— Олли? Там тебя какой-то человек спрашивает.

Оторвавшись от работы, он поднял глаза на Присциллу, сначала постучавшуюся, а уже потом открывшую дверь в его мастерскую в задней части дома: она никогда не вторгалась в его пространство, если только не какое-нибудь важное дело, и он был благодарен ей за то, что она уважает его уединение, позволяющее ему сосредоточиться, хорошо поработать и поспособствовать прогрессу.

Оливер отложил в сторону пинцет и, чтобы ясно видеть ее, поднял прикрепленные к очкам увеличительные линзы. Линзы, отшлифованные в соответствии с его строгими требованиями оптиком доктором Сетером ван Кампеном здесь, в Филадельфии, могли сделать из комара слона, а из крошечной шестеренки — гигантское зубчатое колесо. Нет, он, конечно, не работал ни с комарами, ни со слонами, зато зубчатые колеса любых размеров всегда можно было увидеть на его рабочем столе, и сейчас он тоже был усеян ими. Но то, что кому-нибудь другому показалось бы беспорядком, для Оливера было приятной пестротой сложных и интересных задач или частей головоломки, ожидающих, когда для каждой из них будет найдено свое место.

Любовь была в его жизни не пустым звуком. Во-первых, он любил жену. Он радовался тому, что она на пятом месяце беременности, любил ее пухлость, вьющиеся каштановые волосы, блеск ее глаз, любил, как она называет его «Олли» — при свете дня чопорно и благочинно, а ночью, по правде говоря, немного порочно и даже неприлично, таким образом словно приближая благословенное событие, — любил, что она не нарушает его уединения и он может работать здесь, в залитой солнцем комнате с высокими окнами. Еще он любил блеск солнечных лучей на пинцетах и штангенциркулях, ножницах по металлу, щипцах, изящных миниатюрных плоскогубцах, кусачках для проволоки, напильниках, молоточках и других инструментах. Он любил тяжесть латуни и то, какова она на ощупь, любил текстуру дерева, резкие запахи ворвани и медвежьего жира, прекрасную, божественную геометрию зубьев на шестеренках, уверенную надежность винтов и веселую упругость пружин. Наверное, Присцилла сочла бы это слишком уж большим чудачеством (и это было еще одной из причин, почему он ценил свое уединение), а то он признался бы, что у него есть имена для всех инструментов: молотков, плоскогубцев и тому подобного; и порой, соединяя две детали, он тихо говорил: «Отлично, Альфред! Давай, влезай в Софи, поверни-ка ее как следует!» Или еще как-нибудь их подбадривал. Что, если призадуматься, тоже звучало неприлично, но кто сказал, что изобретатель должен быть приличным?

И вообще скучным?

Еще он любил порох. Его густой, почти земляной запах. Связанные с ним перспективы, его мощь. И опасность, которую он несет в себе. Да, это тоже часть любви.

— Кто это? — осведомился Оливер.

— Он только спросил, здесь ли живет Оливер Квизенхант. Говорит, ему жизненно необходимо поговорить с тобой.

— Жизненно необходимо? Так и сказал?

— Да. У него… мм… вид какой-то страшноватый. Если хочешь, я пойду и спрошу, как его имя.

Оливер нахмурился. Ему было двадцать восемь лет, он долго жил холостяком — закоренелым холостяком, как он уверял своих друзей за элем в харчевне «Семь звезд», — пока два года назад не встретил хорошенькую пухленькую кудрявую девушку с блестящими глазами, чьему богатому отцу понадобилось починить голландские часы в их гостиной. Эти часы он ремонтировал дольше, чем какие-либо другие. Странно это было — чинить часы и при этом желать, чтобы время остановилось.

— Да нет, не нужно. — Он отодвинул стул и встал. — Раз что-то жизненно необходимое, думаю, нам следует выяснить, в чем дело, правда?

Она схватила его за руку.

— Олли, — сказала она и умоляюще посмотрела на него. Посмотрела снизу вверх, потому что он был худ как жердь, ростом шесть футов три дюйма и возвышался над ней, маленькой и пухленькой. — Он… он может быть опасен.

— Да? Что ж, — сказал он с улыбкой, — опасность — мое ремесло. Во всяком случае, часть его. Пойдем узнаем, что ему нужно.

