не ешьте мои лапы! Проклятые койоты! Чем вы заляпали мои волосы? Сзади огонь! Горит прерия! Огонь уже сожрал мои штаны!

Рыжий Джим налил себе из бурдюка в стаканчик напитка, одним махом опрокинул его в глотку и воскликнул:

— Продолжаем состязания! Пока что я — победитель! Трое из моих соперников уже валяются на земле. Выпив всего по стаканчику! А на моем счету — уже три, и я стал только сильнее! Кто еще отважится помериться со мной силами?

Последние два гостя Маттотаупы приняли вызов.

— О, сразу двое? — крикнул Рыжий Джим. — Прошу!

Он трижды наполнил стаканчик, и все по очереди выпили. Последним — Рыжий Джим. Опять залпом.

— Ну что? Еще по одному? — предложил он своим соперникам.

Те подошли ближе, но Харка видел, что они уже нетвердо стоят на ногах. Они неумело выпили. Один поперхнулся и выплюнул напиток, другой закашлялся, и Рыжий Джим с Маттотаупой снова рассмеялись. Харке вдруг бросилось в глаза, как по-разному они смеялись. Маттотаупа смеялся весело и добродушно, как смеются мужчины, слушая забавные рассказы об охотничьих приключениях или глядя на незадачливых пожирателей собачьей печенки. В смехе же Рыжего Джима сквозило презрение. Это смутило Харку. Ему не понравилось, что белый человек смеется над воинами, Сыновьями Большой Медведицы. Но у него не было времени разбираться в своих чувствах: его внимание отвлекло новое происшествие. Два воина, последние соперники Рыжего Джима, вдруг стали ссориться.

— Ты, гнусная жаба! — сказал тот, что кашлял. — Ты на меня плюнул!

— Замолчи! — крикнул второй. — Ты лжешь! Воину дакота не пристало лгать!

— Чтоб тебя сожрали стервятники!

— Что ты качаешься, как тростник? Иди на речку и освежи свои сонные мозги!

— Заткни свою пасть или набей ее рыбой, чтобы я не слышал твоего мерзкого голоса!

В этот момент Старая Антилопа, проползая мимо на четвереньках, обтер свои испачканные рвотой волосы об штанину кашлявшего воина.

— Ты что делаешь? — возмутился тот. — Да поразит тебя огонь из глаз Гром-Птицы!

Тот, что выплюнул Огненную Воду, расхохотался.

— Замолчи, пожиратель падали! — крикнул испачканный Старой Антилопой воин и ударил смеющегося по лицу.

Они сцепились в драке и покатились по земле, осыпая друг друга ударами, и в конце концов так и остались лежать: один — затих, другой — мычал что-то нечленораздельное. Маттотаупа с Рыжим Джимом снова рассмеялись. И снова по-разному.

— Так. Теперь наша очередь, — сказал Рыжий Джим. — Бьюсь об заклад, Маттотаупа, что тебе этот напиток не повредит и ты останешься таким же сильным, как я!

Харка похолодел. А вдруг отец согласится выпить Огненной Воды и станет вести себя так же, как его гости, которых тайна из бурдюка лишила сил и разума? Нет, об этом Харка боялся даже думать! То, что он на мгновение представил себе, было просто невозможно. Вождь Маттотаупа никогда ни от кого не может потерпеть поражение и стать посмешищем. Этому не бывать!

— Хватит ли у тебя смелости?

Вождь снисходительно улыбнулся:

— Ты в этом сомневаешься?

— Значит, ты готов помериться со мной силой?

— Хау. Я готов. Я видел, что ты четырежды осушил стакан и сохранил бодрость духа и тела. Ты выпьешь в пятый раз, я в первый. Ты привык пить Огненную Воду, я не привык. Условия равны. Наливай же!

Харка из своего укрытия мог видеть не все. Ему показалось, что Рыжий Джим на этот раз налил в стакан из другого бурдюка, но, может, Харка и ошибся. Во всяком случае, он тут же забыл об этих сомнениях, поглощенный своими наблюдениями. Рыжий Джим протянул вождю наполненный стаканчик, и тот залпом выпил его до дна. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Рыжий Джим снова наполнил стаканчик и тоже залпом выпил его. Они посидели немного, спокойные, невозмутимые, с улыбкой на губах.

— Еще один? — спросил Рыжий Джим.

— Еще один! — откликнулся вождь. — У твоего мини-вакена странный, но приятный вкус. Он холодный и свежий, как речная вода.

— Ты — сильный человек, Маттотаупа. Напиток, который пили твои воины и ты, больше чем речная вода. Вряд ли твои воины стали бы валяться на земле, блевать, кашлять и храпеть от простой речной воды.

— Это верно. Похоже, твоя вода и в самом деле — Великая Тайна.

— Так оно и есть, вождь.

Они выпили еще по стаканчику и рассмеялись: вождь — своим приветливым, добродушным смехом, его гость — с оттенком глубокого удовлетворения.

— Мы — победители! — воскликнул Рыжий Джим. — А завтра ты увидишь, вождь, что мой напиток не только не навредил тебе, но и удвоил твои силы.

— Хау. Хорошо. Я научусь стрелять из мацавакена, а во время завтрашнего праздника мы все испытаем свои силы твоим мини-вакеном.

Маттотаупа достал подаренное ему оружие, и Рыжий Джим обстоятельно, то и дело терпеливо повторяя сказанное, объяснил ему, как им пользоваться.

Харка был счастлив.

