— Вернее, — продолжал Странник, когда сердце Мэтью, казалось, уже перестало биться, — ваш друг уже дважды умирал. Оба раза сестрам-знахаркам удалось вернуть его душу в тело своим пением, но они думают, что ей понятнее будет, если вы заговорите с ней на вашем родном языке. Впрочем, они говорят, что он очень сильный человек, и это хорошо. Ступайте со Старым Сухим Пеплом, он вас туда отведет.

Мэтью прошел мимо Странника, отступившего со сжатыми в руке часами, и вышел на серый свет. Старый Сухой Пепел повернулся и резво зашагал, так что Мэтью с его израненными ногами трудно было за ним угнаться. Опять следом увязалась ватага ребятишек, они болтали и смеялись над бледным шатающимся пугалом, а их собаки бегали кругами, то и дело негодующе облаивая Мэтью.

На этот раз идти пришлось, к счастью, совсем недолго. Старый Сухой Пепел привел Мэтью к строению, которое было вдвое больше жилища Странника. Здесь тоже из отверстия в центре крыши шел дым, а стены были покрыты оленьими шкурами с красными, синими и желтыми рисунками, которые, насколько мог догадываться Мэтью, по-видимому, схематично изображали людей, животных и фантастических существ с множеством рук, ног и глаз — возможно, обитателей мира духов. Он подумал, что обиталище сестер-знахарок, наверное, представляет собой здешнюю больницу (если это хоть как-то можно сопоставить с английским миром). Вход закрывали свисавшие полоски кожи, украшенные перьями, бисером и резными тотемными фигурками, а сверху зловеще взирал на входящих человеческий череп без нижней челюсти, вероятно призванный сообщить всем, что у сестер-знахарок, как и у нью-йоркских врачей, тоже иногда умирают пациенты и что им не хочется, чтобы покойные в загробной жизни плохо отзывались о них. А может быть, он говорил о том, что кости — это всего лишь кости и что всех смертных, какими бы гордыми, красивыми или сильными те ни были, в конце концов ожидает поражение.

Старый Сухой Пепел остановился перед входом и жестом пригласил Мэтью войти. И тот, с самыми смешанными чувствами — ужаса и интереса, — которые когда-либо в жизни испытывал, раздвинул кожаные занавески и вошел внутрь.

И снова вначале в тусклом свете трудно было что-либо рассмотреть. Потом, не сразу, он различил две женские фигуры — обе крепкого телосложения, с длинными серебристыми волосами, одетые в оленьи шкуры, декорированные бисером, яркими перьями и маленькими тотемами. Лица их были раскрашены: у одной в желтый цвет, а вокруг глаз — в красный, а у второй — в синий и зеленый напополам. У обеих в руках были круглые деревянные погремушки, по всей видимости, с сушеными бобами или кукурузными зернами внутри. В центральный очаг было добавлено какое-то вещество — из него с потрескиванием поднимались синие и фиолетовые языки пламени. Сладкий мускусный запах горящих специй был почти одуряющим. Кругом стояли глиняные горшки и кувшины разных размеров. А в чем-то вроде подвешенного гамака, сшитого из бобровых шкур, словно младенец в пеленках, покоился человек, плотно обернутый в белую ткань.

Видна была только голова Грейтхауса. Глаза его были закрыты, на мокром от пота сером лице выделялись красные и желтые мазки, нанесенные на подбородок и лоб. Мэтью подошел ближе. Две сестры-целительницы причитали и пели тихими голосами. Когда Мэтью встал между ними, они не перестали взывать к духам.

Мэтью подумал, что Грейтхаусу сейчас можно было бы дать лет восемьдесят. Плоть на его черепе будто натянулась. Мэтью вдруг стало страшно: он не понимал, дышит Грейтхаус или нет. Тут одна из знахарок набрала в рот жидкости из красной чашки, брызнула ею сквозь зубы на лицо Грейтхауса, и Мэтью увидел, как он едва заметно вздрогнул.

— Хадсон, — сказал Мэтью.

Знахарки пели и трясли погремушками в мускусном дыму.

Веки Грейтхауса затрепетали, глаза открылись. Налитые кровью, они смотрели из темных впадин и искали, кто это с ним заговорил.

— Я здесь, — сказал Мэтью и прикоснулся к его запеленутому плечу.