В комнатах для всего было место и все было на своих местах. Присцилла сумела внушить ему, что художнику не обязательно жить в хаосе. Не обязательно, чтобы дом был всюду завален книгами и исписанными бумагами, шестеренками, мешками с порохом и круглыми свинцовыми пулями, а под ноги лезли глиняные банки различной смазки, пачкавшей все вокруг, когда они разбивались. Да тем более на подходе новенький Квизенхант. Поэтому у Оливера была своя мастерская, и в ней то, что жена называла хаосом, составляло его рай, а в ее распоряжении был весь дом, кроме, разумеется, подвала.

И еще ему очень нравилось, что она называет его художником. Услышав в первый раз от нее это слово в саду ее отца, он посмотрел ей в лицо и спросил себя: «Да что такое, в конце концов, „закоренелый холостяк“?»

Отправляясь за Оливером, Присцилла закрыла наружную дверь. Сейчас она стояла рядом с ним, вцепившись в рукав его рубашки кремового цвета. Он открыл дверь, и к нему повернулся человек, перед этим сосредоточенно наблюдавший за парадом фургонов, повозок и прохожих, что тек по Четвертой улице.

— Оливер Квизенхант, — сказал незнакомец.

Справившись с легкой оторопью, Оливер кивнул. Ему показалось, что он услышал в голосе незваного гостя некоторое облегчение. Да, Присцилла оказалась права: похоже, этот кожаный чулок, грубый и костлявый, действительно притопал сюда прямо из леса. С самого пограничья, где индейцы отрубают людям руки-ноги и варят в котлах на ужин. А этому человеку, судя по его виду, явно довелось увидеть не один такой кипящий котел. Может быть, и самому едва удалось спастись из такого котла. Сколько ему лет? Примерно двадцать шесть, двадцать семь? Трудно определить, когда правая скула и лоб у него в синих кровоподтеках. А оба глаза налиты кровью. Прямо под левым наложен белый медицинский пластырь. Темные впадины глаз, и вообще лицо такое мрачное и грозное, как будто он из двадцатисемилетнего возраста перепрыгнул сразу за пятьдесят. Несколько дней не брился, черные волосы спутаны, ладони обмотаны грязной кожей. Драные темно-бордовые бриджи и жилет того же цвета, перепачканные чулки, замызганная белая рубашка, куртка из оленьей кожи с бахромой, покрытая коркой грязи. А на ногах — самые что ни на есть индейские мокасины.

Разведчик, предположил Оливер. Из тех, кто идет вперед, чтобы проложить путь, кто идет на риск, какой готовы взять на себя только самые храбрые — или самые безрассудные. Кажется, таких называют всадниками провидения.

— Я Мэтью Корбетт, — сказал незнакомец. — Можно войти?

— Э-э, знаете, сэр, я сейчас очень занят. То есть было бы лучше, если бы вы пришли как-нибудь в другой…

— Мне нужно поговорить с вами об одном из ваших изобретений, — упрямо продолжал Мэтью. — О взрывающемся ларце.

— Взрывающемся… Ах да. Вот вы о чем. Вы имеете в виду сундучок без ключа? Ловушку для воров?

— Называйте это как хотите. Мне просто нужно узнать, как он попал в руки убийцы по имени Тирантус Морг.

— Морг? — Квизенхант порылся в памяти. — Простите, но что-то не припоминаю. Я человеку с таким именем ловушку для воров не продавал.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Я веду строгий учет всех, кто покупает мои… — Он чуть было не сказал «произведения». Но вместо этого произнес: — Работы.

Мэтью не совсем понимал, чего можно ожидать от этого человека. Квизенхант был тощ и долговяз, руки его казались слишком большими для таких тонких запястий, а ступни походили на баркасы. У него были большие карие глаза, а голову украшали белокурые волосы с вихром, торчавшим на макушке, точно какое-то экзотическое растение. Густые светлые брови дугами изгибались над оправой его очков, как будто он беспрерывно задавал кому-то вопрос. Мэтью, наведя справки, уже знал, что Квизенханту двадцать восемь лет, но он казался моложе. В нем — в его легкой сутулости, в интонациях, повышавшихся на последнем слове каждого предложения, — было что-то почти детское. Это впечатление усиливалось множеством веснушек, разбросанных по его румяному лицу. Мэтью он казался диковинным переростком-двенадцатилеткой, одетым в отцовские туфли с пряжками, белые чулки, темно-коричневые бриджи и кремовую рубашку с галстухом в желтую полоску. Ему вспомнилось выражение «ошибка природы».

