— Дорогой мистер Шейн! — сказала женщина, поднявшаяся со стула, когда он вошел в комнату. — Очень приятно познакомиться с вами.

Она медленно, грациозно подошла и протянула руку. Мэтью взял ее и, как положено, поцеловал. «Интересно, не размышляет ли она сейчас над тем, каким способом убить меня?» — подумал он. Но улыбалась она вполне дружелюбно.

— Садитесь, пожалуйста. — Она указала на стул, стоявший с другой стороны черного лакированного стола. — Опал! — обратилась она к молодой девушке, впустившей его. — Возьми, пожалуйста, у мистера Шейна шляпу и плащ. И принеси ему… Что вы будете, сэр? Чай? Кофе? Стаканчик бренди?

— Чай будет в самый раз. Если можно, очень крепкий.

Он повернулся и посмотрел на служанку, а она, как ему показалось, бросила взгляд на его промежность. Мэтью снял только что купленный темно-серый плащ и темно-зеленую треуголку и отдал их девушке, которая, поворачиваясь, чтобы уйти, потерлась бедром о его бедро (и это ему уже точно не померещилось). Мэтью подумал, что у нее, должно быть, большой опыт в такого рода делах: она прикрыла свой маневр плащом, и все закончилось очень быстро, оставив лишь ощущение покалывания.

— Садитесь, садитесь! — сказала миссис Лавджой, показывая на стул.

Она продолжала по-прежнему дружелюбно улыбаться и, может быть, вовсе не собиралась его убивать. Может быть, она ничего не знает о чудовище по имени Тирантус Морг, может быть, существует вполне разумное объяснение тому, как шестая ловушка для воров, изготовленная по ее заказу Оливером Квизенхантом, оказалась у Морга.

Может быть, может быть, но Мэтью все равно намеревался сойти сегодня за молодого адвоката по имени Михей Шейн и сыграть свою роль как следует. Шейном его окрестила Фейт Линдсей, а Михеем звали очень доброго и трудолюбивого портного со Спрус-стрит. Портной взглянул на золотую монету, которую ему предложил Мэтью, и принялся переделывать темно-зеленый костюм, оставшийся в ателье после того, как молодой торговец, которому он предназначался, проиграл кругленькую сумму на собачье-крысиных боях в лесу к северу от города. Мастер немного подобрал тут, чуть-чуть выпустил там, и вот — этот пес готов сражаться.

…За два дня, прошедшие после визита Мэтью в дом изобретателя, бритье и горячая ванна сделали чудеса. От кровоподтеков остались одни лишь намеки, хоть они и норовили еще влезть в любой разговор, и, конечно, пластырь еще какое-то время должен был оставаться под левым глазом. Прошлым вечером в своей комнате в пансионе миссис Энгуайр на Пятой улице он снял кожаные повязки с ладоней и ступней и обнаружил, что раны и ссадины вполне сносно зажили. Он задумался: как там Грейтхаус? Хорошо бы здоровяк выкарабкался. Но сейчас нужно думать только о завтрашнем дне и о встрече с Джемини Лавджой.

И вот прохладным солнечным утром он взял в конюшне на Четвертой улице лошадь, поехал по приятной, тихой сельской дороге, проходящей между пологими лесистыми холмами, плодородными фермерскими полями, обширными пастбищами и аккуратными каменными стенами, и сразу за таверной «Шустрый плуг» повернул свою скакунью на ухоженную дорогу, идущую на северо-запад. Вскоре он увидел огромную кованую арку, выкрашенную в белый цвет, с голубой надписью «Райский уголок», и проехал под ней. Очевидно, он сейчас увидит, как кто-то представляет себе Небеса.

— Полагаю, скоро нас коснется первое дыхание зимы, — сказала миссис Лавджой, сев напротив него.

— Вне всякого сомнения, — ответил Мэтью.

— Люблю осень. От этого бодрящего воздуха после летнего уныния чувствуешь себя такой свежей, такой живой.

— Да, живее всех живых.

Он увидел, как ее внимательный взгляд скользит по его синякам и пластырю.

— Значит, у вас для меня письмо?

— Да, мадам.

Мэтью достал из внутреннего кармана сюртука конверт. На нем рукой Квизенханта было написано: «Любезнейшей Джемини Лавджой, касательно мистера Михея Шейна». Никогда не помешает иметь с собой хорошее рекомендательное письмо. Мэтью вручил его миссис Лавджой. Она взяла со стола медный нож и вскрыла конверт одним быстрым движением. Пока леди читала письмо, Мэтью пытался прочесть леди.