Подозрения Четана и Черной Кожи оказались напрасными. Огненная Вода Рыжеволосого не была отравленной. Рыжий Джим говорил правду. Эта вода помогала отличить слабых от сильных. Рыжий Джим, меткий стрелок, и Маттотаупа, великий охотник на медведей, принадлежали к числу сильных, которые сколько угодно могут пить мини-вакен и становятся от этого только сильнее.

А Старая Антилопа и другие воины осрамились, не выдержали испытания, и Харка от души посочувствовал Унчиде и Уиноне, которым завтра предстояло очищать вигвам от этой скверны.

Он встал, чувствуя себя свободным от всяких сомнений и тревог. Его непослушание, нарушение отцовского приказа уже не казалось ему таким дурным поступком, ведь благодаря этому поступку он добыл важные сведения, и теперь ему есть чем ответить на клевету Шонки. Он тайно стал свидетелем победы отца и убедился в искренности меткого стрелка Рыжего Джима. Вспомнив, как Старая Антилопа уселся в огонь, а потом вытирал свои испачканные блевотиной волосы о штаны воина, он опять невольно рассмеялся.

На небе еще мерцали звезды, ночной ветер реял над стойбищем, покачивал трофеи на шесте перед Священным Вигвамом, среди которых висел и мацавакен пауни. Харка смотрел на него без сожаления. У него теперь была настоящая винтовка. И утром он будет упражняться в стрельбе. Маттотаупа и Татанка-Йотанка еще увидят, как дакотский мальчик умеет не только стрелять из священного оружия, но и поражать цель.

Харка дошел до табуна, ласково похлопал Чалого по шее и не спеша вернулся в вигвам Четана. Харка был настолько спокоен и поступок его казался ему теперь настолько естественным, что ему и в голову не пришло так же скрытно проникать в вигвам, как он его покинул. Он прошел на свое место и закутался в шкуру, смертельно усталый, но с улыбкой на губах. Его досада на Четана и Черную Кожу улетучилась. Он с радостью представлял себе, как завтра на глазах товарищей будет вместе с отцом стрелять из мацавакена. А потом даст Четану и Черной Коже несколько раз выстрелить из винтовки. Им, конечно, будет стыдно за эти глупые подозрения, но он не станет их упрекать. А вот Шонке он мацавакен не даст — даже просто подержать в руках.

Наконец Харка крепко уснул. А проснувшись через несколько часов, не сразу открыл глаза. Медленно, деталь за деталью складывалась в его памяти картина вчерашнего дня: медвежья охота, мацавакен, Старая Антилопа, сидящий на углях очага, Рыжий Джим, предстоящий праздник… Потом Харка вдруг отчетливо почувствовал на себе чей-то острый взгляд и открыл глаза.

Над ним стоял Татанка-Йотанка.

Харка еще не успел прийти в себя, но он уже приучил свое тело мгновенно реагировать на любую неожиданность во время сна или пробуждения. Резко откинув шкуру, он вскочил на ноги и схватил в руки лежавшую рядом с ним винтовку.

Молча стоял он перед великим шаманом и вождем, твердо глядя ему в глаза и пытаясь прочесть в них его чувства и намерения. Но лицо Татанки-Йотанки было неподвижно и непроницаемо, как маска. Он тоже не произносил ни звука, а только смотрел на Харку — не по возрасту высокого мальчика, стройного, жилистого. В этом Харка мало чем отличался от своих сверстников. Особенными в его облике были глаза, рот, написанные на его лице бесстрашие, решительность и необычайно острый, проницательный ум.

Татанка-Йотанка слегка опустил веки. Он хотел проникнуть в душу мальчика, сам оставаясь недоступным для его пытливого взгляда. Но чем дольше длилось это молчание, тем понятнее становилось Харке намерение великого шамана, и он тоже закрылся, стал смотреть не в глаза шамана, а на его тонкие, сжатые губы, по которым он понял, что тот пришел вовсе не для того, чтобы сообщить ему некую радостную весть или оказать знаки уважения маленькому охотнику на медведей.

Татанка-Йотанка был в своем праздничном платье. Плечи и грудь его куртки были богато расшиты тонкими узорами. Индейцы использовали для этого иглы дикобраза, раскрашивая и нашивая их на одежду. Перекинутую через левое плечо кожаную накидку шамана украшали изображения его подвигов. На голове высилась корона из орлиных перьев, отделанная горностаем.

От долгого молчания нервы Харки напряглись, как тетива лука. Он уже понял, что в вигваме, кроме них двоих, никого нет: ни Четана, ни его матери и бабки, ни Черной Кожи, ни Уиноны. Одеяла женщин и детей были аккуратно сложены.

Когда же все покинули вигвам? Почему он ничего не заметил и даже не почувствовал? Неужели он так крепко и долго спал?

Что было нужно от него шаману? Чем дольше Татанка-Йотанка молчал, тем тревожней становилось у Харки на душе. Единственным, что придавало ему уверенность, были винтовка, которую он держал в руке, и несколько патронов, полученные от Рыжего Джима.