Пришло время выкатить пушку.

— Я представитель закона из Нью-Йорка, — сказал Мэтью. — В данном случае можете считать меня уполномоченным королевского суда. Я ищу Морга. Возможно, у вас есть нужные мне сведения.

— Вот как, — негромко ответил Квизенхант и потер нижнюю губу. — Хм, почему же тогда вас не сопровождают официальные лица Филадельфии? Я лично знаком с главным констеблем Абрамом Фаррадеем.

— Да-да, — сказал Мэтью. — Он-то меня к вам и послал.

— Я думал, вы индейский разведчик, — сказал Квизенхант, и в его голосе прозвучало почти разочарование.

— Можно? — Мэтью сделал движение, чтобы войти.

Наступил неловкий момент: хозяин дома посмотрел на жену, гадая, согласна ли она впустить в их владения этого оборванца, будь он хоть служителем закона, хоть индейским разведчиком или предводителем уличных попрошаек. Но она милостиво кивнула Мэтью, отступила назад и спросила, не желает ли он испить водички с лимоном.

Квизенхант провел Мэтью по коридору в свою мастерскую, где тот увидел, как человек может любить дело, которым занимается.

Три дня назад в слабом свете раннего утра Мэтью, спотыкаясь, вышел из леса к деревне за водяной мельницей. Он не успел зайти далеко, когда между двух домов появился человек в коричневой шерстяной шапке, сером сюртуке и с факелом и заорал:

— Кто это там идет?

Мэтью решил, что лучше ответить, поскольку человек еще и целился в него из мушкетона.

— Индейцы шалят, — сказал ему сторож, когда они отправились к местному констеблю, которого звали Иосафат Ньюкирк.

Это оказался не Колдерз-Кроссинг, а Хоорнбек, — по словам сторожа, сей населенный пункт находится на Филадельфийском тракте примерно в четырех милях от города. По дороге сторож рассказал, что на индейцах боевая раскраска. В голове у Мэтью по-прежнему болезненно пульсировало, в глазах то затуманивалось, то прояснялось, но худо-бедно жить было можно.

— Ого! Да они никак и тебя отделали?

— Кто? — спросил Мэтью.

— Индейцы, приятель! Ими тут все кишит!

Хоорнбек, городишко с видом на живописное озеро, находился в состоянии повышенной боевой готовности. Там и сям вооруженные люди вели куда-то норовистых лошадей. Женщины стояли группками, держа на руках младенцев или успокаивая испуганных детей, что постарше. Когда Мэтью был препровожден в кабинет констебля в беленом здании ратуши, секретарь сообщил, что констебль Ньюкирк отправился на обход проверять других сторожей. У Мэтью не было лишнего времени, и он попросил, чтобы его отвели к местному врачу. Через несколько минут он был у дверей белого дома с темно-зелеными ставнями, у самого озера.

Доктор Мартин Лоу, крупный, похожий на медведя человек с коротко подстриженными каштановыми волосами и каштановой бородой с проседью, взглянул на него через очки карими глазами, втащил его внутрь и положил на стол. С обеих сторон от головы Мэтью горело по три свечи. Врач начал осматривать раны, а его жена поставила кипятить воду для чая и горячих полотенец.

— Повезло вам, — сказал доктор рокочущим басом, отдавшимся у Мэтью в груди. Он коснулся больного места под его левым глазом, покрытого коркой крови; Мэтью только сейчас понял, что ногти Морга все-таки сделали свое черное дело. — Угоди эти когти чуть выше, и вы могли бы остаться без глаза. А тут, судя по размеру кровоподтека, вас здорово ударили по голове. Это очень опасно. Сколько пальцев я поднял?

— Три, — сказал Мэтью, когда ему удалось сосредоточиться и половина из шести лекарских пальцев рассеялась, будто струйки дыма.

— Рот откройте-ка. Зубы не проглотили?

— Сэр, пожалуйста, послушайте, я здесь не из-за себя. Я ищу человека, который, вероятно, приходил к вам… — «Когда же это было?» — пытался понять он. — Вчера. — Описать Морга не составляло труда. — Со стрелой в правом плече.

— А, вы про земельного спекулянта лорда Шелби, сэра Эдмонда Зубимею. Его привел констебль Ньюкирк.

— Сэра Эдмунда Зубимею?

