Они прошли, наверное, милю и три четверти, углубляясь в росший вдоль дороги густой лес напротив дома констебля Абернати, когда Странник сказал:

— Остановимся здесь.

Это решение было принято из стратегических соображений: он выбрал место среди больших валунов в неглубокой ложбине, над которой нависали сосны. Странник быстро нашел несколько упавших веток, которые они вместе с Мэтью поместили крест-накрест над головой от одного самого большого камня к другому. На эту импровизированную крышу они набросали мелких веток и насыпали сосновой хвои, чтобы защититься от моросящего дождя. Мэтью не тревожило, что он промокнет, но почему бы не устроиться хоть немного поуютнее?

Но приготовления Странника еще не были закончены: соорудив укрытие, он тут же принялся разводить костер. Для этого он набрал ломаных сосновых иголок, кусочков сосновой коры и тонкой, белой как бумага бересты, стараясь найти трут посуше. Чтобы добыть искры, он не стал, как ожидал Мэтью, тереть друг о друга две палочки, но использовал способ, к которому прибег бы любой бывалый зверолов-англичанин: принялся ударять кремнем по кресалу. Странник трудился сосредоточенно и терпеливо, подбрасывая язычкам пламени кору и обломки веток. Вскоре у них разгорелся вполне приличный костер, у которого можно было согреться.

Лук и колчан индейца, его пояс с бахромой, на котором он носил нож, и сумка из сыромятной кожи лежали на земле. Он посидел, прислонившись спиной к одному из валунов, погрел руки, а затем открыл сумку и вытащил из нее черный, маслянистый кусок вяленого мяса размером с кулак. Он отрезал от него немного и дал Мэтью, которому было уже все равно, говядина это, оленина, медвежатина или бобровый хвост. Возможно, это и был бобровый хвост: мясо пахло резко и жевалось долго, но в животе тут же разлилась приятная теплота — как от лучшей грудинки в заведении Салли Алмонд. Странник поел, отрезал еще ломтик для Мэтью, потом для себя и убрал оставшееся в сумку.

— И все? — спросил Мэтью.

— Достаточно.

Теперь понятно, отчего он такой худой, подумал Мэтью. И пусть ему по-прежнему хотелось есть, о том, чтобы просить добавки, не могло быть и речи. Посидев немного с вытянутыми ногами, он не знал, сможет ли снова встать. Да, утром сознанию предстоит побороться с материей. Сидя в тепле, в оранжевом свете костра, он почувствовал, как сильно устал — еще чуть-чуть, и совсем не сможет двигаться. Но он также знал, что если закрыть глаза, то снова увидит последствия кровавой расправы в домике Джона Бертона и услышит, как там жужжат мухи.

Верный своему слову, Странник нашел помятое место в зарослях, где кобыла Абернати сбросила с себя Морга. Индеец встал на колени, обнаружил среди мертвых листьев следы Морга и объявил Мэтью, что преследуемый ими зверь направился вглубь леса, держа курс на юго-запад. Видимо, решил какое-то время держаться подальше от дороги, заключил Мэтью, — по крайней мере, пока его не будет отделять от констебля и тех, кто пообещал содрать с него шкуру, расстояние в несколько миль. Мэтью предположил, что Морг или повернет, чтобы потом выйти на дорогу, или, может быть, найдет какой-нибудь другой, мало кем хоженный путь в Филадельфию.

— …Выйдем, как только солнце встанет, — сказал Странник, подбрасывая в костер хвороста. — То есть на рассвете мы уже должны будем двигаться.

— Понимаю.

Странник внимательно смотрел на него. Лицо его было непроницаемо.

— Вы неплохо себя показали сегодня.

— Для англичанина?

— Да.

— Спасибо, — сказал Мэтью.

Так ли хорошо он покажет себя завтра — это уже другой вопрос.

— Если мы будем двигаться быстро, а он медленно, то сможем догнать его завтра во второй половине дня. Я надеялся, что он повредил себе что-нибудь, когда падал, но он не хромает.

