— Значит, — сказал его преподобие, — год у вас выдался удачный?

— Да, сэр. Очень удачный, — ответил Питер Линдсей. — Кукурузы уродило как никогда, яблок — бери не хочу, и тыквы вон еще на плетях. Вы их, наверное, видели там, в поле.

— Видел. Счастливый вы человек, Питер. У вас такая ферма, такая чудесная семья. Недавно я разговаривал с одним человеком о жадности. Ну, знаете, как корыстолюбие может завести человека в долину суда. Хорошо, что вы не корыстолюбивы, Питер, что вы довольны своей жизнью.

— Доволен, сэр, благодарю вас.

— Конечно, нам нужны прекрасные дары фермы, не правда ли? Так же, как нужны…

Он замолчал, постукивая по подбородку указательным пальцем с длинным, зазубренным ногтем.

— Прекрасные дары Небес? — подсказала Фейт[8], жена Питера, готовившая обед у очага на другом конце комнаты.

Ее кухня тоже была прекрасным даром: чистая, прибранная, с соломенно-желтыми стенами из сосны, с чашками и тарелками, аккуратно расставленными на полках. В самом сводчатом очаге размещались сковородки — обыкновенные и с длинной ручкой, на ножках; подставки, чугунные горшки, котел для выпекания, крючки для котелков и другая утварь, нужная, чтобы вести домашнее хозяйство и кормить семью.

— Именно так, — согласился его преподобие.

Младшая дочь Робин, помогавшая до этого матери, подошла к священнику, сидевшему во главе стола с чашкой сидра, и показала ему то, за чем сходила в другую комнату. Ей было восемь лет, у нее были светлые волосы, и она очень гордилась своей подушечкой, на которой как раз и была вышита малиновка[9], усевшаяся на ветку дерева.

— Я ее сама сделала, — сказала девочка.

— Правда? Как здорово! Значит, ты говоришь, что мама совсем тебе не помогала, да?

— Ну… — Робин улыбнулась. Глаза у нее были теплого ярко-голубого цвета, как у матери. — Она вначале мне помогала и потом доделать помогла.

— Ага! Но я уверен, что между началом и доделыванием было много работы. — Он вернул подушку девочке. — Так, а это у нас что? — Подоспел средний ребенок, тринадцатилетний белокурый мальчик по имени Аарон, он тоже хотел похвастаться своей любимой вещицей. — Прекрасная коллекция, — сказал священник, взяв у него белую глиняную баночку и любуясь яркими разноцветными стеклянными шариками, собранными в ней.

— Сколько их у тебя?

— Двадцать два, сэр.

— А что ты с ними делаешь? Играешь?

— Да, сэр. Ну и смотрю просто на них.

— Наверное, любому мальчику хотелось бы, чтоб у него такие были.

— Да, сэр, конечно, любому мальчику хотелось бы.

— Аарон! — обратилась к сыну Фейт Линдсей. — Хватит уже надоедать преподобному Бертону.

— Он мне не надоедает. Вовсе нет. Держи, Аарон.

Он вернул мальчику банку с шариками, чуть приподнял бородатую голову и устремил взгляд на старшую дочь, стоявшую у очага и помогавшую матери готовить кукурузный хлеб, фасоль, печеные яблоки и кусок окорока для этого особого случая.

Ей было шестнадцать лет, у нее были очень светлые волосы, как у матери и сестры, такое же прелестное скуластое лицо овальной формы и блестящие темно-карие глаза, как у отца. Замерев с ложкой, взятой, чтобы накладывать бобы в миску, она в упор смотрела на преподобного Джона Бертона.

— Ларк, а ты хотела бы мне что-нибудь показать? — спросил священник.

— Нет, сэр, — твердо ответила девушка. — Но я хотела бы вас кое о чем спросить.

Ее отец, сидевший напротив его преподобия, — поджарый мужчина лет под сорок, в голубой рубашке и бриджах песочного цвета, с лицом, изборожденным морщинами и усыпанным веснушками от постоянной работы на солнце, лысый, если не считать коротко подстриженных рыжевато-каштановых волос по бокам и одиноко торчавшего спереди пучка волос, — бросил на нее быстрый взгляд из-под вскинутых густых бровей.

