Александр Сергеевич Пушкин много писал на тему рыцарства в разных его ипостасях, может быть, потому, что в XIX веке рыцарство с его индивидуализмом, кодексом чести, турнирами, дуэлями уж было на исходе, и приближался XX век демоса, демократического большинства, толпы с ее вождями из дурного общества. "Скупой рыцарь", "Сцены из рыцарских времен", "Сраженный рыцарь"... "Чугунные латы на холме лежат, копье раздроблено, в перчатке булат, и щит под шеломом заржавым... Вонзилися шпоры в увлажненный мох, лежит неподвижно, и месяца рог над ними в блистанье кровавом."

Лишь конь остается верен сраженному рыцарю, идущий же мимо пришелец толкает сраженного ногой. Рыцарство погибало, а оставшиеся в живых омещанивались. Рыцари булата, такие, как Альбер, становились благонамеренными штабс-капитанами и генерал-адъютантами. Старые рыцари золота, Шейлоки и Соломоны, становились баронами Ротшильдами или банкирами Рокфеллерами, потому что во времена демократического капитализма и среди христиан рыцари золота начинали преобладать.

Впрочем, и ранее было немало христиан-ростовщиков даже в монастырях. Просто Шейлоки и Соломоны выгодны были христианским проповедникам и поэтам, чтобы обвинить их во всех бедах низкой человеческой натуры. Хотя, если глянуть сверху, с птичьего полета, на историческое развитие, то денежный материализм ростовщичества, а следом банковское дело были явлением необходимым и натуральным. У Герцена: "Но возвратимся к экономическому вопросу. Считается чем-то подчиненным и грубым стремление к развитию повседневного довольства, стремление вырвать у слепой случайности и у наследников насилия (то есть, по сути, рыцарей булата, ─ Ф. Г.) орудия труда и скопившиеся силы, привести ценность труда, обладания и обращения богатства к разумным началам, к общим современным правилам, снять все плотины, мешающие обмену и движению. Считать все это материализмом, эгоизмом могут одни закостенелые романтики и идеалисты. По счастью, в наше время выводятся эти высшие натуры, боявшиеся замараться о практические вопросы, бегавшие в мир мечтаний от действительного мира."

О таком закостенелом романтике и идеалисте, бегавшем в мир мечтаний, наиболее чувственные, наиболее проникающие в суть рыцарства, донкихотства, стихи Пушкина "Жил на свете рыцарь бедный". Ибо что такое рыцарство по своей сути? Это не боевая доблесть, не мужество и даже не честь, все перечисленное ─ лишь производные от романтизма и идеализма. Рыцарь сражался во имя Дамы сердца. Чем выше идеал, тем выше доблесть, а наивысший невозможен без мечтаний.

Хочется для украшения своего текста привести это чудное стихотворение полностью, словно чужим драгоценным перстнем украсить свой палец. Однако, это уже сделал Достоевский в романе "Идиот". Культ Иисуса Христа аскетичен, культ Девы Марии эротичен, но эротичен чисто, не телесно, мечтательно. Хотя, по мнению цензуры, с которой можно согласиться, Пушкин переступил эту бестелесную грань любви к Божьей Матери.

Это "Гаврилиада", по которой было начато дело, так что Пушкин сначала отрекся от авторства, а затем, в личном письме к Николаю I, раскаялся в писании подобных кощунств. Но раскаялся неискренне, ибо аскетичная любовь бедного рыцаря к матери Христа слишком напоминает эротичные сны святых отшельников. "Проводил он целы ночи перед Ликом Пресвятой, Устремив к ней скорбны очи, тихо слезы лья рекой".

Как молитва спасает наяву терзаемого любовью отшельника, так война и кровь спасают терзаемого рыцаря. "Полон верой и любовью, верен набожной мечте, "Ave Mater Dei" кровью Написал он на щите. Между тем, как паладины, Ввстречу трепетным врагам, По равнинам Палестины Мчались, именуя дам".

Может быть, среди кровавых подвигов бедного рыцаря были и еврейские погромы, которые повсеместно совершали крестоносцы по пути в Палестину и в самой Палестине, так что, когда Саладин разгромил крестоносцев и выбил рыцарей из Палестины, арабов с восторгом встретили евреи, во что сейчас трудно поверить. Однако, кровь не заглушила мечтательной телесной любви бедного рыцаря к матери Христа, а кровь и телесность ─ уже дьявольское. "Между тем, как он кончался, Дух лукавый подоспел, Душу рыцаря сбирался Бес тащить уж в свой предел".

