— Прекратите! — закричал Мэтью.

Индейцы продолжали скакать вокруг него в веселом карнавале. Лицо его покраснело от гнева. Работая секретарем у мирового судьи, он немного научился говорить по-голландски и в отчаянии попробовал обратиться к публике также и на этом языке:

— Einde het!

Единственным ответом стал лишь новый взрыв хохота. Из толпы неожиданно выпрыгнул индейский воин миниатюрных размеров и приземлился слева от Мэтью. Этот шут, одетый в оленью кожу, принялся надувать щеки и прыгать, подражая мычащему кваканью лягушки-быка, и Мэтью подумал, что от воплей публики крыша вот-вот рухнет ей на головы. Значит, язык белого человека звучит для их ушей как такое кваканье. В любое другое время это, может быть, показалось бы ему интересным, но сейчас — просто сводило его с ума.

Сквозь весь этот гам Мэтью заметил, что кто-то приближается к нему. Это стало понятно по тому, как бесчинствующая толпа расступалась, чтобы пропустить этого человека, а там, где она не сразу давала ему пройти, в дело вступала пара больших рук и отшвыривала народ в стороны. Затем человек-лягушка получил пинок в пятую точку и полетел кувырком к ближайшей кувшинке, а перед Мэтью предстала могучая женщина в одежде из оленьих шкур, с длинными волосами, тронутыми сединой, и в ожерельях из звериных зубов на шее. Она стояла, уперев руки в бока, и неласково смотрела на Мэтью. Он представить себе не мог, что сейчас должно произойти, но, подавив свое истинное желание — а именно упасть на колени и просить пощады, — он устоял на ногах, и ему даже удалось театрально, с вызовом вскинуть подбородок.

Большая женщина окинула его взглядом с головы до пят, издала глубокий гортанный звук, как будто зарычал медведь, и обратила свой взор к толпе. Если кто-то еще и продолжал смеяться и кричать, то в следующее мгновение ее голос заставил все другие рты заткнуться. Мэтью подумал, что эта женщина способна одним своим криком вышибить дверь. Остальные индейцы замолчали, а некоторые молодые воины в знак повиновения даже упали на колени, склонив головы и плечи вперед, как будто слова женщины были ударами кнута. Мэтью понятия не имел, что она говорит, но было ясно: она разжигает в их ушных отверстиях огонь самого диавола. Если во время этой тирады кто-нибудь осмеливался пошевелиться, ее черные глаза тут же находили его, и нарушитель съеживался и пятился, как дрожащая собака.

Как следует нагнав страху на свой народ, она снова устремила внимание на Мэтью и вперила в него взор, как будто хотела стереть в порошок. Выдержав паузу, в течение которой он все-таки не распался на составные части, женщина выкрикнула что-то — очевидно, некую команду, так как вперед вышел устрашающего вида индеец, чьи щеки, подбородок, руки и ноги были украшены красными и синими угловатыми татуировками. Он подскочил к самому лицу Мэтью, сказал:

— Англиш, идить, — и развернулся к выходу.

Мэтью выполнил приказание. Ему пришлось пройти мимо большой индеанки, издавшей звук, похожий на шипение плевка на сковородке, что, по его предположению, резюмировало все ее мысли о нем и его соотечественниках.

Снаружи его тоже ждала орава индейцев, подтянувшихся сюда вместе со своей живностью и скотом. Раздались крики и шум, который иначе как «улюлюканье», пожалуй, не назовешь, но им быстро положил конец сопровождающий, который разразился не худшей тирадой, чем большая женщина. Свою речь он перемежал шлепками по груди и ударами кулака по ладони. Говорил он неизвестно что, зато веско, ибо сразу по окончании его выступления все повернулись и разошлись по своим обычным делам, как будто Мэтью вдруг перестал существовать.

— Идить, идить, — велел ему индейский воин и знаком показал, что нужно двигаться дальше.

Мэтью шел по деревне словно призрак. Он встретился взглядом с несколькими детьми и молодыми женщинами, разглядывавшими его, да еще подбежала и залилась лаем коричневая собака, пока индеец не прикрикнул на нее, после чего подскочил маленький мальчишка и зажал ей пасть рукой, а больше никто не мешал проходу Мэтью.

