Когда Десейн проснулся, небо на западе было расцвечено огненно-оранжевыми бликами заката. Он лежал, повернув голову к окну и глядя на вечернее небо. Чувство было такое, словно он участвует в древнем обряде поклонения солнцу. Чтобы отдохнуть от дневных забот, корабль жизни склонялся к горизонту, уступая Землю силам тьмы.

Сзади щелкнул выключатель, и искусственный свет залил комнату. Очарование исчезло. Десейн повернулся. В дверях стояла Дженни в длинном зеленом халате и зеленых шлепанцах.

– Пора бы тебе проснуться, – произнесла она.

Десейн посмотрел на нее будто впервые. Это была та же Дженни, которую он любил – темные волосы были перехвачены красной лентой, полные губы слегка приоткрыты, знакомая ямочка украшала щеку. Но в спокойном взгляде Дженни притаилась некая тайна, словно перед Десейном стояла не земная женщина, а богиня, и движения ее подчинялись не времени, а вечности.

Дженни вошла, и Десейна пронзил страх, подобный тому, который аттический крестьянин испытывал, вероятно, в присутствии жрецов дельфийского храма Аполлона. Дженни казалась прекрасной и… смертельно опасной.

– Ты не хочешь спросить, как я себя чувствую? – сказала она.

– Вижу, ты в полном порядке, – ответил Десейн.

Она сделала еще один шаг в направлении кровати и добавила:

– Клара прислала машину Джерси Хофстеддера. Она в нашем гараже.

Десейн подумал об этой изумительно прокачанной машине – еще одна побрякушка, которой его пытаются завлечь.

– А что ты принесла на сей раз?

– Гил!

– Еды ты не принесла. Может, отравленная шпилька?

Слезы выступили на глазах Дженни.

– Держись от меня подальше, – сказал он. – Я люблю тебя.

Она кивнула.

– Но я действительно люблю тебя! – воскликнула она. – И понимаю, насколько могу быть опасна… для тебя. Была… – Дженни покачала головой. – Я сознавала, что должна держаться от тебя подальше. Но это – в прошлом. Сейчас все по-другому.

– Вот и хорошо! – сказал Десейн. – Кто старое помянет, тому глаз вон. Кстати, пистолет был бы надежнее. И намного быстрее.

– Ты невозможен, Гил!

– Это я невозможен?

– Скажи, ты изменился? – прошептала она. – Не чувствуешь ли ты…

– Я по-прежнему люблю тебя. Держись от меня подальше. Я люблю тебя.

Дженни прикусила губу.

– Наверное, было бы лучше, если бы это сделали, когда я спал? – усмехнулся он. – Я бы и не узнал, кто…

Неожиданно Дженни сорвала с себя зеленый халат, под которым оказалась белая, отороченная кружевом ночная сорочка. Она отбросила халат, стянула через голову сорочку и предстала перед Десейном обнаженной.

– Видишь? – спросила она. – Я – всего лишь женщина. Женщина, которая тебя любит. – Слезы текли по ее щекам. – И никакого яда в руках, – продолжила она, всхлипывая. – Гил!

Имя его прозвучало из ее уст, словно стон.

Десейн заставил себя отвести взгляд. Он знал, что не мог смотреть на Дженни – прелестную, стройную, желанную – и сохранить ясность мысли. Она была прекрасна и одновременно смертельно опасна – самая соблазнительная приманка из всех, что для него приготовила Сантарога.

Зашуршала ткань. Десейн повернулся. Дженни стояла, потупив взор, вновь одетая в зеленый халат. Щеки ее горели, губы дрожали. Она медленно подняла голову и встретилась с Десейном взглядом.

– Я нисколько не стыжусь тебя, Гил, – произнесла она. – Я тебя люблю и не хочу, чтобы между нами были тайны – тайны плоти… любые тайны.

Десейн попытался сглотнуть комок, застрявший в горле. Оказывается, богиня была уязвимой. Сделанное открытие вызвало боль в груди.

– Я чувствую то же самое, – сказал он. – Только тебе лучше уйти. Если ты этого не сделаешь, я схвачу тебя и изнасилую.

Дженни попыталась улыбнуться, после чего повернулась и, хлопнув дверью, выбежала из комнаты.

Через мгновение дверь вновь открылась. На пороге стоял Пиаже, глядя назад, в коридор. Раздался хлопок дверей лифта. Доктор вошел.

– Что тут между вами было? – спросил он.