— Ох и досталось же ему. Индейцы напали на его отряд из засады. И всего-то в пяти милях отсюда, даже ближе. Всех перебили. Я зашил ему рану на голове, вынул из руки наконечник стрелы, в общем, сделал все, что мог. Дал ему бутылку бренди, чтобы унять боль.

— И где он сейчас?

— Я сказал, ему нужно остаться здесь, чтобы я ночью понаблюдал за ним, но он захотел снять комнату в таверне. «Под грушей», на тракте. Вот ведь с железной волей человек.

— Мне надо идти. — Мэтью начал было слезать со стола, но тут откуда ни возьмись появились два врача с каштановыми бородами, похожие на медведей, и не дали ему уйти.

— Ну-ну, не так скоро. Сэр Зубимею должен вернуться к десяти, осталось чуть больше двух часов. Я должен еще раз проверить у него швы. А пока позвольте мне поработать над вами и расскажите, что, черт возьми, случилось.

Не прошло и пяти минут, как Лоу пулей вылетел за дверь искать констебля Ньюкирка.

Вернулись они не скоро: в довершение всей суматохи этого дня Мэтью позже узнал, что Ньюкирк разговаривал с одним сторожем, чьи глаза, очевидно, оказались не такими уж сторожкими, поскольку меньше часа назад его лошадь отвязали от коновязи на Главной улице и украли. Затем Ньюкирк, сухощавый седовласый человек с грустным лицом собаки, чье единственное желание — спокойно поспать, внимательно выслушал рассказ Мэтью, отчего еще больше погрустнел. Он закурил трубку, выпустил дым и со вздохом, как будто все было ясно, сказал:

— Ну ладно. Сейчас соберу людей, и мы навестим сэра Зубимею. Или как там его, черт возьми, зовут.

Услышав об украденной лошади, Мэтью, конечно же, решил, что это Морг умыкнул ее и ускакал в Филадельфию, до которой оставалось несколько миль. Но констебль, вернувшийся из таверны «Под грушей», привез Мэтью другую историю.

— Похоже, ваш мистер Морг вчера вечером хорошо поужинал, — сказал Ньюкирк, попыхивая трубкой, в то время как Лоу накладывал пластырь на рану Мэтью. — Все слушали развесив уши, как он рассказывал про индейцев, и рвались его угостить. Ну он им и понарассказывал. И меня надул. На самом-то деле в последний раз у нас стычка с краснокожими шесть или семь лет назад была, даже больше. Помнишь, Мартин? Они еще амбар Келти спалили и стога сена у него подожгли.

— Помню.

— Побегали, поорали, несколько стрел в крышу пустили, да и удрали. — Ньюкирк присвистнул и сделал движение рукой, показывая, как быстро они удирали. — Обратно, в лес. В свое царство. Да, надул он меня.

— Он украл лошадь, — сказал Мэтью. — Это так?

— Лошадь? А, у Бена Уитта? Да нет, не думаю. Разве что он был в двух местах одновременно. Ваш мистер Морг… — («Да какой он мой?» — хотелось сказать Мэтью), — познакомился вчера вечером в таверне с одним торговцем. Тот сказал Дейзи — Дейзи Фиск, моей снохе, — что он едет в Филадельфию. У него весь его товар в фургоне был. Так вот, ваш мистер Морг уехал с этим торговцем еще до того, как у Бена украли лошадь.

Сообщив это неприятное известие, Ньюкирк продолжал стоять, пыхтя трубкой.

— Констебль. — Мэтью отмахнул от лица дым. — Вышлите, пожалуйста, несколько человек на лошадях, да чтоб побыстрее скакали. Может, им удастся поймать его, прежде чем…

— Сейчас он уже в большом городе, — ответил Ньюкирк. — Теперь это их забота. — Он почесал макушку и устремил взгляд в окно, на озеро, как будто готов был отдать все, что у него есть, за одну утреннюю рыбалку. — И последнее, — сказал он. — Вы говорите, что в лесу лежат тела?

— Этого молодого человека пока нельзя никуда отпускать, — сказал доктор. — Я удивляюсь, что он вообще еще способен ходить.

— Тогда тела подождут, — решил Ньюкирк. — Забавно, однако.

— Что тут забавного?

— Да этот ваш мистер Морг. Вы говорите, этакий убийца и все такое. С торговцем уехал. — Ньюкирк сухо усмехнулся. — А тот ножами торгует.