— Мэтью? — Это был усталый шепот человека, берегущего силы, чтобы бороться за свою жизнь.

— Я.

— Где мы… черт возьми?

— У индейцев, в деревне. Недалеко от Форт-Лоренса.

Грейтхаус издал не то стон боли, не то заинтересованное хмыканье.

— Как мы здесь оказались?

— Они нас сюда притащили.

— Мне не пошевелиться. — Он нахмурился, явно обеспокоенный своей несвободой. — Почему… мне даже пальцем не пошевелить?

— Вас спеленали. Не пытайтесь двигаться. Наверное, они чем-то обработали ваши раны, вы же не хотите, чтобы…

— Дьявол, вот влипли, — сказал Грейтхаус и снова крепко закрыл глаза. — Ящик этот. Чертов ларец. Что в нем было?

— Не знаю.

Грейтхаус надолго замолчал. Сестры-знахарки успели отойти на другую сторону приюта, вероятно, чтобы дать Мэтью возможность уговорить душу Грейтхауса не отлетать от его тела.

— Да, — прошептал Грейтхаус, опять открывая глаза. — Ну и… дурачина же я… да?

— Откуда вы могли знать?

Тень гнева скользнула по лицу старшего партнера.

— Мне… платят за то, чтобы я знал. Это моя работа. — Он поморщился от боли, пронзившей его, и дал гневу уйти, чтобы облегчить муку. — Колодец. Я помню. Ты не дал мне… пойти ко дну.

— Это правда, — ответил Мэтью. — Я и здесь не дам вам пойти ко дну. Я запрещаю вам умирать.

— Да… неужели?

— Да. Я запрещаю вам умирать, потому что я еще не закончил свое образование, и, когда вы встанете на ноги и мы вернемся в Нью-Йорк, я намерен продолжать брать уроки фехтования и, как вы говорите, боевых искусств. Так что вы не умрете, слышите?

Грейтхаус хрюкнул, — наверное, это был сдавленный смех.

— Ты что, король… новоявленный?

— Я говорю вам это как партнер.

Мэтью нелегко было сохранять твердость голоса.

— Понятно. — Грейтхаус снова ненадолго затих. Глаза его закрылись, веки подрагивали. Но вот он опять вернулся в этот мир. — Ну раз… молодой начальник… Мэтью Корбетт приказывает… придется подчиниться.

— Вам ведь и не в таких переделках приходилось бывать, — сказал Мэтью. — Я же видел шрамы.

— Хочешь не хочешь, а моя коллекция… растет.

Мэтью оторвал взгляд от лица Грейтхауса и уставился в пол. За его спиной потрескивал и шипел огонь. Он знал, что ему сейчас нужно сделать, что сейчас самое время. Он уже открыл рот.

— Слушай, — прошептал Грейтхаус. Когда Мэтью снова посмотрел на него, то увидел на его лице кривое подобие улыбки. — Забавно так… Та моя работка. Для Лиллехорна. Он нанял меня, чтоб выяснить… нет ли у его жены, Принцессы… — Он снова заколебался и поморщился от короткого приступа боли. — Интимных отношений… с новым врачом в городе.

— Доктором Мэллори?

— Да, с ним.

Мэтью знал, что Джейсон Мэллори и его жена Ребекка приехали в Нью-Йорк из Бостона примерно месяц назад и поселились в северной части Нассау-стрит. Мэллори было под сорок, и в красоте он не уступал своей черноволосой жене. Мэтью сомневался в том, что доброму доктору взбрело бы в голову волочиться за остроносой, откровенно непривлекательной Мод Лиллехорн, когда у него под боком такая красавица.

— Сказал мне, что… Принцесса встречается с ним… трижды в неделю, — продолжал Грейтхаус. — Домой, мол… приходит… аж взопревшая. Раскраснеется вся… и дрожит. Можешь себе представить?

— Нет, не могу.

— И не говорит Лиллехорну… зачем ходит к врачу. Говорит только… что он ей нужен. — Губы Грейтхауса тронула грубая ухмылочка, что Мэтью счел хорошим знаком. — И, послушай… дело в том, что… — Некоторое время он не мог говорить — ему нужно было немного передохнуть. — Там… еще четыре… жены. Регулярно ходят к Мэллори. По неизвестным причинам. Он, должно быть… тот еще кобель. — Грейтхаус в пределах своих возможностей покачал головой. — Я-то бы… вот с его женой покобелился.