В вигваме царил полумрак, так как входной полог был закрыт, а в очаге лишь тлели угольки. Снаружи доносилось множество звуков. Харка, все чувства которого были сконцентрированы на зловещем молчании шамана, услышал их только теперь. Это были веселые крики, смех, топот ног. Сыновья Большой Медведицы готовились к празднику, радовались предстоящему состязанию в стрельбе, жареному мясу, песням и танцам. Харка слышал звонкие голоса Молодых Собак и Красных Перьев, среди которых, как ему показалось, раздавались и голоса Четана и Черной Кожи. Ему стало легче: кончилось это странное, удручающее одиночество в безмолвном поединке с Татанкой-Йотанкой, его опять окружали братья, Сыновья Большой Медведицы, стены вигвама были препятствием лишь для глаз, но не для ушей, и он разделил со своими братьями радостное предвкушение праздника. Хотя он и не видел отца, воинов, Рыжего Джима, своих товарищей, все они стояли перед его мысленным взором, нарядные, выкупавшиеся и намазавшиеся жиром, причесанные, с перьями за налобной повязкой. Мужчины и юноши проверяют свои луки и стрелы, женщины стоят перед вигвамами, готовые осыпать насмешками незадачливых стрелков.

А он, Харка, все проспал! От этой мысли его бросило в жар. Четан и Черная Кожа засмеют его. Может, они уже дали ему новое прозвище — Соня? Главный гость Сыновей Большой Медведицы, великий шаман дакота, уже успел надеть праздничный наряд, а он, Харка, стоит у своего ложа неумытый, непричесанный и даже неодетый.

И вдруг в нем проснулись угрызения совести. Ночью, нарушив запрет, он ходил подсматривать за отцом и его гостями. Он видел, как воины пили Огненную Воду и превращались в глупцов. Татанка-Йотанка — великий шаман! Он, наверное, может видеть в темноте и сквозь стены вигвама и видел его непослушание!

По спине у Харки пробежали мурашки. А вдруг ему теперь не позволят участвовать в празднике? Вдруг с ним случится что-нибудь еще более страшное? Ведь такое уже бывало, что людей, вероломно проникавших в чужие тайны, убивали!

Татанка-Йотанка все еще молчал. Как такой великий шаман мог столько времени посвятить какому-то мальчику? Какая причина могла так надолго приковать его к этому месту?

Харка не шевелился. Он даже не моргал. Но на висках у него проступили капли пота. Наконец Татанка-Йотанка едва заметным движением пальца правой руки, придерживавшей на плече накидку, дал ему знак, и этот крохотный жест означал: «Идем!»

Харка, как был — со спутанными волосами, с винтовкой в руке, полуголый, — послушно пошел за ним. Он не смотрел по сторонам, он не хотел никого видеть, а те, кто видел его, мгновенно умолкали, даже если еще секунду назад весело болтали и смеялись.

Татанка-Йотанка повел его через площадь. Харка узнавал путь лишь по земле, по тропам в траве, по утоптанному песку и глине, по следам мокасин.

Великий шаман открыл полог какого-то вигвама. Это был вигвам Хавандшиты, перед которым на шесте для трофеев висел мацавакен пауни. Они вошли внутрь. Харка не хотел озираться, но сделал это, точно подчиняясь чьей-то воле.

Священный Вигвам тоже был пуст. Татанка-Йотанка жестом велел Харке сесть, и тот послушно исполнил его приказание. Затем великий шаман так же молча, жестами дал понять ему, что он должен сидеть здесь, не вставая с места и не раскрывая уст.

Харка вдруг словно превратился в изваяние.

Татанка-Йотанка повернулся и покинул вигвам. Харка сидел у потухшего очага, подвернув под себя ноги и положив на них винтовку.

Сквозь щели внутрь проникало достаточно света, чтобы можно было различить окружающие предметы. Пол был устлан шкурами. С жердей, на которых держался вигвам, свисали странные вещи: змеиные кожи, шкуры животных, засушенные жабы, барабаны, маски и колпаки. Харка не раз видел старого шамана танцующим в разных обличьях. С ранних лет детей приучали к страху перед властью шамана, и сейчас у него в груди затаилось смутное чувство опасности.

Тем временем радостный шум снаружи утих. Харка по-прежнему слышал неясные голоса, но смысл слов ускользал от него. Он то и дело прислушивался, не раздастся ли голос отца, или голос глашатая, или смех Рыжего Джима, но не мог разобрать ничего, кроме тихого, монотонного гомона, похожего на сонный плеск речных волн.

Харка пытался представить себе, о чем говорили люди. Когда наступило утро, позор Старой Антилопы, Ворона и остальных гостей Маттотаупы неизбежно должен был стать известен всем. Теперь Харке уже не казалось таким забавным то, что произошло ночью в вигваме его отца. Поведение воинов, одурманенных Огненной Водой, в его глазах выглядело жалким и недостойным. Наверное, все уже перешептывались, осуждая этих бедолаг, а он, Харка, потому и сидит взаперти в Священном Вигваме, что все видел. Он уже не сомневался в том, что Татанка-Йотанка знал о его ночных приключениях, о его запретных наблюдениях.

Чем дольше Харка неподвижно сидел один в Священном Вигваме, тем сильнее овладевал им страх, что оба шамана гневно осуждают вождя Маттотаупу и Рыжего Джима за то, что они сделали пятерых воинов племени предметом насмешек. Этот страх сначала исподволь вгрызался в его сознание, как невидимый под землей крот, но потом этот крот вылез наружу и занялся его мыслями. После событий последних месяцев в Харке созрело настолько глубокое недоверие к Хавандшите, что ему самому становилось страшно. И вот теперь неопределенное ощущение, что старый шаман затевает что-то недоброе, и все то, что сказали Далеко Летающая Птица и Длинное Копье, слились воедино, в мрачную картину, на которой Хавандшита в образе злого и опасного духа противостоял светлому образу великого воина и охотника Маттотаупы.