…На пороге мастерской Оливера Квизенханта Мэтью стоял спустя три дня после визита в Хоорнбек. Перед ним предстал беспорядок и кавардак: стопки книг и бумаг на полу, полки, заставленные металлическими предметами и инструментами странных форм, шкаф для хранения документов, из которого вываливались еще какие-то бумаги, стол, усеянный латунными и деревянными шестеренками и другими мелкими деталями, а в центре всей этой неразберихи — классная доска на колесиках. Доска от края до края и сверху донизу была изрисована чертежами каких-то петель и штырей разной формы, зубчатых колес, сверл и механизмов, которых он никогда раньше не видел. Некоторые из них вполне могли быть завезены с какой-нибудь далекой планеты — например, штуковина, похожая на половинку тележного колеса со спицами, имевшая по обе стороны два крыла, как у летучей мыши.

«Конечно, я знаю Оливера Квизенханта, — сказал сегодня утром главный констебль Фаррадей. — Сумасшедший часовщик. Нет, я к нему со всем уважением. На самом деле он очень талантливый изобретатель. Сконструировал ларец специально для нас. Да, мистер Корбетт, расскажите-ка мне еще раз, как это вы упустили Тирантуса Морга?»

Мэтью окинул взглядом еще одну полку — на ней стояли разнообразные циферблаты, сделанные как из металла, так и из дерева.

— Сколько всего вы их сделали?

— Часов? Двенадцать штук. Сейчас работаю над тринадцатыми. Я делаю три или четыре штуки в год — смотря насколько сложный механизм нужен заказчику.

— А это что?

Мэтью показал на колесо с крыльями летучей мыши.

— Это часть внутреннего устройства моих тринадцатых часов. Я не верю в плохие приметы — что число тринадцать приносит несчастье и все такое, — и с разрешения моего клиента делаю часы, которые будут… э-э-э… каждый час взмахивать крыльями, как летучая мышь. На схеме вы видите рычажки, по которым будут ударять молоточки, чтобы заставить крылья хлопать. Я подумываю о том, чтобы использовать здесь черную ткань, натянутую на деревянную раму. Циферблат будет черным, возможно, с красными эмалевыми цифрами. К счастью, мой клиент очень непредвзято относится к моим замыслам, и у него уже есть две мои работы.

Мэтью молча таращился на него.

— А почему бы вам не сделать так, чтобы они мяукали? Как черный кот?

— Ну, — сказал Квизенхант, изучая костяшки своих пальцев, — самый близкий к этому звук можно было бы извлечь из скрипки. Когда я усовершенствую свою механическую скрипку, тогда — может быть.

— Вашу механическую… — Мэтью решил оставить эту тему. — Меня интересуют не столько ваши часы, — сказал он, — сколько…

— Ловушка для воров, да, вы сказали. Значит, вы знаете и о другой области моих интересов?

Мэтью кивнул:

— Фаррадей мне рассказал.

— А-а. — (Вошла жена Квизенханта с чашкой бледно-желтой лимонной воды и подала ее Мэтью.) — Ну, тогда попейте, — сказал изобретатель, — и я покажу вам мою мастерскую в подвале.

— Там ужасно грязно, — предупредила женщина.

— Думаю, мистера Корбетта немного грязи не испугает.

Квизенхант замолчал, зажег свечу и жестом пригласил Мэтью следовать за ним.

Пока они спускались по лестнице, Квизенхант зажигал свечи в настенных подсвечниках. Как только открылась дверь, Мэтью почувствовал запах пороха. Квизенхант пошел дальше вдоль стен, и, когда загорелось еще несколько фитилей, Мэтью увидел, что они находятся в тире с каменным полом. На стене возле лестницы висело на крючках с полдюжины пистолетов. На другой стороне зала были расположены две обтянутые холстом круглые мишени, большая и поменьше, в них было достаточно отверстий, чтобы виднелась соломенная набивка. Мэтью подумал, что Эштон Маккаггерс, с его пистолетами и портновскими манекенами Элси и Розалиндой в качестве мишеней, чувствовал бы себя здесь совсем как дома.

— Огнестрельное оружие — моя давняя страсть, — сказал Квизенхант, когда была зажжена последняя свеча и отблески желтого света заиграли на пистолетах. — Вот эти я сконструировал сам. А этот на днях испытывал.

Он взял с круглого стола не пистолет, а короткий меч с богато украшенной рукоятью.

— Это же меч, — заметил Мэтью.

— Правда?