Затем Грейтхаус погрузился в молчание, и усмешка медленно сошла с его лица. Глаза закрылись, и Мэтью подумал, что он задремал, но Грейтхаус едва слышным голосом сказал:

— Боже, как я устал.

— Все будет хорошо, — успокаивал его Мэтью. — Понадобится время, но, во всяком случае… у вас теперь есть в запасе еще одна интересная история. — Потом он наклонился поближе к уху Грейтхауса и сказал: — Это я во всем виноват.

— Что? — произнес Грейтхаус.

Глаза его были по-прежнему закрыты, рот приоткрылся.

— Это все из-за меня. Я хотел вам рассказать, но… боялся.

— Боялся? Чего?

Теперь его почти совсем не было слышно.

— Того, что́ вы обо мне подумаете. — Сердце Мэтью забилось сильнее: даже несмотря на то, что Грейтхаус был в таком состоянии, произносить эти слова было трудно. — Я вас обманул. В тот день, когда я в имении Капелла нашел туннель… я… наткнулся еще и на деньги.

— Деньги, — прошептал Грейтхаус.

— Золотые монеты на восемьдесят фунтов, они были спрятаны в шкатулке, замаскированной под книгу. Деньги сейчас у меня дома. Там хватит… больше чем достаточно… чтобы купить Зеду свободу. Я не сказал вам, потому что… — Настал наконец момент истины, и плод его оказался воистину горек. — Захотел оставить их все себе, — продолжал он, и лицо его, в противоположность умиротворенному лику Грейтхауса, исказила мука. — Я нашел их и решил, что они должны принадлежать мне. Все, до последнего пенни. Нужно было сказать вам об этом, когда мы сворачивали с тракта. Я и хотел сказать, но… подумал, что, может быть, мы получим деньги от Морга. Я думал, что мы его обхитрим, как вы сказали, и все будет хорошо. Мне очень жаль, — сказал Мэтью, — что вам приходится расплачиваться за мою оплошность. Простите, что не рассказал вам. Но послушайте, Хадсон, я найду Морга, я верну его. Видит Бог, я не смогу жить, зная, кого я выпустил на волю. Хадсон, вы слышите меня? — Он крепче сжал плечо друга. — Слышите?

— Я слышу, — ответили ему сзади.

Мэтью обернулся.

За ним, чуть в стороне стоял Странник Двух Миров.

Некоторое время они пристально смотрели друг на друга. Потрескивал огонь, взвивались вверх синие языки пламени.

Странник поднял правую руку, в ней были зажаты серебряные часы.

— Они мне нравятся. — Взгляд его был полон грусти. — Уверен, что в вашей стране они очень дорогие. — Он шагнул вперед и поднес пальцы левой руки к ноздрям Грейтхауса. — Все еще жив. Очень сильный, видимо, человек.

— Что они думают, он выживет? — Мэтью движением подбородка показал на двух женщин, стоявших у дальней стены и наблюдавших за происходящим.

Странник заговорил с ними, и одна из них ответила ему.

— Она говорит, что сейчас еще трудно сказать, но то, что его душа решила остаться в теле, по крайней мере пока, — хороший знак. — Он посмотрел на безмятежное лицо Грейтхауса. — Спит он, кажется, хорошо. Они дали ему какое-то сильнодействующее лекарство. До завтра он не должен проснуться.

— А мне они могут что-нибудь дать? — спросил Мэтью. — Для рук и ног. И может быть, что-то, чтобы я смог идти дальше.

— Они же знахарки, а не… — Странник порылся в памяти, подыскивая нужное слово. — Волшебницы, — нашел он его. — Вам нужно есть и спать. — Он снова заговорил с женщинами, и опять ответила та же, что и в первый раз. — Она говорит, что они могут сделать вам припарки на руки и на ноги и перевязать их, это да, но боль от этого полностью не пройдет.

— Лишь бы я идти мог.

— Сегодня вы никуда не пойдете. Пусть лучше они занимаются вами, отдохните до утра. — Он кивнул на Грейтхауса. — Он ваш брат?