Деревня оказалась огромной, построек в ней было видимо-невидимо. Мэтью насчитал тридцать четыре длинных дома разных размеров. В нескольких самых больших, по его оценке, могло проживать по сотне индейцев. Женщины нянчились с младенцами и возились с детьми чуть постарше, а в строениях, похожих на сараи, работали мужчины: они мастерили каноэ из бересты, рубили дрова, точили ножи и наконечники копий. Мэтью увидел, что тут занимаются множеством ремесел: плетут корзины и ткут одеяла, лепят глиняные горшки, выделывают шкуры животных, туго натянутые на деревянные рамы, — это и само количество жителей деревни навело его на мысль, что у племени тут, должно быть, свой Нью-Йорк. В дальней части деревни ворота в задней стене были открыты, и за ними виднелось большое озеро, возможно входившее в систему реки Раритан, а рядом с ним — кукурузное поле, фруктовый сад на склоне холма и ряды обширных огородов. Это был целый отдельный мир.

— Мой друг, — сказал Мэтью своему провожатому, проворно шагавшему впереди. — Раненый. Где он?

Ответа Мэтью не получил, пришлось довольствоваться молчанием. Наконец они подошли к небольшому, покрытому корой жилищу, стоявшему особняком рядом со стеной деревни — восточной, как определил Мэтью, и индеец воздел руку вверх, что, очевидно, значило «стоять». Группка детей, следовавших за ними на некотором расстоянии, прошла крадучись еще несколько ярдов и тоже остановилась, внимательно наблюдая. Индеец что-то прокричал на своем языке в сторону двери жилища, закрытой оленьей шкурой. Из отверстия в крыше поднимался дым, свидетельствуя о том, что в доме кто-то есть, но никто не выглянул. Провожатый поднял с земли длинную палку, приблизился к дому, так чтобы можно было палкой приподнять шкуру в сторону, и снова, грубо, как будто приказывая, выкрикнул свою фразу.

Вдруг изнутри высунулась коричневая рука, ухватила палку и вырвала ее у провожатого, отчего он, а также детишки развернулись и бросились наутек, как будто из темного жилища показалась рука Дьявола. Первым порывом Мэтью было тоже бежать, но он остался стоять в одиночестве, дожидаясь, что будет: сегодня он уже повстречался с Сатаной, и бесу поменьше не сравниться с Моргом.

Из-за оленьей шкуры вышел индеец и устремил на Мэтью взгляд глаз, похожих на кусочки черного кремня. Роста он был почти такого же, как Мэтью, может быть, года на три-четыре постарше, хотя возраст у туземцев трудно определить. Он был лыс, если не считать скальповой пряди, торчавшей, по их обычаю, на затылке, но ни перьев, ни головного убора, какие Мэтью видел на других, на нем не было. Не было у него и татуировок на лице, но шея и голая грудь под расстегнутой безрукавкой из оленьей кожи были испещрены синими царапинами и кривыми линиями, более похожими на следы самоистязания, чем на какие-либо символы. На запястьях и сразу над локтями были вытатуированы синие кольца. Он был худ, даже, пожалуй, костляв — все ребра торчали наружу, а под встревоженными глазами лежала чернота. На нем была традиционная набедренная повязка, легины и мокасины, а на шее висел кожаный шнурок с небольшой тотемной фигуркой, вырезанной из дерева, — Мэтью показалось, что это человек с двумя головами.

Индеец бросил взгляд в ту сторону, куда ушли все остальные. Профиль у него был ястребиный, лицо — скуластое, выражение — мрачное. Затем он еще раз оглядел Мэтью и отчетливо сказал:

— Англичанин.

— Да!

Мэтью испытал облегчение, услышав слово, произнесенное почти так, как это сделал бы уроженец Нью-Йорка.

— Это из-за вас весь этот сыр-бор?

— Из-за меня. Мой друг ранен. Вы можете помочь мне найти его?

— А он здесь?

— Да, но я не знаю, где именно.

— Гм, — сказал индеец и вскинул черные брови. — Как он был ранен?

— Ножом. В спину.

— Ваши руки. — Туземец показал на них палкой. — Они, кажется, не в очень хорошем состоянии.

— Меня сейчас волнует, что с моим другом, — ответил Мэтью.