Ей было, наверное, лет сорок пять, она была очень хороша собой, и в ее красоте было что-то от львицы. Мэтью, конечно, никогда не видел львиц, но читал о них. Миссис Лавджой подходила под эти описания по всем статьям. Горделивая корона рыжевато-каштановых волос, убранных назад и уложенных эффектно ниспадающими на плечи локонами, пожалуй, скорее подошла бы льву, а не львице. Седина была пока не так заметна, хоть и начала появляться на висках. Женщина она была не маленькая, но и не слишком крупная. Она не пыталась скрыть, что широка в кости, и не носила для этого платьев с пышными складками и оборками. Одета она была просто, в очень красивое платье цвета индиго, с облачками изящных кружев кремового цвета у горла и на запястьях, а на ногах у нее были удобные черные туфли, украшенные черными бантиками.

Мэтью наблюдал, как она читает. Она жадно вбирала каждое слово, подпирая рукой подбородок. Он мог представить себе, как эта львица возлежит на своем каменном троне где-нибудь на склоне африканского холма и вглядывается в красноватую даль — не видно ли там пыльного следа какого-нибудь зверя послабее. Он уже заметил, что глаза у нее ясные, зеленые, широко посаженные, слегка миндалевидной формы, подбородок квадратный, твердый, а лоб высокий, как и подобает царственной кошке. Нос у нее был длинный и острый, а рот большой — вполне пригодный для того, чтобы обглодать парочку костей. Боже милостивый, подумал он, я рассуждаю совсем как Хадсон Грейтхаус. Мэтью еще не успел рассмотреть ее зубы и не был уверен, что хочет этого. Она медленно, никуда не спеша, моргнула. Колец на ней не было, но на обоих запястьях красовались золотые браслеты филигранной работы.

Потратив одну из монет, переданных ему Моргом после резни в доме Линдсеев, Мэтью позаботился о том, чтобы самому выдержать тщательный осмотр. Новый костюм, новый плащ, новая треуголка — все это было необходимо для обмана. Вернее, для расследования. На ногах у него были черные сапоги, которые его приятель-портной добыл для него у своего приятеля-сапожника по божеской цене. Мокасины свое отслужили — когда Мэтью снял их, они чуть только не разваливались.

— Мистер Шейн, — внезапно сказала миссис Лавджой, не отрываясь от письма, как будто просто повторяя это имя. — Как поживает мой друг Оливер?

— Хорошо. Вы знаете, что Присцилла родит через четыре месяца?

— Знаю. Я видела ее на рынке, где-то… в конце августа. — Она с мимолетной непроницаемой улыбкой отложила письмо в сторону. — А вот и наш напиток.

Опал, любительница потереться бедрами и бросить взгляд на чью-нибудь промежность, вернулась с серебряным подносом, на котором стояла чашка чая для Мэтью. Он взял у нее чашку и льняную салфетку. Опал смотрела на него в упор, ее розовые губы были чуть приоткрыты, и он подумал: «Кто же тут на самом деле львица?» На ней было платье из серого плотного муслина и бесформенный серый чепец, нисколько не усиливавший женского очарования, — возможно, так и было задумано. Волосы у Опал были черные как смоль, а глаза, пронизывавшие Мэтью насквозь, — ярко-голубые, чуть ли не искрившие от горячего желания разглядеть его. Она была, как принято говорить, совсем девочка — тоненькая, гибкая и крепкая, ростом, может быть, чуть за шестьдесят дюймов — даже на громоздких черных каблуках. В нижней губе и правой ноздре у нее были маленькие металлические кольца. Она наводила на него жуткий страх.

— Спасибо, Опал, — сказала миссис Лавджой, возвращая письмо в конверт. — Здесь ты мне больше не понадобишься. Ступай в прачечную и помоги там.

— Слушаюсь, мэм.

Опал быстро присела перед ними в реверансе и вышла с подносом из комнаты.

— Всегда полно работы, — пояснила миссис Лавджой. — Стирка, готовка, уборка, ремонт и тому подобное. Но теперь это моя жизнь, мистер Шейн. Мое призвание.

— И призвание, достойное восхищения, — так считает Оливер.

Он внутренне поморщился и сам себя предостерег: впредь не стоит проявлять такого идиотского рвения.