Квизенхант сделал пару взмахов клинком. Затем повернулся к мишеням. Мэтью услышал щелчок: это был взведен искусно замаскированный курок. Взметнулись искры и дым — выстрелил ствол пистолета, приделанный к лезвию меча. В середине большой мишени появилась дыра.

— Интересно, — сказал Мэтью. — Меч-пистолет.

— Да, так и было задумано. А спусковой крючок спрятан в рукояти. — Квизенхант показал его Мэтью. Из ствола все еще шел дым. — Я возлагаю на это оружие большие надежды, но, к сожалению, оно пока нуждается в хорошей доработке. Трудность в том, чтобы одинаково сбалансировать пистолет и меч.

Мэтью подумал, что начинающему фехтовальщику, вроде вот него, удобно было бы драться клинком, имеющим такой большой радиус действия. Среди оружия, висящего на стене, его внимание привлек один пистолет.

— Можно? — спросил он. Квизенхант кивнул, и Мэтью снял его с крючка. — А это что?

— Моя гордость и радость, — сказал изобретатель.

Это был пистолет с тремя стволами (один располагался поверх двух других), но с одним курком. Корпус у пистолета был деревянный — черный и гладкий, а стволы — синевато-стального цвета. Он был увесист, но весьма неплохо сбалансирован. Великолепное оружие, подумал Мэтью.

— Заряжаются все три ствола одновременно, — объяснял Квизенхант, поднеся свечу поближе, так что свет отразился от прекрасного пистолета-диковинки. — Когда стреляет первый ствол, вы снова взводите курок, и шестеренка ставит второй ствол в положение для стрельбы. Затем, когда выстрелит он, взводом курка в это положение переводится третий ствол.

— Как это у вас называется?

— Вертушка.

— А. — Мэтью был определенно впечатлен. — И все три ствола действительно стреляют?

— Ну… — Квизенхант опустил глаза в пол и поковырял камень туфлей. — Иногда да, иногда нет. Есть серьезные трудности с третьим стволом: по моим подсчетам, он срабатывает только в тридцати шести процентах случаев. — Он пожал плечами. — Но нет предела совершенству. Заметьте, у всех стволов одна общая полка, поэтому, к сожалению, порох на нее приходится подсыпать между выстрелами. Если вы откроете отделение в торце рукояти (там есть латунный рычажок), то найдете в нем три небольших бумажных патрона с необходимым количеством пороха для трех насыпок на полку. Мой замысел заключался в том, чтобы максимально ускорить процесс стрельбы — насколько это в человеческих силах.

— Ясно. — Мэтью поймал себя на том, что он говорит голосом потрясенного школьника. — Если вы не возражаете, я спрошу, сколько такое может стоить?

— Перед вами лучшая по своим характеристикам модель из имеющихся двух этой конструкции, но я бы не стал ее продавать. Тут еще есть над чем поработать.

Мэтью неохотно вернул вертушку на крючок. Он бы заплатил любую цену за то, чтобы у него в лесу было такое оружие против Морга! Взгляд его теперь остановился на другом пистолете — на этот раз с длинным стволом, поверх которого был прикреплен латунный цилиндр, похожий на подзорную трубу.

— Тирантус Морг, — неожиданно произнес изобретатель. — Да! Я вспомнил это имя. Разбойник, которого поймали… Кажется, два года назад?

— Чуть больше двух лет и четырех месяцев назад. Вы смастерили взрывающийся ларец для конкретной цели, так?

— Так. Главный констебль Фаррадей и городские власти попросили меня помочь им с поимкой грабителей, которые наводили ужас на всех, кто ехал по тракту. Власти знали о моем увлечении огнестрельным оружием, но, поскольку они квакеры, им хотелось, чтобы я сконструировал для них какое-нибудь приспособление, которое бы не убивало. Устройство, которое могло бы напугать разбойников, может быть, ослепить на достаточно долгое время, чтобы их можно было одолеть.

— Понятно. И вы всегда подписываете свои изделия?

— Да, все законченные изделия, — ответил Квизенхант. — Я горжусь своими работами.

Мэтью отпил лимонной воды и нашел ее скорее сладкой, чем кислой. Но заживающую ранку во рту все равно защипало.

…Когда Мэтью понял, что Моргу удалось улизнуть из Хоорнбека, он не знал, что делать дальше. Конечно, можно было поискать в Филадельфии, и он уже навел в конюшне справки, не видели ли там человека, подходящего под описание Морга, но, в общем, можно было сказать, что его уже и след простыл.