— Конечно спрашивай, — ласковым голосом сказал преподобный.

— Почему у вас такие ногти?

— Ларк!

Питер нахмурился, морщины на его лице стали глубокими, как овраги. А Фейт строго посмотрела на дочь и покачала головой.

— Ничего страшного. Так ведь и есть. — Преподобный Бертон поднял руки и вытянул пальцы. — Не очень красивые, правда? Жаль, что среди индейцев я не мог ухаживать за ногтями, как подобает джентльмену. К сожалению, во время моих странствий среди племен я не мог еженедельно пользоваться ножницами. Думаю, у вас-то они есть? Я могу позже воспользоваться ими?

— Да, есть, — сказал Питер. — Ларк, что это на тебя нашло?

«Я не верю этому человеку», — чуть было не сказала она. Одной такой мысли о его преподобии, слуге Божьем, было достаточно, чтобы ее щеки залила краска, а взгляд устремился в пол. Она принялась накладывать ложкой бобы в миску, а плечи ее чуть склонились вперед под тяжестью раздумий.

«Он как-то очень долго смотрит на меня».

— Хочу есть, — сказал его преподобие, не обращаясь ни к кому в особенности. — Просто зверски проголодался.

— Еще минута, и все будет готово, — заверила его Фейт. — Робин, положишь кукурузный хлеб на блюдо?

— Хорошо, мама.

— Аарон, достань красивые салфетки.

— Хорошо, мэм.

Мальчик поставил баночку с драгоценными шариками на стол и пошел к буфету.

Ларк Линдсей быстро взглянула на преподобного Бертона и снова отвернулась. Он все смотрел на нее блекло-голубыми, цвета воды, глазами. Цвета Христовой воды, сказали бы ее родители. Но ей представлялась скорее вода замерзшая, как пруд в середине зимы, когда из него невозможно пить. Она закончила выкладывать бобы, поставила миску на стол перед отцом, а потом мать попросила ее подлить преподобному сидра из кувшина, чем она и занялась.

Он пришел к ним около часа назад. Ларк с отцом и братом наполняли в саду за амбаром очередные корзины от щедрот Божьих, когда Аарон сказал:

— Папа! Там кто-то на дороге. Сюда идет.

Гости к ним забредали нечасто. Ближайший священник жил по другую сторону от деревни Колдерз-Кроссинг, до которой нужно было еще проехать почти восемь миль по дороге на юг. Они были счастливы, что кто-то их посетил, и Ларк знала, что для отца это будет знаком благой милости Божьей, о которой он так часто говорил. Пусть работа на земле трудна, пусть жизнь — это тяжелое испытание, говорил Питер Линдсей, но все, что вам нужно сделать, дабы прикоснуться в этой стране к Богу, — протянуть руку вверх. Ларк всегда думала, что это такой окольный способ сказать: «Если усердно работать, то Бог тебя вознаградит». Но иногда это оказывалось не совсем так: она помнила, как в некоторые годы, когда все трудились до седьмого пота, урожай оказывался скудным, и, протянув руку вверх, можно было лишь достать с ветки сморщенное яблоко.

Она заново наполнила чашку его преподобия сидром. Он чуть подвинул ногу. Рядом с ним, на полу, лежал его дорожный мешок. Там моя Библия, сказал он. Моя Библия всегда должна быть у меня под рукой, чтобы тут же выхватить ее, если увижу, что ко мне приближается грешник.

Питер и Фейт Линдсей рассмеялись на это — сдержанно, ведь некоторые священники не одобряют смех, а Робин и Аарон улыбнулись смеху своих родителей, но Ларк смотрела на лицо преподобного Бертона и гадала, отчего оно так исцарапано — как будто священнику пришлось ломиться сквозь колючие кусты.

— Мама! Мама! — Робин тянула мать за фартук — красивый, голубой, с желтой каемкой, надетый вместо старого, обгоревшего, который она обычно носила. — Так пойдет?