Татанки-Йотанки на этой картине не было. О нем Харка мог думать лишь с благоговением. Не было на ней и Рыжего Джима.

Харка сжал в руках винтовку. Это было просто оружие. Превосходное оружие — не колдовство, не злой или добрый дух. Далеко Летающая Птица сказал ему, что искусные руки белого человека умеют делать такое оружие. «Ты должен быть спокоен, — подумал Харка. — Ты должен видеть и слышать все, что можешь увидеть и услышать, сидя здесь, в Священном Вигваме. И все свои наблюдения ты должен как следует обдумать. Хау».

С этого мгновения Харка отключил все свои фантазии и предчувствия, ушел в себя, погрузился в терпеливое ожидание, как охотник, подстерегающий дичь. Этой дичью были для него события, которые он мог постичь своими пятью чувствами. И, если понадобится, он должен был мгновенно на эти события реагировать.

Сам не зная зачем, Харка зарядил винтовку.

Снаружи все стихло. Казалось, молчание Татанки-Йотанки окутало все стойбище. Харка напрягал слух, ловил каждое колебание воздуха и наконец услышал какой-то неопределенный звук. Это не был человеческий голос. Быть может, это был тихий-тихий бой барабана, доносившийся откуда-то издалека. У Харки сложилось такое впечатление, будто люди снаружи ходили взад-вперед, а может, по очереди приближались к какому-то месту и вновь удалялись, но он никак не мог понять, что это могло означать. Ноги, обутые в мокасины, почти не производят шума.

Харка изучал лучи света, проникавшие внутрь вигвама через отверстие для дыма и через щели у входа. Было утро; до полудня оставалось еще несколько часов.

Он выбрал для наблюдения пятно света, решив определять время по изменению его формы. Звуки, напоминавшие тихий бой барабана, стихли. Снаружи воцарилась абсолютная тишина. Так прошло два часа.

Наконец раздался чей-то голос, но слов Харка разобрать не мог. Это был незнакомый ему голос. Может, это говорил Татанка-Йотанка. Голос был приглушен. Говоривший находился не на площади, а, скорее всего, в одном из вигвамов. И это явно была громкая и страстная речь, иначе Харка вообще ничего бы не услышал.

«Наверное, это Татанка-Йотанка говорит в нашем вигваме», — подумал он.

Когда голос смолк, наступила тишина. Но уже через мгновение эту тишину разорвал крик, и Харка испуганно вздрогнул, узнав голос отца, и крепче сжал в руках винтовку.

Крик повторился, и в нем было столько гнева и возмущения, что Харка даже разобрал слова: «…Неправда! Неправда!»

Неправда? И само слово, и его звучание сказало Харке больше чем достаточно. Обвинительная речь была адресована его отцу. Очевидно, она содержала страшные обвинения. Но сказанное было неправдой. Это была ложь. Ложь!

В ту же секунду Харке открылось еще больше. Он понял, что происходит. Когда Татанка-Йотанка забрал его из вигвама Четана и отвел в Священный Вигвам, он, скорее всего, уже знал, что будет дальше, знал, что через несколько минут обрушит на Маттотаупу свои обвинения, знал, что его сын Харка ночью видел, что вождь оказался неподвластен силе Огненной Воды, и именно поэтому и отвел его, единственного свидетеля, который мог бы оправдать отца, в вигвам Хавандшиты.

Харка вновь мысленным взором увидел перед собой Татанку-Йотанку. Неужели великий шаман — сам лжец?

Этого не может быть.

Нет, это невозможно.

Но кто же ввел его в заблуждение? Кто солгал ему?

Хавандшита?

Неужели Хавандшита?

Это очень скоро выяснится. Иначе и быть не может.

Голоса отца Харка больше не слышал. Зато вновь раздался приглушенный голос, который, по его мнению, принадлежал Татанке-Йотанке. Снаружи, перед вигвамом, послышалось какое-то бормотание, то испуганное, то гневное, то робкое, то угрожающее. Оно нарастало и стихало. Различить голоса Харке не удавалось.

Что делать? Вскочить, выбежать наружу и выстрелить? Чтобы привлечь всеобщее внимание и громко рассказать обо всем, что он увидел ночью? Чтобы все убедились в невиновности отца, чтобы отец знал, что его Харка не поверит никаким наветам и не предаст его?

Он уже готов был подчиниться этому порыву, как вдруг в вигвам вошли Хавандшита и Шонка.

Харка, как ни старался, уже не в силах был сдерживать свои нервы и мышцы. Он встал навстречу вошедшим с заряженной винтовкой в руках.

Хавандшита и Шонка замерли на месте. Полог вигвама опустился за их спиной.

Хавандшита молча уставился на Харку, а тот, не обращая внимания на шамана, не сводил глаз с Шонки. На его лице он прочел нескрываемую язвительную насмешку. Шонка стоял расставив ноги, плотно сжатые губы растянулись в торжествующей гримасе. Немного опустив голову, он смотрел на своего врага исподлобья, как бык, готовый к прыжку.

— Отдай мацавакен Шонке! — приказал шаман.

Харка не сразу ответил. Он поймал взгляд Шонки и не давал ему отвести глаза.

— Иди сюда! — произнес Харка с тем зловещим спокойствием, которое для противника гораздо опаснее, чем любые знаки вражды.

Шонка медлил и как будто ждал дальнейших приказаний Хавандшиты, но потом в нем взял верх стыд, страх, что кто-то может принять его нерешительность за трусость. Он подскочил к Харке, чтобы вырвать у него из рук мацавакен.