— Жаль, — только и смог пробормотать Мэтью, пытаясь удержать глаза открытыми.

— Да, для нас это плохо. Зато ему не удалось достать лошадь. — Странник закутался в свою накидку. — Послушайте меня, Мэтью.

Настойчивая нотка в его голосе заставила Мэтью отогнать от себя темноту.

— Я собираюсь сейчас поспать. Мои демоны найдут меня. Вы меня не будите, что бы ни услышали. Не трогайте меня. Понимаете?

— Да.

Ничего больше не сказав, Странник свернулся клубком под накидкой и, кажется, полностью растворился в ее складках.

Мэтью посидел еще пару минут, пока его подбородок не упал на грудь. Огонь продолжал гореть, успокаивающе согревая. Мэтью вытянулся рядом с костром, слушая мирное потрескивание горящих веток и едва слышный стук дождя по настилу над укрытием. Глаза его были закрыты, и он снова увидел кровавый ужас в доме преподобного Бертона, песика с переломанной спиной и разбитое лицо Тома, но хуже всего было то, что он мысленно видел, как Морг все идет и идет где-то там, в ночи, как этот монстр проходит милю за милей, готовый убивать.

А потом, как с обрыва, Мэтью провалился в милосердный сон.

Проснулся он так же внезапно.

Он тихо лежал в сонном тумане и слушал звуки ночи.

Где-то далеко ухнула сова. Потом еще раз и еще.

Дождь, кажется, перестал. Больше не было слышно, чтобы он капал.

Снова ухнула сова. Та же или другая? Звук вроде бы донесся с другой стороны, поближе.

Мэтью открыл опухшие от сна глаза. В почти догоревшем костре тлели красные угольки. И тут из-под накидки Странника, как в тот раз из его жилища, послышалось причитание, оно становилось все громче и закончилось не то судорожным вздохом, не то мольбой о пощаде. Некоторое время все было тихо, потом крик раздался снова, он стал прерывистым, хриплым, а на последних душераздирающих нотах превратился в сдавленный стон.

Заговорила сова. Странник затих, но Мэтью слышал, что дышит он часто, как будто пытается убежать от кого-то и знает, что это невозможно.

Мэтью невольно поежился. Похолодало, угольки костра почти совсем не грели. Он тихо, осторожно протянул руку, чтобы взять несколько палочек, собранных Странником для поддержания огня, и когда он бросил их на головешки, одна из палочек треснула — не резко, совсем тихо, — так мог бы наступить на землю сапог человека, крадущегося среди сосен.

Темно-зеленая накидка взметнулась вверх. Опешив, Мэтью посмотрел в лицо проклятому.

Кожа на черепе Странника словно бы еще больше натянулась — так сильно, что он в муке обнажил зубы. На его лбу и щеках блестел пот. Узенькие щелочки его глаз смотрели на Мэтью вроде бы в упор и в то же время рассеянно, будто сквозь пелену ночного кошмара, и, быть может, различали сквозь Мэтью какое-то далекое видение. Индеец стоял на одном колене, тело его дрожало.

В свете возродившегося костра блеснул нож, и вдруг лезвие неуловимым движением оказалось прямо у горла Мэтью.

— Странник, — твердо сказал Мэтью. Он не осмеливался пошевелиться; лицо индейца приблизилось к нему, словно тот хотел разглядеть, чье это обличье плывет в темноте оранжевым фонарем. — Странник, — повторил Мэтью, и на этот раз его голос предательски дрогнул. — Я не демон.

Индеец ощупывал взглядом его лицо. Шли секунды. Наконец Мэтью увидел, что безумие оставляет его, будто стая ворон, подобием одеяла накрывшая унылое поле, а теперь взлетающая. Вот только что она была здесь, а в следующий миг распалась на части и вихрем унеслась прочь, оставив лишь воспоминание о бьющих по воздуху черных крыльях.