— В некотором смысле, — ответил Мэтью, — можно и так сказать.

— Но вы его подвели? А теперь хотите все исправить?

Мэтью не знал, как давно Странник тут стоит, но какую-то часть его исповеди индеец явно успел услышать.

— Да.

— А человек по имени Морг? Если я откажусь выслеживать его для вас, вы все равно пойдете за ним?

— Пойду. У него изрядная фора, но он идет босиком. Первое, что он попытается сделать, — это достать пару сапог.

Мэтью уже думал об этом. Попробует ли Морг двинуть повозку задним ходом по дороге над Форт-Лоренсом? Сделать это в одиночку будет нелегко. Он может попытаться распрячь лошадей, но эти старые клячи не выдержат наездника. Мэтью с леденящей душу ясностью вспомнил, как Морг сказал преподобному Бертону: «Похоже, у вас почти такой же размер обуви, как у меня. Лишней пары не найдется?»

Наверное, первым делом Морг направится туда, подумал Мэтью, но куда он двинется потом, можно только гадать. Остается надеяться, что преступник ограничится тем, что возьмет обувь и не тронет Бертона с Томом.

— Вы можете и не найти его, — сказал Странник. — Вы ведь это понимаете?

— Я понимаю, что точно не найду его, если не попытаюсь.

Странник некоторое время внимательно смотрел Мэтью в глаза, пока тому не стало неловко: индеец как будто измерял территорию самой его души.

— Что верно, то верно, — сказал Странник.

Он поговорил со знахарками, и они, отозвавшись на его просьбу, занялись делом: отлили содержимого нескольких сосудов (насколько понял Мэтью, это были разные виды древесной коры и ягод) в чашу и стали измельчать эту смесь пестиком, сделанным из кости какого-то животного.

— Вы любите рыбу? — спросил Странник и, когда Мэтью кивнул, сказал: — Тогда пойдемте, ее всегда можно найти на углях в доме… — Он замолчал, подыскивая правильный перевод. — Счастливой Речной Черепахи.

Они пошли через деревню. Мэтью заметил, что большинство жителей сторонятся Странника, некоторые отворачиваются, зажимают пальцами нос или прикрывают рукой рот, как будто от дурного запаха. Женщины при их приближении подхватывали на руки детей и спешили уйти. Отдельные смельчаки гневно махали в их сторону руками, адресуя свои эмоции в основном Страннику, но он не обращал на своих недругов никакого внимания и даже вызывающе рассмеялся в лицо одному, подошедшему довольно близко, чтобы обрызгать их слюной.

— Пусть их, — сказал ему Странник. — Это они представление разыгрывают.

Мэтью хотел задать вопрос, но не знал, как его сформулировать. Поэтому он просто спросил как смог:

— В чем заключается ваше сумасшествие?

Странник на ходу посмотрел на часы и потер их серебряный низ ладонью.

— Я слишком много знаю, — ответил он.

Счастливая Речная Черепаха, видимо, действительно слывет здесь отличной поварихой, подумал Мэтью: вокруг длинного вигвама, к которому они со Странником приближались, собралась целая толпа. В центре общественной столовой на свежем воздухе горел костер. Атмосфера тут царила почти праздничная: люди пили из глиняных чашек и выдолбленных тыкв, подходили к костру за жареным мясом и рыбой, нанизанными на заостренные палочки. Это не должно было бы его удивлять, размышлял он, ведь сейчас здесь, как и в Нью-Йорке, время полуденной трапезы. Он не заметил, чтобы кто-нибудь платил за еду, но, может быть, они тут просто всем по-братски делятся или же используется какая-то система обмена, понять которую Мэтью был не в состоянии. Так или иначе, Странник шагнул в толпу, и она, расступившись перед ним, притихла, пока он не прошел сквозь нее. Вернулся он, держа в руке палочку, на которой шкворчали большие ломти обугленной рыбы с белой мякотью, кусочки помидоров и перца. Мэтью заключил, что это на двоих: еды тут было вполне достаточно.