Девочка показала, что кукурузный хлеб чуть раскрошился, когда она перекладывала его со сковороды на блюдо, но Фейт сказала:

— Все замечательно, дорогая.

Придя в дом, его преподобие расположился на кухне и рассказал им историю своей жизни: как он, сын викария, рос в Манчестере и как в зрелые годы пересек Атлантику, поклявшись отцу принести спасение индейцам. Он провел среди дикарей много месяцев, напитал светом Господним сердца многих язычников, но как же он скучает по Манчестеру! Англия зовет его домой, сказал он. Чтобы найти там новое место служения, новую паству.

— Мы рады видеть вас здесь после того, как вы проделали такой долгий и длинный путь, — сказал Питер, когда Аарон принес красивые салфетки.

— Он и вправду был долгий и длинный. И я так рад, что нашел место, где можно отдохнуть. Боюсь, на ногах у меня волдыри: эти сапоги мне маловаты. У вас, я вижу, очень хорошие сапоги. Удобные, наверное.

— Да, сэр, они удобные. Кажется, успели хорошо разноситься.

— Гм, — сказал его преподобие и отпил из чашки.

Кухню наполнял дымный запах поджаристого окорока: Фейт всегда чуть обугливала кожу, прежде чем снять окорок с огня. Поставив чашку на стол, Бертон держал ее между ладонями. Ларк не смогла удержаться и снова украдкой бросила взгляд на его длинные зазубренные ногти. Да, он вымыл руки и лицо водой из кухонного ведра и почистил щеткой ногти, но пахло от него так, как будто он очень давно не принимал ванну. Конечно, если человек Божий месяцами проповедовал в глуши слово Христово индейцам, едва ли у него была возможность пользоваться мылом. Какие гадкие мысли приходят мне в голову, подумала она. Грех омрачать ими такой ясный, солнечный день, начавшийся так хорошо.

Но она ничего не могла с собой поделать и решила, что позже, когда преподобный Бертон уйдет, ей нужно будет исповедоваться в грехе высокомерия, или гордыни, или подозрительности, или в чем там еще. И дело не только в том, что зазубренные ногти преподобного напоминали когти, — еще и эта странная разноцветная борода: тут темно-коричневая, там рыжая, каштановая, серебристая, с угольно-черной полоской на подбородке. Да поможет ей Господь очистить душу от греховных мыслей, думала Ларк, но такую бороду мог бы отрастить Сатана, самодовольный Дьявол, которому лишь бы покрасоваться.

Фейт и Робин принялись расставлять тарелки на столе.

— Скажите мне, Питер… — произнес его преподобие. — По пути я видел несколько домов, в которых, кажется, никто больше не живет. Что, у вас тут совсем нет соседей?

— У моего брата была ферма в той стороне. Когда его жена умерла в девяносто девятом, царствие ей небесное, он с детьми перебрался в Филадельфию. Некоторые дома у дороги совсем старые: когда мы сюда приехали, они уже пустовали. Знаете, города строятся, потом рушатся, рушатся и снова строятся. Но земля тут хорошая, этого не отнимешь. И я надеюсь, что если Господь не оставит нас своей благой милостью, то скоро мы будем не одни в этой долине. Но самое близкое, где тут людей встретить можно, — это в деревне Колдерз-Кроссинг, сэр. Миль восемь дотуда будет. Дорога по холмам, правда, идет, но идти не так уж трудно.

— И где-то эта дорога, наверное, выходит на тракт?

— Да, сэр. В нескольких милях от Колдерз-Кроссинг.

— А до Филадельфии, наверное, миль двадцать?

— Двадцать пять примерно. Аарон, принеси еще один стул. Фейт, ты и Робин садитесь с этой стороны, а ты, Аарон, можешь сесть рядом с Ларк.

