В подобных ситуациях долгий день кажется еще длиннее. Перестаешь жалеть о прошлых задержках, о том, что гребля – дело небыстрое, или о том, что подбор подходящих кусков коры отнял много времени.

Свет, проникавший сквозь щели в крыше и стенах, озарял группу открытых круглых и квадратных ячеек. Они виднелись в двух-трех метрах ниже площадки винтовой лестницы, где мы стояли. Свет быстро тускнел. Даже здесь, на много километров вглубь, тянулась длинная тень от краевой стены. Вскоре наступит ночь, какая бывает лишь на Ореоле.

– Стемнеет через несколько минут, – прошептал я Геймлпару.

– Быстро входим, быстро выходим, – предложил он.

Мы спустились по ступеням. Возможно, некогда эти ячейки служили для сна и приема пищи или просто были рабочими местами ремесленников. Однако они находились слишком близко друг к другу, чтобы быть рыночными прилавками.

В центре зала было еще темнее, и там стояла клетка пяти-шести метров в высоту, а в ширину вдвое больше. Не верилось, что ее создали люди, – даже в густом сумраке видно, что голубоватые вертикальные брусья решеток сработаны очень искусно и расположены через одинаковые промежутки. Держась ближе друг к другу, мы двинулись к клетке по узкому извилистому проходу.

Я мельком заглянул в несколько ячеек и заметил стулья, столики, полки с инструментами и запасенные груды коры, дерева и кожи. Ремесленников не было видно, и, кроме насмешливых физиономий на дверном проеме, отсутствовали любые намеки на то, что за люди тут жили.

Через несколько страшных минут мы подошли к клетке. В меркнущем свете слабо вырисовывались очертания того, что лежало внутри и казалось большой темной глыбой. Теперь это было похоже на дюжину людей, наваленных друг на друга. Неужели куча трупов? Значит ли это, что, когда жителей забрали, некоторых оставили, позабыв о них?

Вот только пахнет не смертью.

Казалось, по груде, заставляя ее дрожать и неуверенно шевелиться, пробегают крохотные искры, похожие на фосфоресцирующих мух в жаркий вечер на лугу.

– Морское существо? – тихо предположил я. – Может, крупная рыба? Ее поймали и бросили здесь?

Геймлпар, замерев словно статуя, не спускал глаз с клетки; на мои вопросы он не ответил. Затем его взгляд сместился, встретившись с моим, и наши старые ду´хи легко согласились друг с другом.

Лорд-адмирал видел такое существо раньше.

Это Могильный Разум, сообщил он мне и проиллюстрировал загадочное словосочетание быстрой чередой лишь наполовину понятных воспоминаний.

Прежде чем я или Геймлпар поняли, о чем идет речь, груда сделала судорожное движение и вся ее поверхность покрылась сетью светлых оранжево-зеленых линий – ползучими венами, самыми настоящими венами! Они походили на кровеносные трубки на туше освежеванного зверя, но в этой груде находилось не одно существо, а множество, десятки! И это не люди – конечности и туловища слишком велики для человеческих.

Это не бывшие жители надводной деревни.

Мы узнали Предтеч – воинов-служителей или похожих на них, сказать наверняка было трудно. Как будто по желанию чудовищного скульптора они были смешаны друг с другом в органическую глину, и, что еще ужаснее, у некоторых еще остались туловища, головы, лица и даже глаза, которые могли смотреть наружу, сквозь решетку. Они-то и взирали сейчас на нас, чуть светясь.

Груда вновь дернулась, заставив весь дом содрогнуться.

Послышались голоса, поначалу тихие, но постепенно множащиеся и нарастающие. Слова звучали вразнобой, размывались в жуткие неблагозвучные стенания.

Я понимал лишь часть того, что эти голоса произносили.

Они хотели освободиться.

Хотели умереть.

И не могли этого сделать.

Затем груда столкнулась с чем-то, чего мы не заметили прежде, – с прозрачной стеной или силовым полем, до боли похожим на пузырь, в котором меня вывезли из звездной системы сан’шайуум. Клетка внутри клетки. Предтечи изолировали эту массу, этот Могильный Разум, и бросили здесь – или же погибли, защищая его; встретили смерть прежде, чем смогли излечить своих сородичей от этой мерзости.

Если у них было лекарство, в чем я сильно сомневаюсь.

Больше я не мог выдержать. Схватив в охапку Геймлпара, я понес его обратно по проходу. Последние лучи солнца исчезли, единственный свет исходил от взбудораженной груды, все еще вопившей в ложной надежде, отчаянии и мýке.