— Иногда достойное, а иногда просто трудное. — Она слегка наклонила голову, как бы рассматривая его под другим углом. — Хочу, чтобы вы понимали: «Райский уголок» — это очень дорого. Моим гостям — я всегда называю их своими гостями, потому что отношусь к ним с большим уважением, — нужны лучшая еда и максимум заботы и внимания. Но прежде чем я озвучу годовую плату по самому недорогому варианту, хотелось бы, чтобы вы рассказали о себе.

Мэтью ответил не сразу, отпил чаю — и ринулся в бой.

— В начале года я открываю адвокатскую контору. Мы с женой будем…

— В Филадельфии? — спросила она. — Контору открываете?

— Да. Мы с женой переезжаем сюда из Нью-Йорка. У нас сын, и на подходе еще один ребенок.

— Поздравляю.

— Спасибо. — Он заставил себя нахмуриться. — А вот с дедушкой у нас… Трудности. Он очень пожилой. Семьдесят два года. В декабре исполняется, — решил добавить он, просто ради фактуры. Он будто рисовал картину — как Берри. — Бабушка моя умерла несколько лет назад, отец скончался, когда пересекал океан, а мать… Мать встретила в Нью-Йорке другого джентльмена, они поженились и вернулись в Англию.

— Ох уж этот мир, — сказала миссис Лавджой без всякого выражения.

— Да, суровое место. Но… Дело в том, что мой дедушка…

— Как его фамилия?

— Уокер, — ответил Мэтью. — Все его называют Странник[13].

— Энергичная фамилия энергичного человека?

— Именно. — По губам Мэтью скользнула мимолетная улыбка. Он решил, что теперь самое время прикоснуться к пластырю под глазом. — К сожалению… В последнее время он даже слишком энергичен.

— Мне как раз хотелось спросить. Прошу прощения, если вы заметили, что я вас разглядываю.

На этот раз она на мгновение показала зубы — и сразу спрятала. Ясные зеленые глаза не улыбались. Совсем.

Ему ничего не удавалось узнать от нее. Не удавалось ничего почувствовать. Но чего он ожидал? Он обвел взглядом комнату, словно пытаясь подобрать слова, чтобы продолжить свои откровения о том, как суров этот мир, особенно к молодому адвокату, которому необходимо избавиться от неприятной кисты, мешающей ему жить и делать карьеру. Дом, снаружи выкрашенный в белый цвет со светло-голубой отделкой в точности такого же оттенка, как надпись «Райский уголок», был просто симпатичным двухэтажным особнячком, которым могла бы владеть любая состоятельная леди. Комнаты меблированы со вкусом, все выдержано в спокойных тонах, на оконных стеклах ни пятнышка, на ковриках — ни малейших следов грязной обуви. Не лежит ли сейчас наверху, в спальне, Тирантус Морг, залечивающий здесь свои раны? Мэтью пришел к выводу, что Лавджой Лавджоя видит издалека, они и прилечь вместе вполне могут.

— Недавно он меня ударил, — продолжал Мэтью. — Как видите, даже несколько раз. Я знаю, его злит нынешнее положение, но — как есть, так есть. Он замыкается в себе, вечно дуется, делать ничего не может, и, должен сказать, мне не нравится, что жена и сын остаются с ним, а она еще и на сносях.

— А кто с ним сейчас? Только жена и сын?

— Нет, он под стражей у… Простите, под присмотром у друзей в Нью-Йорке.

Миссис Лавджой смотрела прямо ему в глаза, а по ее глазам снова ничего нельзя было понять.

— Случай, похоже, непростой.

То ли ее холодная, лощеная манера держаться заставила его двигаться быстрее, чем он планировал, то ли ему просто хотелось встряхнуть ее, и он сказал:

— Честно говоря, я боюсь, что как-нибудь ночью он возьмет нож и из наших постелей мы отправимся в морг.

Никакой реакции не последовало. Лакированная поверхность, лежавшая между ними, выражала больше, чем львиное лицо этой женщины.

— Ну это я фантазирую, — добавил Мэтью, немного смутившись.

Она подняла руку:

— О, я понимаю. Очень хорошо вас понимаю. Я такое наблюдаю постоянно. Пожилой человек, не привыкший от кого-то зависеть, вдруг обнаруживает, что его возможности ограничены из-за болезни, слабеющих сил или изменившихся обстоятельств, и тогда очень часто он испытывает гнев. На вас и вашей жене семья, у вас работа, и, конечно, вам трудно. Вы говорите, в декабре Страннику исполнится семьдесят два? — Она подождала, пока Мэтью кивнет. — Он сильный человек? В хорошей физической форме?