– Поссорились, подрались, а потом вроде помирились, – отозвался Десейн. – Хотя я не уверен.

Пиаже откашлялся. На его круглом лице была написана уверенность в себе и своих поступках, хотя чем она была вызвана и с каким решением доктор явился к Десейну, понять было трудно. Впрочем, это выражение лица сменилось заинтересованностью, с которой доктор посмотрел на Десейна.

– А вы выглядите значительно лучше, – заметил он. – И цвет лица другой. Чувствуете прилив сил?

– В общем, да, – кивнул Десейн.

Пиаже увидел остатки сыра на ночном столике, подошел и понюхал.

– Немного перележал, – произнес он, покачав головой. – Попрошу прислать вам свежий кусок.

– Не забудьте.

– Не хотите, чтобы я взглянул на ваши повязки? – спросил Пиаже.

– Я думал, вы поручили это Бурдо.

– У Уина дома полно дел. Завтра его дочь выходит замуж. Он придет позднее.

– Я не знал.

– Он следит за достройкой дома для молодых. Вышла небольшая задержка, потому что мы решили построить сразу четыре дома в одном районе. Отличное местоположение – вам с Дженни могло бы понравиться.

– Мило, – сказал Десейн. – Вы сложились и построили дом для молодоженов?

– О своих мы заботимся. А теперь давайте посмотрим, что у нас с повязками.

– Ладно.

– Хорошо, что вы ведете себя более разумно, – произнес Пиаже, после чего направился к двери, ведущей в лабораторию.

Через несколько минут он вернулся, толкая перед собой столик с перевязочными материалами. Подкатив его к кровати, Пиаже принялся срезать старые повязки.

– Вижу, вы повозились в лаборатории, – усмехнулся он.

Десейн поморщился, когда ожог на щеке соприкоснулся с воздухом.

– Вы это так называете? Возиться? – спросил он.

– А что вы делали? – поинтересовался Пиаже, склонившись к Десейну и внимательно глядя на его щеку. – С этим местом все в порядке, – сказал он. – Даже не останется шрама.

– Я ищу в Джаспере активное вещество, – объяснил Десейн.

– Я тоже пытался, и не раз, – отозвался Пиаже. – Беда в том, что мы слишком заняты более неотложными проблемами.

– Вы тоже искали?

– Когда был помоложе.

Десейн подождал, пока доктор осмотрит его голову, после чего спросил:

– А записи у вас остались? Выводы?

– Никаких записей. Времени не было.

– Но что-то вы нашли?

Пиаже осмотрел его травмированную руку и ответил:

– Получил бульон, насыщенный аминокислотами. Нечто, похожее на дрожжи. На этой руке останется шрам. Ничего страшного. И все заживает очень скоро. Можете сказать спасибо Джасперу.

– Что?

– Природа дает, природа отбирает. Вызванные Джаспером изменения в химии вашего тела делают вас более подверженным аллергии, зато любое повреждение будет заживать в пять-десять раз быстрее, чем во внешнем мире.

Десейн взглянул на свою обожженную руку. Новая розовая кожа уже покрывала поврежденную огнем плоть. Формировался шрам, о котором говорил Пиаже.

– Так какие изменения в химии тела? – спросил он.

– Главным образом, улучшается гормональный баланс. Становится примерно таким, какой мы видим в эмбрионе.

– Но какая тут связь с аллергией? – удивился Десейн.

– А я и не говорил, что все здесь просто, – отозвался Пиаже. – Ну-ка, поднимите руку.

Десейн подождал, когда доктор закончит с перевязкой правой руки, и поинтересовался:

– А что вы думает о структуре и…

– Нечто среднее между вирусом и бактерией. С грибовидной морфологией. Хотя…

– В микроскоп я видел клеточную структуру.

– Да, но там нет ядра. Есть материалы для его формирования, однако их можно адаптировать и для производства вирусоидных кристаллов.

– Полагаете, эффекты Джаспера вызываются именно кристаллами?

– Нет, – покачал головой доктор. – Хотя, если поместить их в соответствующую среду, то после определенных стадий развития желанный эффект можно и получить.

– А что за среда?

– Как будто вы не знаете, Гилберт!

– Пещеры кооператива?

– Ну конечно! – кивнул Пиаже, сняв повязку с левой руки. – Не думаю, что здесь будет такой же большой шрам.

– А что уникального в пещерах?

– Мы пока не уверены, что знаем.

– А кто-нибудь пытался…

– Гилберт! У нас много более насущных проблем, которые нужно решить, чтобы просто поддерживать наше существование!