Харка, казалось, собирался покориться воле шамана и передать оружие Шонке, но вдруг нажал на курки, и в вигваме прогремело два выстрела. Шонка в ужасе отпрянул назад. Харка с криком выбежал из вигвама, сжимая в руках винтовку.

На площади молча стояло множество людей, взволнованных событиями последних часов. На их лицах отражались ужас и растерянность, вызванные выстрелами в Священном Вигваме. Они словно окаменели, и Харка беспрепятственно пробежал сквозь толпу к отцовскому вигваму.

Войдя внутрь, он замер на месте у входа.

Огонь в очаге горел, но над ним не висели ни котел, ни вертел. Женщин в вигваме не было.

Рядом с очагом стоял Маттотаупа, в той же одежде, в которой Харка видел его ночью. Лицо его было бледным, смуглая кожа казалась серой. В широко раскрытых глазах застыли недоумение и безграничное возмущение. На земле у его ног валялись разрезанные лыковые веревки. На покрасневших и опухших запястьях вождя отчетливо видны были ссадины.

Грудь Маттотаупы тяжело вздымалась. Напротив него стояли Татанка-Йотанка и несколько воинов. Великий шаман медленно повернул голову и посмотрел на Харку. Маттотаупа пока не заметил сына. Он был весь поглощен тем, что происходило в вигваме. Но когда Татанка-Йотанка устремил долгий взгляд в сторону входа, он тоже оглянулся и увидел Харку. Никто из присутствующих ни на секунду не сомневался, что стрелял в Священном Вигваме сын вождя.

Татанка-Йотанка медленно направился к Харке. Тот за несколько секунд, которые понадобились великому шаману, чтобы пройти пять шагов, попытался оценить обстановку и сообразить, что может произойти в следующую минуту и что он может сделать, придет ли отец ему на помощь, или, наоборот, он должен помочь отцу. Маттотаупа смотрел на сына молча, но так проникновенно, что у Харки сжалось сердце. Никогда он не сделает и не скажет ничего, что навредило бы отцу! Ничто не заставит его покрыть себя позором, предав отца!

Татанка-Йотанка остановился перед Харкой.

— Харка Твердый Камень Охотник на Медведей! — произнес он. — Я послал за тобой. Зачем же ты стрелял?

У Харки немного отлегло от сердца.

— Татанка-Йотанка! Никто не передал мне твои слова. Я не знал, что ты велел мне прийти. Хавандшита только приказал мне отдать мацавакен Шонке.

Что-то в лице великого шамана дрогнуло. Из слов Харки он должен был понять, что тот явился не по его приказу, а нарушив его запрет покидать Священный Вигвам без разрешения. Но он должен был также понять, что Хавандшита и Шонка не исполнили того, что велел им сделать Татанка-Йотанка.

— Так или иначе, но ты пришел. Мацавакен можешь оставить себе. Твой отец сам скажет тебе, что ты не должен обращать его против своих братьев. Участь твоего отца решит Большой Совет. А пока ты вернешься в Священный Вигвам. Когда старейшины и воины примут решение, ты все узнаешь.

Харка посмотрел на отца.

— Иди и делай, что тебе сказано, — медленно, как бы с трудом произнес Маттотаупа. — Я невиновен, понимаешь? Воины и старейшины поверят мне.

— Да, отец.

Харка с тяжелым сердцем и комом в горле вернулся в Священный Вигвам, сел на то самое место у очага, где провел столько времени в мучительном ожидании, и снова положил винтовку на колени. Потом на глазах у Хавандшиты зарядил оба ствола. Шонки в вигваме не было.

Харка ждал. У него было только одно желание — помочь отцу. Он решил сделать для него все, что было в его силах.

Снаружи не доносилось ни одного звука, который указывал бы на какие-то особые события. Потом Харка услышал голос глашатая, объявлявшего о Большом Совете.

Через час Хавандшита, не произнесший за все это время ни слова, покинул вигвам.

Харка опять остался один. В этот день он еще ничего не ел и не пил, но не чувствовал ни голода, ни жажды. Жадно ловил он звуки шагов, направлявшихся к вигваму вождя, прислушивался к голосам участников Большого Совета, но не мог разобрать слов старейшин, воинов и шаманов. Он слушал и слушал, час за часом. Казалось, совет никогда не кончится.

Пятно света, которое Харка выбрал, чтобы определять время, давно изменило форму и потускнело. Близился вечер. В вигваме стало еще темнее.

Наконец голоса в соседнем вигваме стихли. Харка слышал, как участники совета покидают вигвам вождя. Они не останавливались у входа, не заводили разговоров, а сразу расходились по своим жилищам.

Над стойбищем повисла тишина. Не шумели дети. Откуда-то издалека доносился вой. Возможно, это была одна из собак, убежавших в прерию в дни голода и теперь тоскующих по своей стае.

Первые часы ожидания были для Харки не самыми тяжелыми. Он думал только об отце. Не о том, которого теперь судили его братья, а о том, который всегда был ему опорой и защитой, учителем и образцом для подражания, с тех пор как он научился ходить и думать. Потом он представлял себе, как стоит перед советом и защищает отца. Сколько доказательств его невиновности он мог бы привести! И совет, конечно же, поверил бы ему. Но чем дольше он длился и чем ближе подходила минута приговора, тем бледнее становились картины, которые рисовало ему воображение.