— Я иду в Филадельфию. А оттуда морем отправлюсь в Англию, — сообщил его преподобие; Фейт поставила блюдо с окороком посередине стола, а рядом положила нож с роговой рукоятью — острый, чтобы разрезать поджаристую корочку. — И еще вопрос, если не возражаете. У вас там конюшня. Не найдется ли у вас лошади, на которой я мог бы доехать до Колдерз-Кроссинг? Как я уже сказал, эти сапоги…

— О, ваше преподобие! У нас есть фургон! — сказала Фейт, ставя миску с печеными яблоками и садясь рядом с Робин. — Для нас будет высокая честь, если вы позволите нам запрячь лошадей и самим вас отвезти.

— Как мило, — ответил Бертон. — Вот уж воистину ответ на молитву усталого человека.

Вся еда была уже на столе. Аарон принес стул и сел слева от Ларк, которая заняла место рядом с отцом и рассматривала черную треуголку преподобного Бертона, висевшую на стенном крючке позади него, и длинный черный плащ на другом крючке. Он пришел в этом плаще, наброшенном на плечи, как накидка, — похоже, он был ему мал. Его грязная серовато-коричневая одежда выглядела так, будто он носил ее день и ночь Бог знает с каких пор. Что ж, провести столько месяцев в глуши, среди языческих племен…

— Ваше преподобие… — Фейт посмотрела на священника блестящими голубыми глазами. Солнечный свет, лившийся сквозь оконные стекла, сверкал в ее волосах. — Вы не прочтете молитву?

— Конечно прочту. Давайте закроем глаза и склоним головы. И позвольте, я достану то, что мне нужно, сейчас, минуточку.

Ларк услышала, как его преподобие открывает дорожный мешок. Достает свою Библию, подумала она. Неужели он почувствовал, что где-то рядом грешник?

Она услышала щелчок, открыла глаза, подняла голову и увидела, что преподобный Бертон нажимает спусковой крючок кремневого пистолета, нацеленного в череп ее отца.

Брызнули искры, вырвался белый дым, от оглушительного треска задребезжали стекла в окне, сквозь которое вовсю жарило солнце, и в тот миг, когда Питер Линдсей тоже поднял голову, возможно услышав некий внутренний сигнал бедствия — куда более настоятельный, чем ожидание молитвы священника, — во лбу отца семейства почти прямо между глаз образовалась маленькая черная дырка.

Ларк услышала собственный крик. Это был звук, скорее похожий на мычание теленка.

Ее отец опрокинулся вместе со стулом назад, из его затылка на сосновую стену брызнуло что-то темное. Вскинулась рука со скрюченными пальцами.

Преподобный Бертон положил дымящийся пистолет на стол и взял нож с роговой рукояткой.

Он встал, и за его спиной со стуком упал стул. Он ухватил за волосы на затылке Аарона, потрясенно глядевшего снизу вверх. Рот у Аарона был открыт, а глаза потухли и затуманились, как у маленького зверька, знающего, что на него напал хищник. Преподобный Бертон вонзил лезвие во впадинку на горле мальчика по самую рукоять. Затем отпустил рукоятку, и Аарон, булькая, сполз со стула, как некое бескостное существо.

Взгляд его преподобия скользнул через стол. Недобрые глаза, похожие на озерца замерзшей воды, остановились на Фейт Линдсей, издавшей такой звук, будто ей ткнули кулаком в живот. Ее покрасневшие глаза глядели на него из темных впадин. За несколько секунд она постарела на двадцать лет. Она попыталась встать, ударилась о стол, опрокинула баночку со стеклянными шариками сына, и они раскатились среди тарелок, чашек и мисок. Тут ноги у нее подкосились, как у сломанной куклы, она отшатнулась к стене и, жалобно постанывая, съехала на пол.

— Мама! — закричала Робин.

Лицо ее побелело как полотно. Она тоже попыталась встать и уже была на ногах, когда преподобный Бертон взял ее за голову.

Ларк так и не поняла, чего он хотел — резким движением сломать девочке шею или просто швырнуть ее на пол. В голове у Ларк что-то со страшной силой давило и билось, а глаза готовы были выскочить из орбит. Комната, воздух, весь мир расплылись алым туманом. Она издала прерывистый гортанный звук: «Не-не-нет», и, парализованная страхом, смотрела, как преподобный Бертон, бросив Робин в сторону очага, подходит к ней и берет с одной из подставок в очаге железную сковороду.