Десейн смотрел, как Пиаже заканчивает перевязку его левой руки. Просто поддерживать существование? Что он имеет в виду?

– Вы не будете возражать, если я загляну в пещеры? – спросил он.

– Нет, – ответил Пиаже и, отодвинув столик с перевязочными материалами в сторону, добавил: – Ну что ж! Завтра мы сможем снять повязки. Прогресс значительный.

– Неужели?

Доктор улыбнулся:

– Страховка от авторемонтных мастерских покроет расходы на вашу новую машину. Полагаю, Дженни уже вам про нее сказала?

– Да.

– Мы также обеспечиваем вас новой одеждой. Что еще мы должны вам вернуть?

– Как насчет свободы выбора?

– У вас – полная свобода выбора, причем при гораздо большем количестве вариантов. И у меня есть…

– Мне не нужны советы.

– Советы? Никаких советов! Я просто хотел сказать, что у меня есть для вас любопытная информация. Вы попросили меня поработать с людьми, которых обвиняете в попытке убить вас.

– Я просил?

– Я взял на себя смелость не дожидаться вашей просьбы.

– Так вы подвергли их гипнозу? – воскликнул Десейн. – А потом построили кривую Дэвиса, чтобы показать их сравнительную…

– Никого я не гипнотизировал! А вы можете пару минут посидеть и молча послушать?

Десейн вздохнул и посмотрел на потолок.

– Я пообщался с некоторыми из этих людей, – продолжил Пиаже. – Главной заботой моей, конечно, был этот мальчик, Пит Йорик, которого мы только выпустили из… школы. И в процессе разговоров я заметил исключительно интересную деталь.

– Вот как?

– Во всех, с кем я говорил, жила неосознаваемая ими ненависть к внешнему миру. И подсознательный страх.

– Что? – нахмурился Десейн.

– Они нападали на вас не как на Гилберта Десейна. Вы были просто чужак. В них живет сильная и неразрешимая…

– Вы хотите сказать, что это нормально?

– Причины лежат в области подсознания, как вы и подозревали, – продолжил доктор. – Тем не менее структура мотивации…

– То есть Дженни и любит меня, и ненавидит – как чужака. Так?

– Давайте уточним, Гилберт. Дженни не собиралась причинить вам вред. Это была сестра-стажер, она…

– Но Дженни сказала, что приготовила все сама.

– В самом широком смысле этого слова. Она действительно пришла в кухню клиники, заказала вам еду и проследила за тем, как ее готовят. Однако за всем уследить невозможно.

– А эта… ненависть к чужакам, – произнес Десейн. – Вы полагаете, именно поэтому кое-кто из ваших людей попытался меня достать?

– Естественно!

Десейн внимательно посмотрел на доктора. Тот, похоже, верил в то, что говорил.

– Иными словами, пока живу в долине Сантарога, я должен избегать встречи с людьми, которые ненавидят внешний мир?

– Теперь вам не нужно ничего и никого избегать, – ответил доктор. – Вы более не чужак. Вы – один из нас. И когда вы с Дженни поженитесь…

– Из всех нелепостей, которые я когда-либо слышал, это – самая большая. А мальчик… Пит! Он хотел проткнуть меня стрелой, потому что…

– У него паталогический страх перед колледжем, куда ему предстоит поехать, – объяснил Пиаже. – Конечно, он с ним справится, но детские эмоции…

– А яд от тараканов в моем кофе? Это простое…

– У Вины была несчастная любовь. В колледже она влюбилась в чужака – совсем как Дженни. Разница в том, что тот соблазнил ее и бросил. Теперь она с дочерью…

– Господи! – воскликнул Десейн. – Неужели вы верите в подобную чушь?

– Гилберт! Мне легче поверить в такое объяснение, чем в вашу дикую версию, будто сама долина Сантарога организовала против вас массированную атаку. В конце концов, вы же сами видите…

– Хорошо, – кивнул Десейн. – Но попробуйте объяснить инцидент на мосту. Хотелось бы узнать, каким образом…

– Ну, это легче всего, – отозвался доктор. – Молодой человек, который там всем заправлял, был влюблен в Дженни еще до того, как в ее жизни появились вы.

– То есть он просто дождался момента, когда…

– Уверяю вас, Гилберт! Все это происходило исключительно на подсознательном уровне.