Странник сел на корточки и посмотрел на нож у себя в руке. Мэтью, при всей своей усталости, сомневался, что сможет в ближайшее время снова уснуть. Он сел, потер горло в том месте, где нож чуть не вырезал ухмылку мертвеца, и уставился на огонь, словно надеясь найти в нем какое-то утешение.

— Ух, — сказал Странник усталым, скрипучим голосом. Он сунул нож в ножны на поясе с бахромой. — Теперь вы знаете.

— Что знаю?

— Почему у меня нет жены и вряд ли когда-нибудь будет.

— Такое с вами уже бывало?

— Несколько раз, в вашей стране. Нож мне, конечно, носить не разрешалось. Но были случаи, когда я пытался напасть на женщин, которые соглашались меня принять. Здесь это произошло только один раз, но одного раза было достаточно. — Странник сидел, опустив голову, стыдясь того, что он не в состоянии владеть собой. — Можете представить себе, какой я тут пользуюсь… — Он опять стал подыскивать нужное слово, и Мэтью подумал, что во время таких запинок Странник старается вспомнить заученные слова, которые ему нечасто приходится употреблять, а оттого почти забытые. — Популярностью, — закончил он.

Мэтью кивнул.

— Что вам снится? — спросил он; Странник молчал. — Вам страшно об этом говорить?

Странник ответил не сразу. Он подобрал несколько палочек, переломил и одну за другой отправил в огонь.

— Мои демоны мне кое-что показывают, — наконец сказал он. — Только у демонов хватает жестокости показывать такое человеку.

— Это называется «много сказать и не сказать почти ничего», — заметил Мэтью. — Что именно они вам показывают?

— Конец света, — ответил Странник и дал этим словам повисеть в воздухе, прежде чем продолжил. — То есть конец моего света. Ваш-то никуда не денется, но, может быть, однажды… однажды вам самим не захочется, чтобы он продолжал существовать.

— Не понимаю.

Странник открыл свою сумку из сыромятной кожи, где лежало вяленое мясо, а также кремень и кресало, и извлек из нее знакомый предмет — сломанные серебряные часы. Он положил их на ладонь левой руки и время от времени посматривал на них, как будто проверяя — а вдруг ожили.

— Когда мне было одиннадцать лет, — начал Странник, — в нашу деревню прибыли несколько англичан с проводником, который говорил на нашем языке. По виду — богатые люди. В роскошных плащах, в шляпах с перьями. С собой они принесли мешки подарков: яркие ткани, стеклянные бутылки, бусы и браслеты, шерстяные шапки и тому подобное. Люди это и правда были богатые, и они хотели, чтобы мы это знали. Дочери вождя они подарили глиняную куклу со светлыми волосами — я это очень ясно помню, потому что вокруг нее столпились все дети, всем хотелось посмотреть. А потом эти люди сказали, что хотят кое-что получить в обмен на свои подарки и что это будет выгодно и им, и нашему племени. Они сказали, что им нужны трое детей, дабы отвезти их с собой через темные воды и показать мир, именуемый Англией, и великий королевский город Лондон.

Странник помолчал, глядя в огонь.

— На том и порешили, — продолжил он. — Договорились о том, что будут отобраны трое детей, которых потом посадят на одно из летучих каноэ-облаков, что стояли на воде у Филадельфии. Выбор пал на Ловкого Верхолаза, Красивую Девочку, Которая Любит Сидеть Одна, а третьим был я. — Он взглянул на Мэтью. — Меня тогда звали Тот, Который Тоже Быстро Бегает. Моего отца зовут Тот, Который Быстро Бегает. Вы его видели. Он и мои младшие братья вытащили вашего друга из колодца. Сейчас он уже бегает не так быстро, но все же.

— Я благодарен им за это, — сказал Мэтью.

— Ему приятно было бы это услышать, но не от меня — мы с ним больше не разговариваем. Я сумасшедший, и этим его опозорил.

— Почему сумасшедший? Потому что видите дурные сны?