Робин стояла на коленях и тихо всхлипывала, когда он ударил ее по голове. Она упала, ударившись подбородком об пол, и ее плач смолк. Волосы упали ей на лицо. Каким-то чудом она снова начала приподниматься. Его преподобие уставился на нее с неподдельным изумлением, слегка вскинув брови и приоткрыв рот, словно на его глазах происходило воскресение. Он во второй раз ударил ее сковородкой, и раздался странный, сложный звук, как будто одновременно звонил басовитый церковный колокол и раскалывался надвое глиняный кувшин. Робин упала в очаг, лицом зарывшись в белую золу. Преподобный Бертон выпустил сковороду из рук. Ларк почти потеряла рассудок, мысли ее метались от ужаса в разные стороны. Она увидела, как горячие угли коснулись волос младшей сестры, запалили их, обратили ее кудри в порошок и дым.

Наступила страшная тишина. Она длилась, пока легкие Фейт Линдсей резко не втянули воздух, и тогда она широко открыла рот и закричала. Из глаз у нее хлынули слезы, красные от крови.

Преподобный Бертон стоял и смотрел на мертвую девочку. Он сделал глубокий вдох и качнул головой из стороны в сторону, как будто хотел очистить ум и яснее видеть. А может, подумала Ларк, он растянул мышцы в шее, когда убивал Робин. Она пыталась заговорить, закричать, завизжать, взорваться проклятиями, но обнаружила, что голос у нее пропал и из горла вырывается лишь яростный клокочущий хрип.

— Замолчи, — сказал он Фейт. Она не замолчала, и тогда он громко приказал: — Заткнись!

Но она не затихала — может быть, просто не могла. Преподобный Бертон вернулся к столу, взял горсть кукурузного хлеба и стал запихивать ей в рот, пока она не подавилась и не стала задыхаться. Ее ярко-голубые глаза, расширившиеся так, что казалось, вот-вот лопнут, пристально смотрели на него не мигая, а грудь медленно поднималась и опускалась.

— Так-то лучше, — сказал он.

Его голова повернулась. Взгляд его нашел Ларк, которая вновь обрела голос, но теперь это был судорожный стон. Обеими руками она вцепилась в стул, как будто его дубовые ножки были стенами мощной крепости.

Преподобный потер лоб пяткой правой ладони.

— Не думай обо мне плохо, — сказал он, подошел к телу Аарона и, наступив сапогом ему на грудь, вытащил нож.

Он вытер его одной из красивых салфеток. Затем придвинул стул, сел на свое место во главе стола, отрезал себе кусок окорока, положил ложкой на тарелку печеное яблоко и порцию бобов и принялся есть.

Фейт молчала и продолжала смотреть — теперь просто на дальнюю стену. Ларк по-прежнему держалась за стул, костяшки ее пальцев побелели. Она не двигалась. Ей в голову пришла безумная мысль, что если она не будет шевелиться, то он не увидит ее и вскоре вообще забудет о ее присутствии.

Он дожевал кусочек окорока и облизал пальцы.

— Вас когда-нибудь донимала муха? — спросил он, разрезая печеное яблоко.

Услышав его голос, Ларк подпрыгнула. Вот, не смогла остаться невидимкой, подумала она, какая же я глупая и слабая. Не сдержавшись, она беззвучно заплакала.

— Большая такая зеленая муха, из тех, что жужжат и жужжат над головой, пока тебе не станет совсем невыносимо и ты уже не можешь допустить, чтобы она прожила еще хоть минуту. Еще хоть секунду, — поправился он, отправив в рот очередной кусочек. — И ты думаешь: «Сейчас убью эту муху». Да, убью. А если это не получится сразу, я оторву ей крылья, а потом уж ее раздавлю: не люблю, когда надо мной издеваются. Потом ты наблюдаешь за мухой. Она может летать медленно, или быстро, или очень быстро, но вскоре ты определяешь ее траекторию, характер. У всего живого есть свой характер. Ты видишь, как она летает, и на один шаг — на один быстрый круг ее полета — опережаешь ее, и вот, готово. — Для пущей убедительности он стукнул ложкой по столу. — Муха убита. С людьми все обстоит почти так же.