Самым тяжелым испытанием оказались последние минуты, когда решение уже было принято, но еще неизвестно ему, Харке. Он даже не знал наверняка, в чем именно обвиняли отца. Он знал лишь то, что сказал отец: «Я невиновен!» И этого ему было достаточно. Но достаточно ли этого было для воинов и старейшин? Что, если?..

Это «если» сдавило горло Харки, словно веревка. Он с трудом дышал. Он уже не мог думать. Все его мысли умерли. Ему не оставалось больше ничего, кроме как ждать. Он весь обратился в ожидание. Казалось, он лишился даже слуха. Впрочем, он и не желал больше ничего слышать.

И вот в вигвам снова вошел Татанка-Йотанка. Харка глубоко вздохнул, увидев, что это не Хавандшита.

Татанка-Йотанка сел напротив него, словно он был не мальчиком, а взрослым мужчиной и воином, с которым пожелал говорить вождь.

Харка спокойно смотрел на него, сам удивляясь своей внешней невозмутимости.

— Харка Твердый Камень Охотник на Медведей, ты должен знать все, — сказал великий шаман. — Ты уже знаешь больше, чем тебе следовало знать, потому что ты ночью подсматривал и подслушивал у вигвама вождя.

Харка не опустил глаза. Он был готов отвечать за все, что совершил.

— Ты знаешь, что мини-вакен белого человека превратил пять воинов из племени Сыновей Большой Медведицы в глупцов, сделал их посмешищем для братьев. Потом белый человек обманул твоего отца и налил ему слабой Огненной Воды из другого бурдюка, сказав, что это тот самый напиток, который свалил с ног воинов, и твой отец поверил белому человеку и продолжил пить, ничего не подозревая. А когда тот дал ему крепкой Огненной Воды, он и сам превратился в глупца. И это было уже совсем не смешно. Ты меня понимаешь?

Харка долго молчал, прежде чем ответить.

— Я понимаю тебя, — произнес он наконец, как во сне.

— Ваш шаман Хавандшита сегодня утром выдвинул против твоего отца страшное обвинение. Он сказал, что твой отец выдал белому человеку тайну золота, скрытого в земле дакота. Золото для белых людей — как мед для медведя. Теперь они нарушат заключенные с нами договоры и начнут отнимать у нас нашу землю.

Татанка-Йотанка сделал паузу и подождал, не скажет ли что-нибудь Харка. Но тот молчал.

— Белый человек по имени Рыжий Джим сбежал от нас и унес с собой тайну.

Харка молчал.

— Твой отец не знает, что он совершил, когда потерял рассудок. Он не может поверить в то, что его язык, над которым он был невластен, предал нас. Мы связали его, потому что он оскорбил Хавандшиту и оказал нам сопротивление. Но он поклялся, что покорится решению Большого Совета, и я велел развязать его. Большой Совет объявил свое решение.

Харка по-прежнему не размыкал уст.

— Большой Совет признал обвинения Хавандшиты справедливыми, а твоего отца виновным.

Харка хотел что-то сказать, но первое же слово замерло на его устах, как будто у него внезапно пропал голос.

— Ты хотел что-то спросить, Харка?

— А ты?.. — с трудом промолвил тот.

— И я тоже. Я тоже считаю, что Хавандшита сказал правду. У меня нет причин сомневаться в этом. Я нашел оба бурдюка, о которых он говорил.

Харка больше не смотрел в глаза Татанки-Йотанки, он смотрел на его руки. В его памяти вновь ожили картины, нарисованные его фантазией, вновь зазвучали слова, которые он хотел сказать перед Большим Советом в защиту отца. Но он не мог сейчас произносить перед великим шаманом долгих речей. Ему надо было в немногих словах доказать невиновность отца. С чего начать? С того загадочного следа в лесу у пещеры? Чтобы убедить Татанку-Йотанку в том, что белые люди давно уже знали, где искать разгадку тайны гор? Но тогда Татанка-Йотанка спросит, почему вождь Маттотаупа не пожелал найти тех, кто оставил эти следы? Нет, с этого начинать было нельзя. Он должен сказать, что Хавандшита — лжец.

— Хавандшита лжет, — произнес он твердо. — Он сам побывал у пауни и у белых людей, строящих дорогу для Огненного Коня, и рассказал им, что я нашел в речке, огибающей Черные холмы, золотой камень и что Сыновья Большой Медведицы знают тайну золота. За то, что он рассказал это белым людям, они дали ему его великое чудо — бизонов и мир для нас. До этого Сыновья Большой Медведицы и белые люди почти ничего не знали друг о друге. Теперь же все языки говорят о том, что Хавандшита рассказал о нас, и белые люди приходят к нам один за другим, сначала Желтая Борода, потом Рыжий Джим. Это вина Хавандшиты. А мой отец Маттотаупа хорошо знал, что мы должны хранить тайну золота и что нам грозит гибель, если о нем узнают белые люди. Мой отец бросил золотой камень в реку, а Хавандшита забрал его себе. Мой отец взял с меня клятву, что я буду молчать, а Хавандшита с Шонкой и золотым камнем отправился к пауни.

— Харка Твердый Камень!

— Я все сказал. Хау!

— Как ты докажешь правдивость своих слов?

— Шонка был провожатым Хавандшиты. Но он никогда не скажет правду. Он тоже будет лгать. Черная Кожа отдал Хавандшите золотой камень, который он достал из реки. Но он ничего не скажет, потому что его отец, Чужая Раковина, получил свободу благодаря Хавандшите. Его язык тоже связан. А Хавандшита лжет!