— Позвольте, я расскажу дальше. Нам, троим детям, и людям нашего племени сказали, что мы увидим мир, именуемый Англией, и город Лондон сами, а когда нас привезут обратно — не позже чем через два года… мы расскажем о том, что увидели, нашему народу. Чтобы установить между двумя народами, сказали эти люди, более тесные, братские узы. Но, заметьте, им нужны были только дети, и на то была своя причина. — Странник покачал головой, не сводя глаз с огня. — Детьми намного легче управлять. Они такие доверчивые, такие наивные.

— Вы хотите сказать, что эти люди не выполнили своего обещания?

— В Англию нас привезли, это да. — На его челюсти задвигался мускул, как будто он жевал горький сухарь. — Что за плавание это было! Качка, морская болезнь, и всю дорогу понимаешь, что твой дом дальше и дальше, а чтобы вернуться обратно, нужно будет проделать весь путь заново. Как вспомню это путешествие, душа сжимается. Мне никогда не понять, как вы, англичане, вновь и вновь пересекаете океан.

Мэтью нашел в себе силы чуть улыбнуться:

— Может быть, мы тоже немного сумасшедшие.

— Иначе это не объяснить. Но, наверное, такова природа человека вообще. Немного сходить с ума ради какой-нибудь цели, какого-нибудь дела. — Странник повернул часы в руке, провел пальцами по серебру. — Ловкий Верхолаз не пережил плавания. Матросы устраивали пари: как быстро он заберется по снастям, чтобы достать перо чайки, привязанное кожаным ремешком к мачте. И поднимали перо все выше и выше. Капитан сделал им замечание, джентльмены, которые сопровождали нас, тоже потребовали прекратить эту забаву, но мальчика-индейца девяти лет от роду не закупоришь в бутылке и не запрешь под палубой. Платили ему мятными леденцами. Такой леденец был у него во рту, когда он сорвался. И когда я стоял рядом с Красивой Девочкой и смотрел, как он лежит на палубе, я вспомнил глиняную куклу со светлыми волосами, и понадеялся, что она не разобьется так легко, как Ловкий Верхолаз.

Далеко в лесу несколько раз ухнула одна из сов. Странник склонил голову набок, словно слушал сладчайшую музыку.

— Когда мы достигли берегов Англии, — снова заговорил он, — был рассвет. Я стоял на палубе и смотрел на лес летучих каноэ-облаков, окружавших нас. Это, конечно, были корабли. Их там, наверное, были сотни. Всех форм и размеров. Сколько же людей живет в этом мире, подумал я, раз они сделали все эти каноэ? Зрелище было невероятное, я его никогда не забуду. А потом, сразу, как мы сошли с корабля, Красивую Девочку, Которая Любит Сидеть Одна забрали двое мужчин. Я долго не выпускал ее руку, но нас оторвали друг от друга. Ее посадили в лошадиный ящик. В карету. И куда-то увезли. Я так и не узнал куда. Меня какие-то люди запихнули в другую карету, и с тех пор я почти десять лет не видел никого из нашего народа. К тому времени, когда я стал им не нужен и они отпустили меня домой, я сошел с ума.

— Когда вы стали им не нужны? — повторил Мэтью. — А что произошло?

— Сперва я сделался звездой, — ответил индеец со своей невеселой улыбкой. — Знаменитостью — так, кажется, говорят. Меня наряжали в перья и шкуры животных, на голову надевали золотую корону — и выпускали на лондонскую сцену. На афишах меня именовали «Благородным юным дикарем», «Краснокожим Ионафаном». Все пьесы — а я за те годы успел сыграть в нескольких — были похожи одна на другую: романтические драмы, в которых доблестные англичане противостояли злобным или заблудшим варварам, и всегда наступал момент, когда я выходил на сцену и языком жестов предупреждал героя о готовящемся нападении. В общем, в таком роде. Шло время, я становился старше, мое стоическое молчание перестало быть чем-то новым, и от меня потребовали произносить по несколько строк. Помню одну: «Берегитесь гнева ирокезов, ибо они снимут с вас скальпы… — он нахмурился, вспоминая остальную часть фразы, — столь же неумолимо, как саранча уничтожает кукурузу в поле». — Он торжественно воздел правую руку кверху, где полагалось расти бумажным кукурузинам среди намалеванного поля.