Он потянулся за кукурузным хлебом, помолчал, прислушиваясь к плачу Ларк, и продолжил свой одинокий пир.

— Ненавижу мух. Скоро они сюда налетят. И ничем их не остановишь.

— Вы не… — Ларк вроде бы не собиралась говорить, но вдруг заговорила. Слова едва выталкивались, у нее перехватило горло. — Вы не… Вы не…

— Да, я не настоящий священник, — признался он, едва заметно пожав плечами. — Но если бы я пришел к вам и заявил с порога: «Доброе утро, я убийца», чего бы я тогда достиг?

— Зачем вы… — Сможет ли она теперь когда-нибудь хоть одну фразу произнести целиком? Внутри ее все кричало, но она едва смогла прошептать: — Зачем вы это сделали?

— Захотел — и сделал. Ларк. Красивое имя. Когда я был маленьким, на дереве рядом с нашим домом было гнездо жаворонков[10].

— Вы их… Вы их убили?

— Да нет же. Они будили меня по утрам, когда нужно было идти на работу.

Задавать следующий вопрос было очень страшно, но она должна была сделать это.

— Вы нас сейчас убьете?

Прежде чем снова заговорить, он доел яблоко.

— Ларк, позволь, я объясню тебе, что такое сила. Большинство людей скажут, что сила — это способность поступать так, как тебе хочется. Но я говорю, что сила — это способность поступать так, как тебе хочется, и чтобы тебя никто не мог остановить. Ой! — Он повернулся к Фейт, которую вырвало завтраком, и кукурузный хлеб вывалился у нее изо рта. — Кажется, она начинает приходить в себя.

Фейт пыталась подняться. Лицо у нее было бледное — ни кровинки, форма его как будто изменилась, рот перекосило, а глаза ввалились, как будто их злодейски вдавили большими пальцами в череп. На щеках ее блестели дорожки от слез. Губы ее шевелились, но она не издавала ни звука.

А потом своими полными муки глазами она, должно быть, снова увидела тела детей, и все, что произошло, видимо, опять взвихрилось у нее в голове, как дым от пистолета, все еще висевший под потолком. Фейт снова сползла на пол и заплакала, как ребенок, которому разбили сердце.

Человек, который не был священником, продолжал свою трапезу. Он отрезал себе еще один кусок окорока и вонзил в него зубы.

— Мы же ничего… Мы же ничего… — Ларк испугалась, как бы ее тоже не вырвало: ее ноздрей коснулся запах крови и паленых волос. — Мы же вам ничего не сделали.

— И что с того? — спросил он, поднеся ко рту ложку с бобами.

Не получив ответа, он съел их и зачерпнул еще.

Ларк вытерла глаза. Ее трясло, слезы все текли у нее по щекам. Ей было страшно даже попытаться встать, она была уверена: он сразу бросится на нее с ножом или еще с чем-нибудь. Всхлипывания матери напомнили ей, как прошлым летом плакала Робин, когда умер от глистов их пятнистый щенок по кличке Крапчатый.

Ларк почувствовала, что у нее кривятся губы. Ярость овладела ее сердцем и придала храбрости ее душе. Она знала: после того, что она скажет, ей конец. Но она все равно произнесла это:

— Бог вас накажет.

Он доел кусок окорока, допил сидр, положил локти на стол и сцепил свои руки убийцы.

— Серьезно? Что ж, интересно было бы на это посмотреть. Я хочу, чтобы ты послушала. Слушай, вот твоя мать плачет. А что еще ты слышишь? Что? Давай, слушай, слушай внимательнее. Ну, что ты слышишь? — (Ларк молчала.) — Ничего, кроме моего голоса, — сказал он. — Никого, кроме меня. — Он воздел руки к потолку, где вился дым. — Где же гром и молния? Где ангел с огненным мечом? Давайте, я жду. — Он помолчал, фальшиво улыбаясь, потом опустил руки. — Нет, Ларк. Сегодня этого не случится. — Он осмотрел ногти на правой руке и почесал ими подбородок. — А сейчас ты встанешь и разденешься.