— Хавандшита не лжет, Харка! Он — непримиримый враг белых людей, я знаю это. Держи свой язык в узде! Иначе нам придется связать тебя, как мы связали твоего отца.

Харка поднял голову и посмотрел в глаза Татанки-Йотанки, но, увидев, что они для него по-прежнему закрыты, ответил ледяным тоном:

— Я буду держать свой язык в узде.

На лице Татанки-Йотанки было написано недоверие, смешанное с горечью. Он долго молча смотрел на Харку, словно пытаясь прочесть его мысли.

— Твой отец поклялся нам, что покорится решению Совета Старейшин и воинов, — сказал он наконец. — Совет решил изгнать Маттотаупу из племени Сыновей Большой Медведицы, из племени оглала и семи племен дакота. Сегодня ночью он без оружия навсегда покинет наши вигвамы. Ты же, Харка Охотник на Медведей, останешься с нами и в свое время станешь великим воином и вождем.

— Я стану великим воином и вождем, — бесцветным голосом повторил Харка с непроницаемым лицом.

— Поэтому я позволил тебе оставить мацавакен.

— Этот мацавакен будет оружием великого воина и вождя, перед которым будут трепетать враги.

— Хау. Пусть будет так, как ты сказал. А теперь идем.

Харка встал и, как был — полуголый, непричесанный, с пересохшим горлом, — пошел за Татанкой-Йотанкой.

Великий шаман дакота привел Харку в его родной, отцовский вигвам. Длинные еловые жерди, связанные наверху ремнями, висящие на них охотничьи трофеи — бизоньи рога, медвежьи когти, оружие побежденных врагов, луки, палицы, — шкуры на полу, очаг — все было как прежде и в то же время казалось чужим. В глубине жилища сидела Унчида, неподвижно, словно окаменев. Рядом с ней застыли Уинона, бледная, с сухими глазами, Харпстенна, губы которого кривились от подавляемого плача, и Шешока, сгорбившаяся, с опущенными плечами. Она, наверное, думала о том, кто теперь будет кормить их. Несчастья приходили одно за другим, а воинов в роду становилось все меньше.

Шонка, сидевший ближе остальных к очагу, злорадно ухмыльнулся при виде Харки. Татанка-Йотанка жестом велел ему убраться к женщинам и детям.

— Я хочу вымыться и причесаться, — спокойно, как ни в чем не бывало сказал Харка. — Я пойду к реке.

— Ты вернешься? — спросил Татанка-Йотанка.

— Я вернусь. Я говорю правду.

— Иди. Я верю твоему слову.

Харка взял у Унчиды горшочек с медвежьим жиром и вышел из вигвама. Винтовку он по-прежнему не выпускал из рук.

Светила луна, тени были отчетливыми. Харка шел медленней, чем обычно, когда по утрам направлялся к реке. Он слышал и подмечал все, что только можно было слышать и видеть в этот поздний вечер, — легкое дыхание ветра, темные очертания рощи и вигвамов, потрескивание огня в очагах, полосы света, падавшие на траву, когда кто-нибудь, выходя из вигвама, откидывал полог, тихие голоса, постукивание копыт, ленивый собачий лай, тихий плеск речной воды.

Придя на берег, Харка прыгнул в воду, нырнул, снова вышел на берег, растерся песком, а выкупавшись, причесался и смазал кожу жиром. Со стороны стойбища к ручью приближался всадник, и Харка спрятался, бросившись в траву. Сердце его болезненно сжалось.

Всадник выехал из рощи. Это был Маттотаупа на своем лучшем коне. Он шагом переехал ручей и направился на запад, где еще светилась узенькая зеленоватая полоска над пурпурной цепью Скалистых гор.

Маттотаупа был без перьев на голове. Его обнаженный торс поблескивал в лунном свете. Лицо его осунулось, черты заострились. Всего за один день это лицо стало почти неузнаваемым. Харка успел разглядеть лишь резко очерченный профиль.

Маттотаупа не заметил сына. Он смотрел вдаль, на горы.

Когда он скрылся из вида, Харка встал и так же спокойно пошел к табуну, у которого нес ночную стражу Старая Антилопа. Харка отвел своего Чалого в другое место и ослабил ему путы на передних ногах. Потом вернулся в свой вигвам. Теперь это был не вигвам вождя, а просто жилище семьи презренного изгнанника.

Все уже легли спать. Его подголовник, как обычно, стоял у входа. Он взял его и поставил между Унчидой и Уиноной, переложив праздничное платье сестры ближе к ее ложу.

— Место Харки теперь среди женщин, — шепотом произнес Шонка.

Харка сделал вид, что не слышал его слов.

У входа расположился Татанка-Йотанка, который решил провести эту ночь не у Хавандшиты, а с семьей Маттотаупы. Возможно, ради Харки. Оружие Маттотаупы, в том числе винтовка, подарок Рыжего Джима, было сложено справа от него.

Харка прикрыл глаза и снова, как днем, весь обратился в ожидание. Правда, теперь это было совсем другое ожидание — не то, которым он мучился до решения Большого Совета, пытаясь представить себе, как поступят другие. Теперь он ждал момента, когда можно будет действовать самому.

Час за часом слушал он тишину в вигваме, ловил каждое движение, каждый шорох. Первыми уснули Шонка и Харпстенна, потом Шешока и наконец, около полуночи, — Татанка-Йотанка. Унчида, потерявшая в этот день сына, не спала. Ее открытые глаза поблескивали во тьме.