Мэтью подумал, что неяркий свет костра мог бы и впрямь сойти за огни рампы. Тень Странника лежала на валуне за его спиной, как на холщовом заднике.

— И вы из-за этого сошли с ума? Из-за того, что играли на сцене?

— Нет, не из-за этого. На самом деле это был очень интересный опыт. Обо мне заботились, меня очень хорошо кормили и поили, и несколько одаренных преподавателей обучали меня вашему языку. Сотни людей приходили посмотреть на меня. Наверное, даже тысячи. Меня показывали на садовых приемах и в больших бальных залах. Я стал, с позволения сказать, предметом обожания нескольких смелых дам. Но всему приходит конец. Через какое-то время на сцену выпустили нового индейца, потом еще одного и еще, и славные деньки Краснокожего Ионафана были сочтены. Мне дали роль злодея в новой пьесе, что продлило мою карьеру, но дело в том, что играть я не умел. Моей лучшей сценой была сцена смерти: упав замертво, я три минуты неподвижно лежал с открытыми глазами, распростершись посередине подмостков. Но я уже был не мальчик и больше не был сенсацией. Теперь я был просто одним из многих.

Странник помолчал, добавляя хвороста в огонь.

— Одним из многих, — повторил он. — В чужой стране. — Он тяжело вздохнул. — Меня продали, — сказал он без всякого выражения. — Другому театру. Он разъезжал по сельской местности. От меня требовалось делать то же, что и раньше, только в ратушах, на пастбищах, в амбарах и на складах. Где угодно, где можно развернуть сцену. Народ, конечно, валил посмотреть на… Гм, меня тогда величали Адамом-Дикарем. Некоторое время дела шли неплохо, но вскоре стало каждый раз выясняться, что там, куда мы приехали, только что уже успел побывать какой-то другой Адам-Дикарь, выступавший там целую неделю. В одной деревне меня обвинили в том, что я загримированный англичанин: я заговорил с кем-то, и мою речь сочли слишком грамотной. И меня продали во второй раз. А примерно через год продали снова. А потом опять продали — не прошло и полугода. Пока наконец… — Он посмотрел прямо в лицо Мэтью. — Вам когда-нибудь приходилось видеть ошибку природы?

— Ошибку?

— Человека, — поправился Странник, — который является ошибкой природы. Уродца. Карлика, или птицелапого, или женщину с тремя руками. Мальчика, потеющего кровью. Приходилось когда-нибудь таких видеть?

— Нет, — ответил Мэтью, но он хорошо понимал, что чувствует мальчик, потеющий кровью.

— Я стал Индейцем-Демоном, — сказал Странник тихим, как будто доносящимся издалека голосом. — Люцифером Нового Света. Так гласила табличка на моей клетке. Это подтверждали красная краска, покрывавшая мое лицо, и рога на моей голове. А мистер Оксли, владелец балагана, — бедный старый пьянчуга мистер Оксли — велел мне непременно греметь прутьями моей клетки, бросаться на них, орать и рычать, как исчадие ада. Во время некоторых представлений я должен был глодать кусок курицы. А когда публика расходилась, я вылезал из клетки, снимал рога, и все мы — все ошибки природы — принимались собирать пожитки, чтобы отправиться в очередной городок. Мистер Оксли стоял с серебряными часами — очень похожими на эти — и всех поторапливал, потому что на завтрашнем представлении в Гилфорде мы должны были заработать целое состояние — или на следующем представлении в Уинчестере, или еще через день в Солсбери. «Пошевеливайтесь! — говорил он. — Давайте поскорее!» Он требовал от нас поспешать, нам нужно было ехать ночью по проселочным дорогам, ведь время не ждет, время — деньги, и для англичанина время никогда не останавливается.