Десейн внимательно смотрел на доктора. Логическая структура, которую построил Пиаже, имела форму дерева и была похожа на дерево, какое Десейн видел во сне. У дерева был мощный ствол, он поднимался на поверхностные, вполне доступные рефлексии, уровни сознания, и были корни, уходившие в темноту подсознательного. Ветви росли по всей длине ствола, и с них живописно свисали листья и плоды. Это была вполне логичная структура – при всем ее неправдоподобии.

Такое дерево сразу не срубишь, подумал Десейн. Слишком уж основательная конструкция. И таких деревьев много в лесу по имени Сантарога.

– Похоже на дерево! – вслух сказал Десейн. – Похоже на все прочие, не так ли?

– Уверен, когда у вас будет время поразмышлять над этим, – произнес Пиаже, – вы убедитесь в правоте того, что я…

– Вне всякого сомнения!

– А я… Я пришлю вам свежий сыр. Из особых запасов.

– Буду искренне благодарен! – усмехнулся Десейн.

– Я вас понимаю. Вы думаете: «Ах, как я умен и мудр»! Но скоро вы все увидите в ином свете.

Пиаже вышел из комнаты, а Десейн долго смотрел ему вслед. Нет, этот человек ничего не замечает. Просто неспособен, как и любой другой сантарогиец – даже Дженни, со всей ее обостренной любовью прозорливостью. Объяснения, которые дает Пиаже, слишком просты. Они могли бы считаться официальной версией.

Пора бежать из этой проклятой долины!

Десейн выскользнул из постели, и сейчас же открылась дверь, через которую в комнату с подносом в руках вошла пухленькая молоденькая медсестра-стажер.

– Вы встали. – сказала она. – Отлично!

Взяв с ночного столика поднос, медсестра переложила его на стул, а на его место поставила новый.

– Я поправлю вам кровать, – произнесла она.

Десейн отошел, дав ей время перестелить постель, после чего, захватив старый поднос, она ушла.

Он посмотрел, что медсестра принесла – золотистый кусок сыра, крекеры, стакан и бутылку пива от Джаспера. Волна гнева охватила его. Схватив сыр, Десейн швырнул его об стену. Глядя на разлетевшиеся по всей комнате куски, он вдруг почувствовал мягкий, успокаивающий вкус на своем языке и губах – оказывается, он, не контролируя себя, слизывал крошки сыра, оставшиеся на пальцах.

Десейн посмотрел на свою руку так, словно она принадлежала чужому. Ему пришлось усилием воли подавить желание нагнуться и поднять с пола обломок сыра, после чего он увидел пиво. Рядом, на подносе, лежала открывалка. Десейн налил пиво в стакан и торопливыми глотками выпил. Только когда стакан был почти пуст, он ощутил богатый, насыщенный букет Джаспера в последних каплях. Сдерживая дрожь, он поставил стакан на ночной столик и забрался в постель, как в убежище.

Его тело боролось за свой суверенитет. Это не люди поглощают Джаспер, думал Десейн. Это Джаспер поглощает людей. Он почувствовал, как его сознание расширяется, как по ландшафту психики с громоподобным дребезжанием топочет его глубинная, истинная сущность. Время потеряло свои обычные характеристики, став плотным и взрывоопасным.

Распахнулась дверь, и послышались шаги. Кто-то целенаправленно ходил по комнате, после чего контакты электровыключателя с грохотом разомкнулись, и наступила кромешная тьма. Дверь захлопнулась.

Когда Десейн открыл глаза, в комнату через окно смотрели звезды. В их свете он увидел на ночном столике свежий кусок сыра. Старый кусок, расплющенный им о стену, был аккуратно сметен и убран. Он вдруг вспомнил голос Дженни – нежный, музыкальный, журчащий, будто темная вода, текущая между речными валунами, с жалобными вибрациями.

Неужели Дженни находилась здесь, в темноте?

Десейн протянул руку к кнопке звонка и нажал. Из переговорного устройства послышался голос:

– Вам нужна медсестра?

– Который час? – спросил Десейн.

– Три часа двадцать четыре минуты. Принести вам снотворное?

– Нет, спасибо!

Он сел, спустил ноги на пол и посмотрел на сыр.

– Вам нужно было лишь узнать время? – раздался голос в динамике.

– Сколько весит полный круг сыра от Джаспера? – поинтересовался Десейн.

– Сколько весит? По-разному. Самый маленький – около тридцати фунтов. Но зачем вам?

– Пришлите мне полный круг.

– Полный… Но у вас же есть сыр!