И только здесь, на пороге смерти, бедный рыцарь был удостоен ответной любви чистой женщины. "Но Пречистая сердечно Заступилась за него И впустила в Царство вечно Паладина своего".

Телесная любовь бедного рыцаря к Пречистой Деве была не только страстной, но и безответной. Лишь после утраты телесности бедный рыцарь заслужил ответную любовь женщины, потому что женщина, даже если она не любит (а за что ей, Пречистой, было любить разбойника-рыцаря?), женщина не может хоть ненадолго не покориться столь неизменной страстной верности и не полюбить в ответ. Однако, этой загробной любовью, как белой розой, брошенной на турнире Дамой сердца, бедный рыцарь был награжден вполне, ибо Божья Матерь ─ не только вечная девственность, но и вечная молодость.

Цветы запоздалые ─ хоть и сердечные, но лишены блаженного аромата молодости. Они могут утешить, но не наградить. Нынешняя безнравственная технократическая цивилизация пытается заменить блаженство таблеткой, и миллионы старых самцов устремились в ворота аптечного рая, невзирая на "побочные явления", предпочитая ухудшение зрения или сердечную недостаточность импотенции. Я не понимаю, что плохого в импотенции, в телесном покое, если человек изжил свою молодость. Старость имеет свои радости, недоступные беспокойной юности: сладость раздумий, красоту познаний...

Да, "любви все возрасты покорны". Однако, я, конечно, высказываю свое личное мнение: мне неприятно видеть любовь пожилых людей и стариков, тем более влюбленность. Неприятно и смешно. Блестя глазами, старичок схватил старушку за бочок ─ такие стишки придумываются. Какое-то тут есть нарушение природного, как цветение зимой. Дружба ─ да, сердечность ─ да. Но не любовь! Есть исключения: любовь князя к молодой прелестной Татьяне Лариной. В опере Чайковского князь подменен Греминым, который натужным басом поет прямо противоположное тому, что Пушкин изложил негромко, светло и печально. "Любви все возрасты покорны, Ее порывы благотворны", ─ басит Гремин. "Любви все возрасты покорны, Но юным девственным сердцам Ее порывы благотворны, Как буря вешняя полям", ─ так у Пушкина. И далее у Пушкина: "Но возраст поздний и бесплодный На повороте наших лет, Печален страсти мертвый след..."

Тем чудотворнее исключения, например, у Гауптмана в драме "Перед заходом солнца". Жаль только, что Гауптман слишком заострил внимание на социальных проблемах такой любви, а не на нравственных и физиологических. Молодость ─ вот лучшая таблетка для пожилого мужчины и пожилой женщины. Конечно, жеребячий пыл восстановить нельзя, и юношеский пот восстановить нельзя. Сейчас, кстати, создается препарат, эликсир, нечто вроде одеколона, в котором ─ запах юношеского пота.

Но ведь любовь, даже и телесная ─ это далеко не всегда жеребячий пыл и юношеский пот! Я говорю об истинной молодой любви, о любви-награде, а не о бордельной любви, которая под стать таблетке. (В такой бордельной любви самая честная и дешевая ─ это панельная, а самая грязная ─ семейная: жена или наложница.) Я говорю о любви-награде, которую получил семидесятилетний Гете, о любви-награде Грибоедова. Восемнадцатилетняя красавица, грузинская княжна, жена Грибоедова после смерти мужа никого более знать не хотела и на всю жизнь оказалась повенчана с гробовой доской.

Я понимаю, тема скользкая. Я не призываю к отмене золотых, серебряных, даже жестяных свадеб. Счастлив тот, кто сумел пройти земную жизнь, часто лукавую и опасную, с подругой своей молодости. Однако, чем далее длится этот путь, тем менее вдохновения и тем более братской и сестринской любви. Такой теплоте не нужна сексуальная таблетка, такую теплоту таблетка оскорбляет. Пушкинское "Тьмы низких истин нам дороже" и т. д. можно толковать двояко. Можно толковать аллегорично: тьма ─ это много низких истин, но можно толковать и впрямую: низкие истины ─ это тьма. Туда не достигает Божий свет и господин там ─ отец тьмы дьявол, особенно, когда речь идет о телесных сексуальных низких истинах.