— Значит, он вам действительно друг, ведь я вижу, что вам больно. Что случилось?

— Да это не важно. Я просто хочу знать, где он. Его зовут Хадсон Грейтхаус.

— Хорошо. — Индеец кивнул. — Если он здесь, то им занимаются сестры-знахарки.

— Отведите меня туда.

— Нет, — ответил его собеседник, — не отведу. Сестры не любят, когда их беспокоят во время работы, — объяснил он, увидев гримасу отчаяния на лице гостя. — Лучше им не мешать. А у вас-то есть имя?

— Мэтью Корбетт.

— Не желаете ли войти в мой дом и выпить чаю, Мэтью Корбетт?

— Чаю?!

— Эту скверную привычку я приобрел в Лондоне, — сказал индеец. Он бросил палку обратно на землю и отдернул оленью шкуру. — Входите. Отказываться от официального приглашения — дурной тон.

Он подождал, пока Мэтью пытался понять, что за диковинный сон ему снится и как скоро он сможет проснуться. Мэтью начинал чувствовать всю боль, нахлынувшую на него от обожженных веревкой рук и порезанных камнями ног. Ушибленное левое плечо как будто омертвело. К этим ощущениям добавлялась непреодолимая усталость, сопутствуемая безысходной тоской. Это из-за него Грейтхаус сейчас умирает, а может быть, уже и умер. Из-за него оказался на свободе Морг, и это, наверное, хуже всего. Но сейчас нужно на время забыть об этом и сосредоточиться на настоящем моменте: только так можно пережить то, что его ждет.

— Спасибо, — сказал Мэтью и вошел в обиталище индейца.

В центральном очаге догорали остатки дров. Вокруг были предметы повседневного обихода: лежанка для сна, деревянная полка с одеялами, шкурами и одеждой, несколько деревянных мисок и глиняных чашек для питья, ведро из коры для воды и другие необходимые вещи. Мэтью заметил, что к стене прислонены несколько копий, два лука и колчан со стрелами. Этот человек, несомненно, охотник, иначе он не смог бы выжить. Но почему он живет здесь один и нет никаких признаков того, что у него есть жена и дети?

Можно сказать, что Мэтью получил ответ на свой вопрос, когда индеец сел, скрестив ноги, перед очагом, налил из деревянного горшка какой-то черной жидкости в две маленькие глиняные чашки и тихо спросил:

— Вы ведь не боитесь безумия?

— Простите?

— Безумия, — повторил индеец. — Я сумасшедший.

— Нет, — с некоторой опаской ответил Мэтью. — Не боюсь.

— Ну тогда хорошо. — Он протянул Мэтью одну из чашек, и тот принял ее. — А все тут боятся. Поэтому я… — Он замолчал и наморщил высокий лоб, подыскивая нужное слово. — Изгой, — продолжил он. — Или почти изгой. Довольно скоро я им стану: мне становится все хуже. Пейте, пейте. Как говорят в вашей стране, взбодритесь.

Он поднял свою чашку, как будто провозгласил тост, поднес ее к губам и залпом выпил жидкость.

Мэтью тоже приложился к чашке, но всего лишь после одного глотка ему показалось, что у него отнимаются ноги: хоть это и в самом деле был английский чай, такой крепкой и горькой заварки ему еще в жизни пробовать не доводилось. Должно быть, в этот напиток были добавлены какие-нибудь рыбьи головы и медвежьи яйца. Он закашлялся и стал отплевываться, из глаз его брызнули слезы, и он отодвинул чашку с жутким отваром подальше от себя.

— Извините, сахара нет, — сказал индеец. — Что, не очень?

Мэтью снова сильно закашлялся. Вкус был очень горький, но он почувствовал, как по венам пробежал небольшой заряд, будто в состав этого чая входил еще и порох. Он хрипло сказал:

— Хороший.

— Я его в бельведерской фактории вымениваю. — Индеец налил себе еще одну чашку и отпил из нее. — Родину напоминает?

— Я здесь родился, — сказал Мэтью, когда смог снова воспользоваться языком.

— Вот как. Я тоже. Мы могли бы быть братьями, правда?

Не зная, что на это ответить, Мэтью пригубил еще немного этого лака для мебели.

— Как вас зовут? — спросил он.