— Я бы сказал, что по большей части да.

Он все еще ждал, что она как-то отреагирует — хоть как-нибудь. Правда, он уже не был уверен, что понял бы, какие там у нее чувства.

Миссис Лавджой принялась поигрывать ножом для вскрытия писем.

— Мистер Шейн, за пять лет работы на этом поприще — следуя этому призванию — я обнаружила, что гости, склонные к физической агрессии, к сожалению, как правило… — Она поискала подходящее слово. — Рассыпаются, оказавшись в ситуации, где их контролируют. Со временем все они рассыпаются, да, но такие, как ваш дедушка, обычно разваливаются первыми. Понимаете, о чем я?

— Я вас прекрасно понимаю.

«К чему это она клонит?» — подумал он. Возможно, миссис Лавджой что-то увидела по его глазам и подумала, что ему становится скучно, так как она подалась к нему и сказала:

— Когда такие люди, как ваш дедушка, попадают сюда, редко кому из них удается прожить дольше двух лет — и это в лучшем случае. Но мы, конечно же, сделаем все возможное, чтобы ему жилось удобно и счастливо. Чтобы он хорошо питался, не терял сил и нашел себе какое-нибудь занятие. Наши гости работают в меру сил в саду, теплице и амбаре, пользуются библиотекой. Есть женщины, которые приезжают к нам из города, читают им вслух, рассказывают что-нибудь. Уверена: когда вы устроитесь, вашей жене захочется поподробнее узнать, кто такие «Синие птицы». Они занимаются самой разнообразной благотворительной деятельностью. — Она протянула руку и очень профессионально похлопала его по руке. — Мы тут обо всем позаботимся. Как только вы подпишете договор, все будет улажено. Ваша жизнь будет снова принадлежать вам, и вы сможете посвятить ее семье и своему будущему. И не беспокойтесь о будущем вашего дедушки — мы надеемся (как, я уверена, и вы), что он счастливо проживет еще много лет, но… но… когда придет день Божьего благословения, ваш дедушка, с вашего разрешения, найдет упокоение на частном кладбище «Райского уголка». Вы можете не думать и не тревожиться о нем, мистер Шейн, и знайте, что до конца его дней с ним будут обращаться как с самым дорогим гостем нашего «Райского уголка». Это я вам торжественно обещаю.

— Угу, — кивнул Мэтью. — Это обнадеживает.

— Пойдемте! — Она встала, шурша тканью. — Прежде чем мы перейдем к обсуждению денежного вопроса, позвольте мне показать вам, что именно вы купите на свою монету.

Мэтью взял плащ и шляпу. Через несколько минут миссис Лавджой вела его по усыпанной гравием дорожке, шедшей мимо ее дома на территорию усадьбы. Место было названо удачно: здесь, несомненно, было красиво. Тут росли рощицами вязы и дубы, щеголявшие на солнце яркой листвой, на лугу паслись овцы, а по зеленому пруду сновали взад и вперед утки.

На ходу миссис Лавджой продолжала рассказывать. В настоящее время у нее двенадцать гостей мужского и шестнадцать женского пола. Мужчины и женщины проживают в разных зданиях, потому что, как она выразилась, снег на крыше не обязательно означает, что камин остыл. Возраст — от почти семидесяти до восьмидесяти с лишним лет, старшему — восемьдесят четыре. Тут есть гости из Бостона, Нью-Йорка, конечно же, Филадельфии, Чарльз-Тауна и многих городишек, расположенных между ними. Благодаря доброй молве и развивается ее дело. Жизнь ускоряется, люди загружены все больше, и многие мучаются, не знают, что им делать со своими престарелыми родителями. Иногда гости противятся тому, чтобы здесь оставаться, но постепенно смиряются со своим положением и понимают, что это делается ради блага их близких. Эх, попадаются и буйные гости, бывает, что ругаются и дерутся, но обычно они успокаиваются или же просто долго не выдерживают.

До врача тут можно доехать за полчаса, заверила она его. Кроме того, доктор навещает их несколько раз в неделю, проверяет, нет ли у гостей каких-либо недугов и каково общее состояние их здоровья. По воскресеньям после обеда приезжает священник, и в церкви «Райского уголка» под его руководством совершается богослужение. Семь работниц готовят еду, стирают, все отмывают, отчищают и занимаются тому подобными делами. Все девушки очень порядочные.