Странник дал ему его долю, и Мэтью сел есть на землю, так как у него подкашивались ноги. Усталость медленно, но верно наваливалась на него, и он ничего не мог с этим поделать, сила воли тут не помогала. Он ел, а события этого утра снова и снова прокручивались у него в голове. Стоило ему перестать думать о плачевном положении, в котором оказался Грейтхаус, и беспокоиться о преподобном Бертоне и Томе, как он ловил себя на том, что размышляет о ларце с сюрпризом. Как Моргу удалось устроить это? Да, там было спрятано некое взрывное приспособление, но как оно сработало? И все то время, что Морг изображал, как боится за свою жизнь, он знал, что ларец лежит в своей ямке, что куча соломы не даст ему отсыреть и что в нужный момент Грейтхауса ждет выстрел в лицо. Может быть, Морг зарядил эту штуку больше двух лет назад и оставил на всякий случай? Но зачем? Боялся, что там будут копать индейцы? Морг не мог заранее знать, что его схватят и он не вернется в свою лачугу, значит, наверное, ларец должен был выстрелить, если какой-нибудь индеец попробовал бы его открыть. Но что там было внутри, отчего произошел взрыв? Мэтью был бы очень не против взглянуть — просто из любопытства.

У него начали деревенеть руки. Он доел свою порцию, радуясь, что чем-то наполнил желудок, и с трудом поднялся на ноги. Странник продолжал есть, сидя на корточках в нескольких ярдах от него. Никто не осмеливался к ним приближаться. Мэтью наблюдал за индейцем, а тот равнодушно взирал на других жителей деревни. Сумасшедший? Потому что слишком много знает? Мэтью заметил, что Странник крепко держит в руке часы и время от времени устремляет на них пристальный взгляд. Любуется или тут что-то другое? Трудно понять. Не менее трудно было понять, принял Странник решение помочь ему или нет. Если нет, то Мэтью придется рассчитывать только на себя, но, так или иначе, нужно действовать дальше. Как бы то ни было, завтра утром он отправляется в путь. Сначала к дому его преподобия, а потом?..

Он пока не знал. Направится ли Морг обратно на Филадельфийский тракт или в ближайший населенный пункт, то есть факторию в Бельведере? Мэтью предполагал, что после того, как Морг разживется обувью, он попытается раздобыть лошадь, чтобы передвигаться с приличной скоростью. Если так и произойдет, то шансов поймать его станет еще меньше.

Мэтью вдруг подумал, что, если он сейчас на секунду закроет глаза и снова откроет их, все это может исчезнуть и оказаться всего лишь дурным сном, навеянным посещением — казалось, это было так давно — таверны «Петушиный хвост». «Вот стоит нью-йоркская знаменитость! — с горечью подумал он. — Смотрите, как он хорошо одет, как эффектно выглядит!» Он опустил голову. «К черту все это!» Сейчас ему важно только одно, лишь одна цель подстегивает и подталкивает его — увидеть Тирантуса Морга снова в цепях.

Он уловил какое-то движение слева от себя и поднял глаза.

Девочка-индеанка, державшая деревянную чашку, полную воды, невольно отступила, словно испуганная лань. Но лишь на шаг, а потом уверенно остановилась: ведь это была ее земля.

Ее темные глаза сияли, словно озерца некоего диковинного сплава черного дерева и серебра. Длинные черные волосы были как полуночный поток, струившийся по теплым коричневым камням ее плеч. В ее прелестном лице с пухлыми губами и твердом взгляде виделось что-то древнее, не поддающееся описанию, как будто ее глазами его изучали сотни предков, охотившихся и возделывавших эти угодья, растивших здесь детей, умерших и вернувшихся в землю. Ей было лет пятнадцать или шестнадцать, и в то же время у нее не было возраста. На ней была одежда из оленьих шкур, бусы и украшения, которые носили ее мать, и мать ее матери, и прабабки, жившие когда-то в глубокую старину, задолго до того, как первый житель Лондона развел костер на берегу Темзы. Он ощущал исходившее от нее, подобно духовной силе, достоинство почтенного возраста и одновременно любопытство ребенка, который никогда не состарится.

Она что-то тихо сказала, как будто издалека донесся звон церковного колокола. Потом подошла и протянула ему чашку. Он принял ее и утолил жажду.

Медленно пятясь, девочка спокойно наблюдала за ним и наконец, повернувшись, исчезла среди соплеменников.

— Мэтью Корбетт, — сказал Странник Двух Миров, стоявший уже рядом с ним. — Пойдемте теперь со мной.