– Мне он необходим для лабораторных исследований.

Теперь-то он узнает, насколько был с ним честен Пиаже.

– Сыр вам будет нужен, когда вы проснетесь утром?

– Я уже проснулся, – ответил Десейн. – И принесите мне халат со шлепанцами.

– Может, вам лучше подождать? Если…

– Если надо, свяжитесь с доктором Пиаже, – произнес Десейн. – Но сыр мне нужен сейчас.

– Хорошо!

Сидя на краешке кровати, Десейн принялся ждать. За окном была ночь. Рассеянно он отломил кусочек сыра и отправил его в рот. Прожевал и проглотил.

Вскоре высокая седовласая медсестра вошла в комнату и включила свет. Она принесла большой круг золотистого сыра с блестящей восковой оболочкой.

– Вот вам тридцать шесть фунтов лучшего сыра от Джаспера, – сказала сестра. – Куда его положить?

– На один из столов в лаборатории, – ответил Десейн. – А где мой халат и шлепанцы?

– Если проявите терпение, то принесу, – произнесла сестра и, плечом отворив дверь в лабораторию, положила туда сыр, после чего шагнула к маленькой дверце в дальнем углу комнаты и открыла ее. Там оказался шкаф, откуда сестра извлекла зеленый халат и черные шлепанцы.

– Будут ли еще пожелания, сэр? – язвительно поинтересовалась она.

– Пока нет.

– Ну и хорошо, – пробормотала сестра и вышла из комнаты, едва ли не хлопнув дверью.

Забросив в рот кусочек сыра с ночного столика и надев халат со шлепанцами, Десейн направился в лабораторию. Сестра оставила там свет. Сырный круг лежал на металлическом столе справа от двери.

Алкоголь не страшен, подумал Десейн. Иначе его вряд ли добавляли бы в местное пиво. Но чем же его можно убить? Солнечным светом? Он вспомнил тусклые лампы в пещерах кооператива.

Что ж, существуют разные методы, ими можно воспользоваться. Десейн закатал рукава халата и принялся за работу.

За час ему удалось превратить три четверти сырного круга в молочный раствор, который он готов был пропустить через центрифугу. Вскоре в пробирках появились многослойные структуры, какие получают при анализе вещества на хроматографе. На самом верху располагался неширокий слой серебристо-серого вещества.

Десейн слил жидкость, прожег отверстие в дне пробирки и извлек оттуда твердые фракции, не пострадавшие от огня, после чего положил небольшое количество серого вещества на предметное стекло и принялся рассматривать его под микроскопом.

Это был мицелий – с немного искаженной структурой, но вполне узнаваемый. Десейн понюхал препарат. Джаспер – вне всякого сомнения! Он принялся разглядывать образец, меняя его освещенность, но тот неожиданно стал съеживаться и превращаться в кристаллы. Десейн посмотрел на механизм изменения освещенности. Оказывается, микроскоп был снабжен спектрометром, и Десейн, работая ручкой и пропуская свет в диапазоне 4000–5800 ангстремов, попросту отсек красную часть спектра.

Еще раз взглянув на образец, он увидел, что тот превратился в белую кристаллическую массу.

Значит, нужен солнечный свет.

Но как его доставить на место? Бомбой раскрыть пещеры? Или раздобыть портативную солнечную лампу?

Пока Десейн размышлял, темнота за стенами клиники породила некую тень, чудовище, поднимающееся из вод черного озера.

Десейн содрогнулся и обратился к сосуду с молокообразным раствором. Действуя почти механически, он пропустил остатки раствора через центрифугу, отсепарировал серебристо-серую фракцию и собрал ее в темно-коричневую бутылку. Из всего объема раствора получилось около пинты чистого Джаспера.

Десейн понюхал бутылку – острый, ни с чем не сравнимый аромат! Вылив ее содержимое в большую плоскую посудину, он зацепил каплю кончиком шпателя и поднес к языку.

Удар электризующего фейерверка, взорвавшегося в его вкусовых рецепторах, достиг позвоночника. Десейн почувствовал, что обрел способность видеть кончиком языка и даже кончиками пальцев, а стержень его интеллектуальных способностей, окрепнув и налившись твердой сталью, вознесся над пустыней безысходного отчаяния, которую представляла собой его душа. Сконцентрировав всю свою энергию, Десейн заставил себя взглянуть на тарелку с Джаспером.

Тарелка была пуста! Но кто уничтожил ее содержимое? Как и когда она могла опустеть?