Ларк не пошевелилась. Его слова вновь и вновь звучали где-то внутри ее головы.

Он взял нож. На его лице и на стенах от лезвия отразилась полоска света.

— Тогда позволь спросить тебя: без какого уха сможет обойтись твоя мать? — Девушка не разжала губ и не издала ни звука. Тогда он продолжил: — В общем-то, она может обойтись без обоих. Все, что нужно, — это отверстие. А вот пальцы — это совсем другое дело.

Он ждал. Она, потупив взор, тоже ждала.

— Сейчас продемонстрирую, — сказал он и, сжимая в руке нож, встал.

Ларк сказала:

— Постойте. Пожалуйста.

Но она знала, что его не остановить. Человека, который только что зверски убил троих, не остановишь. Тогда она, с трудом удерживая равновесие, поднялась на ноги и начала снимать одежду, пытаясь найти в своем сознании место, где можно было бы спрятаться. Маленькое местечко, куда можно было бы как-нибудь втиснуться.

— Покажи мне, где ты спишь.

Он стоял уже рядом с ней, нож поблескивал в его руке. Он провел ободранным ногтем по ее веснушчатым плечам, вниз по шее, между грудей.

В комнате, где Ларк жила вместе с сестрой, он лежал на ней и совершал свои движения, а она смотрела в потолок. Никаких звуков он не издавал, не пытался ее поцеловать. Все в нем было грубым: его руки, плоть, та часть его тела, что вторгалась внутрь ее. Нож лежал на круглом столике рядом с кроватью. Она знала, что, если потянется за ножом, этот человек убьет ее, и, наверное, он такой мастер по части убийства, что, если она хотя бы подумает о том, чтобы дотянуться до ножа, он убьет ее, поэтому она оставалась в безопасном месте в своем сознании, в далекой памяти о том, как мать держит ее за руку и при свете свечи произносит ежевечерние слова на сон грядущий.

Ты веришь в Бога?

Да, мамочка.

Ты веришь, что нам не нужно бояться темноты, потому что Он освещает наш путь?

Да, мамочка.

Ты веришь в Небеса обетованные?

Да, мамочка.

И я верю. А теперь спи.

Убийца лежал неподвижно. Он закончил свое дело молча, резким толчком войдя в нее еще глубже и почти сломав ее болью, хоть она и дала себе обещание не сломаться. Слезы текли по ее щекам, она закусила нижнюю губу, но жалобной песни он от нее не дождался.

— Мамочка?

Это был голос девочки. Но не Робин.

Рука убийцы метнулась к ножу. Он слез с Ларк. Она подняла голову, мышцы на ее шее сильно напряглись. В дверях стояла мать.

Фейт держала руки внизу живота, лицо ее наполовину скрывала тень, а другая половина блестела от пота.

— Мама? — сказала она детским, наводящим ужас голосом. — Я хочу полить маргаритки.

Так всегда говорила Робин. И Ларк знала, что ее мама так говорила бабушке, когда сама была маленькой.

— Быстрее, мамочка, — умоляющим голосом сказала девочка, стоявшая на пороге комнаты.

Их гость засмеялся. Смех его напоминал не то медленный стук молотка, которым прибивают крышку гроба, не то глухой кашель щенка, задыхающегося от глистов. Она чуть было не повернулась, чтобы ударить его. Но сдержалась. Она позволила гневу уйти и решила, что постарается остаться в живых сама и сохранять жизнь матери так долго, как только будет возможно.

— Первый раз такое вижу, — сказал тот, кто не был священником. — Ради бога, посади ее на горшок.