Индеец произнес слова, прозвучавшие так, будто призрачный ветер пролетел сквозь зимний лес.

— На вашем языке это значит «Странник Двух Миров».

— Вы очень хорошо говорите по-английски.

— Спасибо. Трудный язык. До сих иногда путаюсь. Но здесь лучше меня его никто не знает, поэтому меня и не прогоняют. — Невеселая улыбка на его осунувшемся, нездешнем лице была похожа на гримасу. — Я сошел с ума в Лондоне. Понимаете?

Мэтью не понял, но предпочел не выяснять. Он наклонился и поставил чашку у очага. Но не очень близко — вдруг взорвется?

— Мне нужно найти моего друга.

— Вам нужно полечить руки. Завтра вы ничего не сможете ими делать.

— Друга, — повторил Мэтью. — Если он умрет… — Он не закончил фразу.

Но Странник Двух Миров не сводил с него своих суровых черных глаз и все-таки ожидал продолжения.

— Если он умрет, то что?

— Если он умрет, — ответил Мэтью, — то виноват в этом буду я.

— Вы? Почему?

— Мы перевозили арестанта из Уэстервика в Нью-Йорк. Это очень опасный преступник, его фамилия Морг. Из-за меня… Из-за того, что я сделал… или не сделал… Морг ранил моего друга и сбежал. — Мэтью провел рукой по волосам и едва почувствовал боль в ободранной до мяса руке. — Он убийца. Кто знает, что еще он натворит на свободе.

Странник Двух Миров бесстрастно кивнул:

— Тогда скажите мне. Чья судьба вас больше всего волнует? Своя — из-за вашей ошибки, вашего друга — из-за его ран или других людей?

— Каких других людей?

— Невинных, — сказал Странник, — которых, как вы опасаетесь, этот Морг будет убивать.

Да, вот оно. Человек, которого в Нью-Йорке назвали бы дикарем, понял главное, то, что так мучило Мэтью. Потому что на пути от Форт-Лоренса до деревни Мэтью понял, что Грейтхаус станет лишь первым из многих, кто погибнет от рук Морга. Он проклинал свою глупость и жадность, свою ничтожность и тщеславие, проклинал черный кожаный мешочек с осьминогом на красной сургучной печати, золото, так ярко просиявшее перед его глазами в тот день в имении Капелла. У него было чувство, словно он попал в ловушку, расставленную для него с такой точностью, как будто профессор Фелл все спланировал заранее. В такие ловушки легко угодить, подумал он, а вот выбраться стоит неимоверных усилий.

Кроме того, он понимал: если он хочет, чтобы все это когда-нибудь закончилось, ему придется выплатить должок Сатане.

Он поймал себя на том, что внимательно разглядывает охотничьи принадлежности Странника: копья с острыми наконечниками, луки и колчан со стрелами.

— Вы хороший охотник? — спросил Мэтью.

— Себя кормлю и… как это… вношу свою лепту.

Мэтью кивнул. Потом снова перевел взгляд и встретился глазами со Странником:

— Вам когда-нибудь приходилось охотиться на человека?

— На человека… — бесцветным голосом повторил Странник.

— Приходилось? Или, если уж к делу… вы могли бы заняться этим?

Странник смотрел на мерцавший, едва теплившийся огонь.

— Дело не в том, мог бы или нет, а в том, стал бы или нет. Я мог бы, но не стал бы. А вы не сможете, потому что, прежде чем снова взойдет солнце, боль заставит вас забыть об этой идее.

— У меня все в порядке с руками.

— Я сейчас про ваши ноги. Я заметил, что вы хромали, когда заходили.

— Ступни немного порезал, но это не важно.

Лицо индейца снова скривилось в гримасе натянутой улыбки.

— Эх вы, англичане! Вечно воюете со всем на свете, даже с собственными душами и их вместилищами. Не знаете, когда нужно перерезать веревку, прежде чем она задушит, и как обойти трясину, которая лежит прямо перед носом. Вы норовите все переиначить на свой лад, даже если это вас разрушает. Победить, даже если победа ведет к вашей смерти. Не достаточно ли смерти для одного дня, Мэтью Корбетт?

— Я не мертв. И не собираюсь умирать в ближайшее время.