Мэтью последовал за Странником обратно, в дом сестер-знахарок. Усталость брала свое, ум его начинал затуманиваться. Когда они пришли, две женщины были готовы заняться им. Они вымыли ему руки теплой водой из котелка, висевшего над очагом, вытерли их и посыпали ободранные ладони красным порошком. Он стиснул зубы и чуть не закричал от боли, сдерживаясь изо всех сил, чтобы над ним не засмеялись. Затем они намазали его ладони вязкой коричневой жидкостью с запахом сосновой смолы, и на смену жгучей боли пришло ощущение прохлады. Руки ему обмотали кусками белой ткани, потом полосками кожи, а их завязали, и он оказался как будто бы в рукавицах.

Сестры что-то щебетали ему, но он не понимал, чего они от него хотят, а Странник с ним в дом не вошел, так что Мэтью совсем растерялся. Тогда одна из женщин перевернула большой деревянный горшок, стоявший в углу, и уселась на него, жестом приглашая Мэтью последовать ее примеру. Когда он сел на импровизированный стул, знахарки сняли с него сапоги Грейтхауса и тем же способом обработали его израненные ступни порошком и жидкостью, приготовленной из сосновой смолы. Потом они точно так же обмотали их кусками ткани и перевязали полосками кожи. Он начал было вставать, но они не позволили ему этого сделать, надавив на плечи. В чашку размером с кулак из глиняного сосуда с длинным горлышком налили черного эликсира отвратительного вида и поднесли ему ко рту. Делать было нечего, и он стал это пить. Несмотря на запах мокрой грязи, на вкус эликсир оказался удивительно приятным и сладким, мускусным, как забродивший виноград или какие-то ягоды. Женщины проследили, чтобы все было выпито до дна, после чего он почувствовал головокружение, а язык его словно покрылся шерстью. На дне чашки остался осадок, похожий на чистый черный речной ил.

Вошел Странник.

— Вот, — сказал он. — Должны вам подойти.

Он протянул Мэтью пару мокасин. Они были совсем не новыми, но выглядели весьма прочными.

Мэтью взял их и примерил. Они действительно оказались ему впору, ногам было удобно.

— Ложитесь сегодня спать в них, — сказал ему Странник. — Вам нужно к ним привыкнуть. А в этих английских сапогах далеко не уйдешь.

— Спасибо. Где я буду спать?

— У моего дома, на земле. Я дам вам одеяло. Спать на земле вам тоже нужно привыкнуть. Кроме того, — добавил он, — ночью ко мне приходят мои демоны.

Мэтью кивнул, решив, что все-таки куда лучше спать на земле, чем стать свидетелем того, как Странника посещают демоны, что бы они собой ни представляли.

— Мы сегодня хорошо поедим, — продолжал Странник. — Но вам рано захочется спать после этого… — Он запнулся. — В английском языке нет слова для того, что вы только что выпили, но сестры знают что делают. Мы отправимся в путь на рассвете и пойдем налегке, быстро. То есть настолько быстро, насколько вы сможете.

— Мы?

— Одному вам этого человека не найти, — сказал Странник. — Я же сказал вам, что мне понравились часы.

Мэтью видел, что он так и держит их в руке.

— Хорошо. — То ли на него начинал действовать напиток, то ли он просто почувствовал облегчение. — Еще раз спасибо вам.

— Благодарить будете, когда мы его поймаем. А это, как сказали бы вы, англичане, дело завтрашнего дня.

Мэтью встал в своей новой обуви и подошел к гамаку из бобровых шкур, где безмолвно лежал с закрытыми глазами спеленатый Грейтхаус. Он вспомнил, что Грейтхаус сказал ему в то утро у Салли Алмонд. «Я не могу быть с тобой постоянно, но мне бы очень не хотелось, чтобы на твоей надгробной плите значился тысяча семьсот второй год».

— Мне тоже, — тихо произнес Мэтью.

Но не дать Моргу умножить число могил — так же важно, просто необходимо. Он молился о том, чтобы успеть, чтобы, когда придет время, у него хватило сил — и ума (после того, как он выберется из самой глубокой ямы Преисподней, отведенной для тех, кто возомнил себя таким умным) — потягаться с чудовищем.

Но, как говорят индейцы и англичане, это дело завтрашнего дня.