Фейт позволила отвести себя. Позволила давать себе указания, посадить себя и подтереть. Ларк поняла, что мутно-голубые, ввалившиеся глаза матери видят теперь только то, что она хочет видеть, и если это сцены почти тридцатилетней давности из ее жизни на английской ферме — пусть так и будет. Фейт не обращала внимания на их гостя даже после того, как Ларк снова оделась и тот велел ей нагреть в котелке воды и принести ножницы, поскольку желал побриться. И даже после того, как он в последний раз провел бритвой по щеке и дьявольская борода исчезла, а потом надел чулки отца, его коричневые бриджи, серую рубашку и бежевый камзол с залатанными локтями. Когда с трупа были сняты сапоги и надеты на ноги гостя, Фейт спросила у Ларк, не собираются ли они сегодня в город навестить некую миссис Джейнпенни.

— Мамочка, не забудь про кружева! — сказала Фейт, проходя через кухню и лавируя между лужами крови и трупами, словно ребенок, пробирающийся сквозь загаженный сад.

Гость уже успел надеть свою треуголку и перебросить через плечо дорожный мешок с пистолетом. Он отгонял мух, налетевших, как он и предсказывал.

— Сейчас мы идем в конюшню, и ты поможешь мне запрячь лошадей.

Яркое послеполуденное солнце пронизывало прохладный воздух теплыми лучами. В небе видны были редкие перьевые облачка. В конюшне Ларк принялась снимать упряжь с крюков рядом с фургоном, а Фейт, не заходя внутрь, села на землю и стала играть с какими-то палочками. Убийца вывел одну лошадь из стойла и уже надевал на нее сбрую, когда Фейт воскликнула:

— Мамочка! Кто-то идет!

Гость тут же сказал:

— Сюда ее. Быстро.

— Мама! — позвала Ларк, но та лишь бессмысленно глядела на нее. — Фейт, — поправилась она и почувствовала во рту вкус пепла. — Иди сюда! Быстрее!

Мать, как послушное дитя, встала и вошла в конюшню.

Убийца бросился к отверстию от сучка в стене, выходящему на дорогу, и посмотрел в него. Затем проворно достал из своего дорожного мешка подзорную трубу, развернул ее на полную длину и приложил к отверстию. Ларк сделала вывод, что тот, кто к ним приближается, еще далеко. Повисла тишина. Фейт стояла рядом с Ларк, крепко держа ее за руку и вяло вороша ногой солому.

Гость фыркнул.

— Надо же, выбрался, — сказал он. — Еще и проводника-индейца себе нашел.

Он опустил подзорную трубу, сложил ее и спрятал обратно в мешок. Он стоял, потирая голый подбородок, а взгляд его холодных глаз метался между женщиной, девушкой и фургоном. Затем он направился к топору, прислоненному к стене, и, когда он поднял его, у Ларк перехватило дыхание.

Он отрубил от одного из колес фургона две спицы. Затем быстрыми и сильными ударами начал крушить колесо, пока дерево не раскололось и не сломалось и фургон не осел. Он отбросил топор в сторону, снова полез в дорожный мешок, достал какие-то две вещицы и протянул их Ларк.

— Вот, — сказал он. — Бери же!

В его голосе прозвучало нетерпение. Ларк взяла золотые монеты. Увидев деньги у нее в руке, Фейт, желая подержать их, издала какой-то детский воркующий звук.

— Этого молодого человека зовут Мэтью Корбетт, — сказал убийца, и Ларк заметила, что на его выбритой верхней губе выступили бисеринки пота. — Отдай монеты ему. Скажи ему, что мы квиты — я так считаю. Скажи ему, чтобы шел домой. — Он прошагал вглубь конюшни, выбил из стены несколько досок, чтобы можно было, согнувшись, вылезти в сад. — Но если он хочет найти свою смерть, — сказал он, приготовив себе путь отхода, — скажи ему, что я буду рад помочь и в этом.

Он взял треуголку и опустился на колени.

— Вы нас… не убьете? — спросила Ларк.

Ее мать катала золотые монеты между ладонями.

Убийца помолчал. В скользнувшей на его губах улыбке было поровну презрения и насмешки, но не было и намека на жалость.

— Дорогая Ларк, — сказал он, — я вас уже убил.

С этими словами он просунул голову и плечи в проем и исчез.