— Вот наша прачечная, — сообщила ему миссис Лавджой за поворотом дорожки.

Они стояли перед чистеньким белым кирпичным зданием с двумя трубами, из которых валил дым, и поленницей дров вдоль него, готовых к тому, чтобы их сожгли под котлами для стирки. Дверь была распахнута настежь. Рядом с ней, болтая и смеясь, стояли три молодые женщины в серых платьях и чепцах. Мэтью сразу заметил, что они еще и нюхают табак из табакерки. Увидев миссис Лавджой, они замерли, смех затих. Две девушки отвернулись и бросились внутрь, чтобы дальше мешать шестами белье в котлах, — там, наверное, стояла невыносимая жара. Третья, видимо, слишком поздно поняла, что подруги ее бросили — оставили с табакеркой в руке.

Девушка не успела скрыться в прачечной, и миссис Лавджой резко сказала:

— Опал! Отдай это мне. — И едва слышно пробормотала, обращаясь к Мэтью: — Я говорила им, что такие отвратительные привычки у нас недопустимы. Простите, но мне придется прибегнуть к плети.

Приближаясь к ним, Опал держала табакерку за спиной, как будто это могло ей как-то помочь. В глазах ее была тревога и одновременно… Что? — пытался понять Мэтью. Едва сдерживаемое веселье? Рот ее был плотно сжат. Она что, готовится рассмеяться мэм в лицо?

Узнать это ему не было суждено. В тот же момент послышался хруст копыт по гравию. Со стороны дома миссис Лавджой по дорожке бежали рысью две лошади, тащившие повозку. При их приближении Мэтью и хозяйка заведения посторонились. Вожжи держал крепко сбитый молодой человек с могучими плечами — возможно, ровесник Мэтью или чуть старше его. На нем была серая монмутская шапка, рубашка красновато-коричневого цвета, коричневые бриджи и чулки, а на его плечи был накинут коричневый плащ. Насколько сумел разглядеть Мэтью, голова его как будто была обрита наголо. Лицо у него было широкое, бледное, с мясистыми губами, а кустистые черные брови сходились посередине.

— Чем могу помочь? — спросила миссис Лавджой.

— Поговорить надо, — сказал молодой детина.

Что-то было не так с его ртом или языком: даже эта простая фраза прозвучала искаженно.

— Я занята, — решительно сказала она.

Он сжал пальцы в огромный кулак и три раза ударил по борту повозки.

Миссис Лавджой прокашлялась:

— Опал! Покажи дальше мистеру Шейну наш «Райский уголок». И пожалуйста, убери куда-нибудь эту табакерку. Мистер Шейн, я тут пока нужна. Встретимся у меня дома минут… через… пятнадцать-двадцать.

Она уже шла к повозке, чтобы забраться на сиденье. Мэтью последовал за ней, дабы сделать то, что положено джентльмену.

— Это не обязательно, — сказала она, но позволила помочь ей.

Когда миссис Лавджой взяла его за руку и шагнула на ступеньку, Мэтью заглянул в глубину повозки.

Там среди опавших листьев были разбросаны в беспорядке всякие принадлежности рабочего человека: несколько досок разной длины, кирка, лопата, фонари, пара кожаных перчаток, деревянная киянка, а под ней — грязный мешок, на котором…

— Мистер Шейн? — услышал он голос миссис Лавджой и подался назад.

— Да!

— Можно уже отпустить мою руку.

— Конечно.

Он дал ей высвободить руку и сделал шаг назад, но прежде еще раз взглянул на то, что, как ему показалось, он увидел — ведь его зрение то ухудшается, то восстанавливается, вдруг он иногда видит то, чего нет.

Но оно там было.

— Тогда до скорого, — сказала миссис Лавджой. — Опал, займись мистером Шейном.

— Хорошо, мэм, займусь.

Повозка тронулась с места и направилась вглубь усадьбы. Интересная повозка, подумал Мэтью, наблюдая, как она едет по дорожке и исчезает за рощицей. Интересная, потому что под киянкой лежит этот грязный мешок.

Мешок, на котором красной краской написано: «Таакое…» Если бы можно было поднять этот мешок и встряхнуть, чтобы расправились складки с морщинами и слетели сухие листья, то он прочел бы название целиком: «Колбаски миссис Таак», а ниже — фирменную надпись: «Таакое удовольствие».