— Я тоже. Но подозреваю, что человек, на которого вы желаете поохотиться, не захочет, чтобы его поймали, и отрастил себе на затылке глаз убийцы. Кроме того, вы даже не знаете, в какую сторону он ушел.

— Для этого мне и нужны вы, — сказал Мэтью. — Человек, который умеет идти по следу.

Странник прикрыл лицо ладонью и покачал головой, как будто идея была совершенно нелепой и он не хотел показать, что ему смешно, и сконфузить Мэтью.

Мэтью чувствовал, что его собственная решимость начинает ослабевать, но он должен был сделать еще одну попытку.

— Мне нужно разыскать его. Понимаете? Бог знает, что еще он может натворить, а пролитая им кровь будет на моей совести. Вы слушаете меня?

— Слушаю, — сказал Странник, не отнимая руки от лица, — но не очень хорошо слышу.

— Тогда услышьте вот что. У меня есть деньги. Не с собой, но я смогу их вам отдать. Золотыми монетами. Восемьдесят фунтов. Если вы поможете мне найти Морга, вернуть его, забирайте все.

Некоторое время Странник молчал. Потом хмыкнул, опустил руку и посмотрел на Мэтью прищуренными глазами как на полного идиота.

— Восемьдесят фунтов, — сказал он. — Большая сумма, да? С такими деньгами я стану самым богатым безумцем в деревне. На что же мне их потратить? Дайте подумать. Можно купить луну, спустить ее на землю — пусть поет мне по ночам колыбельные. Нет-нет. Нужно заполучить солнце, чтобы рядом всегда был теплый, добросердечный брат, который освещал бы мне путь. Или… ветер купить, или воду, или землю, что под моими ногами. А можно купить новенькое «я» и в английской одежде расхаживать по улицам вашего большого города. Нет, вот что нужно! Куплю-ка я само время, реку дней и ночей, и велю ей унести меня в моем каноэ обратно в тот день, когда меня забрали у моего народа и перевезли через темные воды в вашу страну, где я и сошел с ума. Ну вот! Договорились, Мэтью Корбетт, — пообещайте мне, что восемьдесят фунтов золотом помогут мне стать нормальным и вернуться к прежнему образу мыслей, к прежнему пониманию истин. Потому что это — все, чего я желаю в жизни, и если я не стану нормальным, то, когда умру, не смогу пройти по Небесной Дороге. Итак… вы принесли перо и бумагу, чтобы подписать наш договор, или пусть он будет написан дымом?

Он протянул руку к очагу. Дым просачивался у него между пальцами, поднимаясь к отверстию в крыше.

Мэтью не смог ничего ответить, и Странник, подождав некоторое время, снова сосредоточился на язычках пламени, как будто они могли нашептать ему утешительные слова, которые он так жаждал услышать. Но Мэтью еще не сдался. Странник упомянул о времени, и это подсказало Мэтью, что он может разыграть еще одну карту.

Он полез в карман жилета и извлек из него кожаный чехол, в котором хранил свои серебряные часы. Он открыл его, и на землю посыпалось битое стекло. Часы разбились, вероятно, когда он упал на землю, и если еще продолжали идти тогда, то погружение в колодезную воду уж точно их доконало. Время остановилось в десять часов семь минут.

— Разбились, — сказал Мэтью наблюдавшему за ним Страннику, — но серебро, думаю, своей ценности не потеряло. Я могу отдать их вам сейчас, а золото позже, если вы мне поможете.

Странник протянул раскрытую ладонь. Мэтью положил в нее часы. Индеец приблизил руку к себе и молча уставился на неподвижные стрелки.

С едкой ноткой иронии Странник сказал:

— Никогда бы в это не поверил, но время для англичанина все-таки останавливается.

Загадками говорит, подумал Мэтью. Для индейца в этих словах, видимо, есть какой-то смысл, но вообще — ребус какой-то.

Через несколько секунд кто-то, как показалось Мэтью, палкой постучал в стену жилища Странника. Хозяина позвали. Странник встал, прошел ко входу, откинул шкуру в сторону и заговорил с каким-то пожилым человеком, чье изборожденное глубокими морщинами и шрамами лицо было почти полностью покрыто выцветшими от времени татуировками. Странник внимательно выслушал посетителя, кивнул и сказал Мэтью:

— Ваш друг умер.