Странник повертел часы в руках.

— Мистер Оксли, — сказал он, — до того доторопился, что помер. Он и так уже был измотан донельзя. А доконал его джин. Наша труппа поделила между собой деньги, что у нас были, и балагану пришел конец. Я надел свой английский костюм, отправился в Портсмут и купил билет на корабль. Приплыл домой. Вернулся к своему народу. Но с собой я привез мое безумие и демонов, и они никогда не оставят меня в покое.

— Я так до сих пор и не понял, что за демоны.

Странник на несколько секунд закрыл глаза, потом снова открыл.

— С того самого мгновения, когда я впервые увидел город Лондон, — сказал он, — ко мне пришли демоны. Они стали днем и ночью шептать мне что-нибудь на ухо. Во сне они являются мне в образе англичан в одежде с высокими воротничками, в кулаках у них зажаты золотые монеты и драгоценности. Они глядят глазами, похожими на огненные ямы, и говорят: «Смотри, что всех ждет». Все эти здания, дороги, экипажи, народ. Сто тысяч труб, изрыгающих черный дым. Весь этот шум, будто бьют в огромные барабаны — и непонятно, где они и что они такое. Все это столпотворение, реки обезумевших людей, постоянно несущихся куда-то. Демоны шептали: вот оно, будущее. Так будет везде. Не только в английских Нью-Йорке и Филадельфии, и во всех городах, которые повсюду строят англичане. Но для народа сенека, для могавков, для всех наших племен не останется места среди всех этих строений, дорог и этого грохота. О, мы, конечно, будем драться за свое место, но не победим. Вот что говорят мне мои демоны, вот что они мне показали, и чтобы свести меня с ума, они позаботились о том, чтобы никто больше из моего племени в это не поверил, так как поверить в это невозможно. Мир станет чужим. Мой народ больше не будет его частью. Все, что мы создали, все, что важно для нас, исчезнет под зданиями и дорогами, а все, что мы слышим, заглушит шум.

Он посмотрел на Мэтью и кивнул.

— Не думайте, что вам удастся избежать этого. В один прекрасный день вы увидите свой мир и не узнаете его, и он покажется вам чужим, даже чудовищным. И вы со своими англичанами будете тосковать по тому, что потеряно, и никогда не сможете обрести это снова — такова дьявольская проделка. Указывать путь вперед и не пускать обратно.

— Полагаю, это называется прогрессом, — осмелился сказать Мэтью.

— Есть прогресс, — кивнул Странник, — и есть погоня за иллюзией. Для первого нужны мудрость и предусмотрительность, на второе способен любой пьяный глупец. Я знаю, чем закончится эта история. — Он снова поглядел на часы. — Когда я смотрю на них, то всякий раз вспоминаю мистера Оксли. Вижу, как мчится в ночи его фургон, полный ошибок природы, навстречу богатству, которого никогда не будет. И я думаю, что самое важное для человека — и, быть может, самое трудное — это смириться с течением времени. Или с остановкой его собственного времени. — Он положил часы обратно в сумку и подобрал свою накидку, лук, колчан и пояс с ножом. — Дождь перестал. Пойду поищу другое место.

— Вы можете остаться здесь.

— Нет, не могу. Да я недалеко устроюсь. До рассвета еще часа четыре-пять, можно успеть выспаться. Отдыхайте, пока есть возможность.

— Хорошо. Спасибо, — только и нашелся что сказать Мэтью.

Своей индейской походкой Странник ушел в темноту за пределами отбрасываемого костром света — в темноту, которая индейцам, видимо, хорошо знакома. Наконец Мэтью лег и попробовал снова расслабиться, особо не надеясь, что ему это удастся. Но усталость взяла свое, и он начал понемногу погружаться в сон. Перед тем как совсем заснуть, он услышал где-то далеко в лесу голос ночной птицы, пробудивший в нем одно воспоминание, но оно, не задержавшись, упорхнуло на бесшумных крыльях.