За исключением одного — взрывающегося ларца, в котором Морг прятал награбленные сокровища. Ларца, на нижней стороне которого было выжжено: «О. Квизенхант, Фила.», а затем цифра 6.

…Мэтью сказал:

— Я знаю, что в ларце есть ударное устройство, которое поджигает порох. И молоточек, который падает и издает звук выстрела. Но скажите, как открыть ларец, не приводя в действие ударник?

— Очень просто. Защелки соединены с пружинами. Есть два варианта спускового механизма. В первом — если защелки до их открытия повернуты в любое положение, кроме горизонтального, то отпускается боевая пружина и срабатывает ударник. Во втором варианте защелки должны стоять вертикально, иначе будет задействован ударник. Защелки сконструированы так, чтобы оказывать некоторое сопротивление: это что-то вроде раннего предупреждения, так сказать, потенциальному вору.

Мэтью осознал замысел: вспышка и клубы дыма должны были огорошить злодеев и поспособствовать их скорейшему аресту. Он вспомнил, что на ларце, который открывал Грейтхаус (не без труда — это он тоже помнил), защелки были повернуты вертикально, значит «безопасное положение» защелок было бы горизонтальным. Само собой, Морг знал, какая у него версия ларца.

— Сколько таких ларцов вы сделали?

— Шесть. В первом оказался непредвиденный дефект, и ларец пострадал от преждевременного возгорания. Второй упал с кареты и разбился. Третий и четвертый прослужили несколько месяцев, но так и не… мм… не были использованы по назначению: разбойников поймали раньше.

— А пятый и шестой?

— Помню… Я продал их за довольно хорошую цену. Для этого заказчика я еще и часы сделал.

— Значит, пятый и шестой ларцы никогда не использовались никем, кроме этого заказчика?

— Насколько я знаю, да. Она сказала, что ей нужна ловушка для воров, потому что она не доверяет полностью некоторым из своих работников. И решила купить оба.

— Она? — переспросил Мэтью. — Как ее имя?

— Миссис Джемини Лавджой, — сказал Квизенхант. — Хозяйка Рая.

— Рая, — повторил Мэтью.

— Миссис Лавджой — хозяйка фермы «Райский уголок», — пояснил Квизенхант. — Это к югу от города, в нескольких милях отсюда, между Ред-Оуком и Честером.

— Фермы.

«Наверное, я сейчас похож на идиота», — подумал Мэтью.

— Это называется фермой, — сказал изобретатель, — но миссис Лавджой — между прочим, очень добрая, очаровательная женщина — приютила там пожилых людей.

— Пожилых людей.

«Прекрати это!» — сказал Мэтью себе.

— Совершенно верно. Это место, куда… как бы это сказать… пожилых людей, которым нужен уход, отдают их родственники, которые больше не могут с ними жить.

— То есть они больны?

— Кто-то болен. С кем-то трудно справиться: они становятся неуправляемыми. Как некоторые дети. Их трудно кормить или… мм… ну и всякое такое. Она мне подробно об этом рассказывала.

— Это заведение квакеров?

— Я думаю, она получает какие-то деньги от города, если вы об этом. Но она автор концепции. Она полагает, что со временем эта идея будет приобретать все большую популярность.

— Интересная концепция, — тихо сказал Мэтью.

Он снова посмотрел на пистолеты. Лицо его было спокойно, но в душе всколыхнулось воспоминание о том, как в тот первый день в Уэстервикской лечебнице Грейтхаус зачитывал вымышленные имена Морга из распоряжения о передаче: граф Эдвард Баудевайн, лорд Джон Финч и граф Энтони Лавджой.

Лавджой.

И совпадение интересное.

— Послушайте, — сказал Квизенхант, почесывая затылок. — Вы хотите сказать, что одна из ловушек для воров, которую я продал миссис Лавджой, оказалась в руках этого преступника Морга?

— Да. Шестая.

— Это очень странно. Я продал их ей… мм… у меня в книге учета записано когда — она лежит наверху, но я уверен, что это было задолго до того, как разбойников поймали. А с тех пор я видел ее много раз, но ни разу не слышал от нее, что ее ограбили или украли ларец.

— Да, — согласился Мэтью. — Странно.

— Тогда как это можно объяснить?

Мэтью обдумывал этот вопрос. Рассматривал его с самых разных сторон. И наконец задал свой собственный:

— Вы не подскажете, где тут можно купить костюм?