Харка коснулся ладонью ее губ. Она повернула к нему голову, затем положила свою холодную руку на его ладонь, и этого было достаточно, чтобы они поняли друг друга.

Уинона лежала с закрытыми глазами и, казалось, спала, но неровное дыхание выдавало ее. Харка провел рукой по ее волосам, она открыла глаза, но не шевельнулась. Он взял праздничное платье сестры, бесшумно надел его, не вставая с ложа. На груди у него висел нож в ножнах, который он не снял, ложась спать. Потом он положил в маленькую поясную сумку патроны, взял винтовку и одеяло и бесшумно выполз из вигвама в том самом месте, откуда прошлой ночью наблюдал за отцом и его гостями. Бросив последний взгляд на родное жилище, Харка увидел, как Уинона натянула на лицо одеяло. Он догадывался, что она плачет. Дочь презираемого всеми изгнанника и сестра беглого брата была обречена на горькое одиночество.

Харка не спеша пошел через стойбище, мало чем отличаясь от девочки, которая очень рано встала. Главное, чтобы никто не обратил внимания на мацавакен, спрятанный под накинутым на плечо одеялом. Не замеченный часовыми у табуна, он добрался до рощицы и нашел Чалого именно там, где и предполагал его найти. Неподалеку от того места, куда он его привел вечером, была маленькая лужайка с сочной травой, туда-то и перебрался Чалый, воспользовавшись тем, что у него были ослаблены путы. Услышав шаги часового, Харка быстро перерезал путы мустанга. Но воин не торопился, и прежде, чем он смог что-либо предпринять, Харка вскочил на коня и помчался на запад.

Где-то сзади послышался негромкий окрик часового. Харка оглянулся, но роща уже скрылась за плоскими холмами. Перед ним был след отца, который он отчетливо видел своими зоркими глазами в предутренней мгле.

Харка поглаживал Чалого, шептал ему ласковые слова, и умное животное без принуждения летело вперед во весь опор. Во всем стойбище был лишь один конь, способный догнать Харку, — конь Татанки-Йотанки. Но может быть, великий шаман не станет гнаться за ним. Или слишком поздно бросится в погоню.

Упругий встречный ветер освежал его. Он долго скакал галопом, изредка переходя на шаг, чтобы дать коню передохнуть.

Было уже далеко за полдень, когда Харка вдруг потерял след отца. Он остановил коня и стал озираться. Ему пришло в голову, что отец мог намеренно запутать следы.

Он спрыгнул с коня, снял с себя стеснявшее движения женское платье и, бросив его на спину Чалому, принялся за поиски.

Маттотаупа, судя по всему, тоже спешился здесь. На траве было множество следов копыт, как будто мустанг какое-то время свободно пасся на этом клочке земли, но куда он в конце концов направился, Харка понять не мог. Во всяком случае, мустанг словно под землю провалился, хотя отпечатки копыт были еще свежими. Следов мокасин Харка тоже не находил. Удастся ли ему вообще снова напасть на след отца? Маттотаупа был искусным воином и охотником. Как он, мальчик, мог отыскать его, если он не хотел, чтобы его нашли?

Харка прислонился к вспотевшему коню.

Вдруг Чалый поднял голову и раздул ноздри, принюхиваясь.

В груди Харки шевельнулась робкая надежда, в которой он еще боялся себе признаться.

Мустанг все больше волновался, и это волнение было радостным. Харка прислушался. Ни один звук не нарушал тишину, но беспокойство коня говорило, что эта тишина обманчива.

— Отец!.. — полушепотом, как бы про себя, произнес Харка. — Отец!

И тут свершилось чудо: прямо перед ним выросла высокая фигура отца.

— Отец!..

Маттотаупа был не в силах произнести ни слова. Он на мгновение крепко прижал к себе сына. Потом взял его за руку и повел вместе с Чалым к своему мустангу, лежавшему в укромной низинке. Чалый поприветствовал его тихим ржанием.

Маттотаупа и Харка еще не могли говорить. Они легли на траву рядом со своими четвероногими друзьями. Солнце косыми лучами освещало прерию, травы клонились к земле под вечерним ветром.

Харка прижался лицом к плечу отца.

Они молчали. Говорить было не о чем. Они были вместе. Они делили тяжкий жребий изгнания. Они были отверженными. Никогда больше не вернутся они в родное стойбище, никогда не услышат радостные крики детей, вечерние звуки флейты, никогда не будут танцевать Танец Бизонов, сидеть вместе с братьями у огня и жарить мясо, никогда не наденут рубаху, расшитую матерью или сестрой…

Никогда.

Потому что Хавандшита оказался лжецом и все ему поверили — все, даже Татанка-Йотанка, даже Четан и Черная Кожа.

Харка протянул отцу свой нож. Он хотел отдать ему и винтовку, но Маттотаупа отказался принять ее.

Вместе они были сильны. Достаточно сильны, чтобы жить в дикой прерии, которая была их родиной. А больше они пока ни о чем не думали. Все, что было уготовано им судьбой, — отчаяние, ненависть, жажда мести — было скрыто от них в этот час.

Потом они вскочили на коней и отправились дальше на запад. Только теперь Маттотаупа нарушил молчание.

— Я дал клятву ехать до самых гор, не оглядываясь. Потом мы свободны, — сказал он. — Но земли дакота навсегда закрыты для нас.

Мустанги снова пустились в галоп.