Достоевский не случайно использовал стихотворение о бедном рыцаре в своем романе "Идиот". Слишком уж князь Мышкин напоминает эротичного аскета. Только вот образ возлюбленной, созвучный Божьей Матери, у него двоится, как в эпилептическом припадке. Образ возлюбленной в романах Достоевского вообще раздвоен: чистая женщина и святая проститутка ─ персонажи бульварного романа. Катерина Ивановна и Груша в "Братьях Карамазовых", Аглая и Настасья Филипповна в "Идиоте", Дуня и Сонечка Мармеладова в "Преступлении и наказании" и т. д. Может быть, поэтому Достоевский не умел писать сексуальные любовные сцены. Его эротизм по-бульварному лубочен и надуман, как и религиозность. Даже смех в романах Достоевского лубочен и бульварен ─ чистые смеются "ха-ха-ха", нечистые ─ "хе-хе-хе". Но зато антитезы он писал превосходно. Антитеза вере ─ атеизм, антитеза любви ─ страдание. А страдание безответной любви требует идеала. Любишь не телесную женщину, а воздушный идеал. Какой может быть с идеалом секс?

Чистая женщина Аглая из романа "Идиот", дискутируя со своей матерью и прочим обществом о "Бедном рыцаре", которому это цензурное, церковное общество отказывает в уважении, говорит: "Потому глубочайшее уважение, что в стихах этих прямо изображен человек, способный иметь идеал. Во-вторых, раз поставив себе идеал, поверил ему, а поверив ─ слепо отдался ему всей своей жизнью. Это не всегда в нашем веке случается. Там, в стихах этих, не сказано, в чем, собственно, состоял идеал рыцаря бедного, но видно, что это был какой-то светлый образ, образ чистой красоты. И влюбленный рыцарь даже четки себе вместо шарфа повязал на шею."

Странное высказывание "чистой женщины". Аглая, далее полностью читает перед скептической публикой "Жил на свете рыцарь бедный" по тексту, который с некоторым цензурным изменением вошел в "Сцены из рыцарских времен", и как читает! "Глаза ее блистали, и легкая, едва заметная судорога вдохновения и восторга раза два прошла по ее прекрасному лицу." Как же при подобном вдохновении она не заметила идеал, который расшифровывается вполне определенно: "Матушка Христа"? Может быть, тут дело в ревности, которую испытывают у Достоевского "чистые женщины" к "святым проституткам"? А приходится признать "низких истин" ради, что у Достоевского идеал в большей степени, невзирая ни на что, отдан "святым проституткам", чем "чистым женщинам", таким, как Грушенька, как Сонечка Мармеладова, как Настасья Филипповна, и "чистые женщины" с горечью это сознают и с досадой признают: "Как бы то ни было, а ясное дело, что этому бедному рыцарю уж все равно стало, кто бы ни была и что бы ни сделала его Дама. Довольно того, что он ее выбрал и поверил ее чистой красоте, а затем уж преклонился перед нею навеки. В том-то и заслуга, что если б она потом хоть воровкой была, то он все-таки должен был ей верить, за ее чистую красоту копья ломать." То есть речь идет о безответной неизменной любви, хотя бы и к падшему идеалу.

Но что такое "падший идеал"? Что такое "падший ангел"? Не из света ли во тьму упал любимец Бога Люцифер, став тем величайшей антитезой Бога? А какова великая антитеза Божьей Матери? Не жрица ли языческая, святая, развратная и несправедливая, именуемая Музой? Одних она одаривает ответной любовью, нередко даже и не слишком талантливых, другими же пренебрегает. Имеется в виду не талант. Это заблуждение, что Муза может одарить талантом.

Разве Грушенька или Настасья Филипповна способны воссоздать душевное богатство Мити Карамазова или князя Мышкина? Они способны лишь только влюбить в себя, и влюбив, мучить. Но, как говорит Аглая, "бедному рыцарю уже все равно стало. Довольно того, что он выбрал ее и поверил ее чистой красоте."

Бедным рыцарем с бумажным щитом, на котором написаны были высокие слова любви к "святой проститутке" приехал я в Вену.