Десейн посмотрел на ладонь правой руки, поднес ее к лицу и заметил на ее розоватой поверхности серебристо-серые пятна. Легкое покалывание заструилось по коже и внутренним органам – от горла и желудка к ладоням и ногам. Плоть его горела и, казалось, светилась. Словно издалека Десейн увидел, как его тело соскользнуло на пол, а пол – там, где он его касался, – засиял и стал переливаться всеми цветами спектра.

Я съел целую тарелку чистого Джаспера, подумал он.

Каков будет эффект? Это ведь не шутка – активное вещество, дистиллированное из более тридцати фунтов сыра! И что с ним, Десейном, происходит? Это был еще более важный вопрос.

Неожиданно Десейн почувствовал невыносимую тоску. Это был не страх, а именно тоска, вызванная ощущением полной оторванности от реальности.

Где он, стальной сердечник его самости?

И на каком фундаментальном основании он зиждется? Понимая, что им овладевает лихорадочная нервозность, Десейн попытался максимально активизировать всю мощь своего интеллекта и сразу осознал, что его реальность пересекает границы внешней вселенной и сливается с ней. Но одновременно и вселенная вливалась в его самость. Он проследил линии этого слияния и догадался, что они пронзают его с такой легкостью, словно он был просто тенью.

И в этот момент все опрокинулось и исчезло.

Я – всего лишь тень, решил Десейн.

Мысль эта его восхитила. Он вспомнил, как играл с тенями в детстве, и задумался, а какое же количество теней он способен произвести, деформируя ядро собственной идентичности. И тут же на экране его сознания заплясали, замельтешили зародыши форм. Десейну захотелось управлять ими, менять по собственному усмотрению, и тотчас перед ним возник мускулистый титан, яростно бьющий себя в грудь огромными кулаками. Десейн сдвинул поле восприятия, и титан преобразился, став ученым в длинном халате, близоруким, с опущенными плечами. Очередной сдвиг, и по полю, заполненному женскими фигурами, помчался обнаженный Аполлон; новое изменение – и взору Десейна явился согбенный трудяга под бесформенным грузом.

Словно откровение, ему открылась истина, от которой у него едва не перехватило дыхание: он конструирует только те формы, которые лишь и знакомы его земной сущности – конечной, как все земное. Это был акт открытия самого себя, породивший в душе Десейна надежду. Странную надежду – неясную, ни на что не направленную, но совершенно определенную в своем существовании, надежду без границ, без вектора движения и без цели.

Чистую надежду. Надежду как эйдос.

Это был момент, когда Десейн понял, что способен ухватить и зафиксировать в сознании структуру собственной сущности, свои характеристики и перспективы существования.

И в этот момент нечто изломанное, выщербленное и изуродованное промчалось через поле его сознания. В этом «нечто» он узнал ядро своей самости. Оно потеряло свой былой вид, и Десейн, усмехнувшись, отмахнулся от него.

Так кто все-таки отмахнулся? И кто усмехался?

Раздался глухой ритмичный стук – кто-то шел по коридору. Послышались голоса. Десейн узнал среди них и голос седовласой медсестры, хотя в нем явно звучала тревога, граничащая с паникой.

Был там и Пиаже.

– Давайте положим его на кровать, – произнес Пиаже.

Слова были ясны и отчетливы.

Не было ясности и отчетливости лишь в одном – в контурах вселенной, прорезанной букетом радуг, да в прикосновении рук, которые пытались остудить огонь, сжигающий его плоть.

– Как сложно осознавать собственное сознание, – пробормотал Десейн.

– Он что-то сказал? – спросила сестра.

– Я не разобрал, – отозвался доктор.

– Чувствуете запах Джаспера? – поинтересовалась сестра.

– Думаю, он выделил активное вещество и проглотил его.

– Господи! И что мы можем сделать?

– Ждать и молиться. Принесите смирительную рубашку и комплект экстренной помощи.

Смирительную рубашку? Странная просьба!

Десейн услышал топот. Как они могут так шуметь? С грохотом захлопнулась дверь. Другие голоса и суета.

Десейн чувствовал, как все вокруг стремительно темнеет, а окружавшие постель предметы исчезают из поля зрения. Ему показалось, будто тело его стало быстро уменьшаться и обретать младенческие формы; младенец вопил и бил маленькими ножками, хватаясь за все, что попадалось под руку, чтобы удержаться и не соскользнуть в открывшуюся под ним бездну.

– Помогите мне! – раздался голос Пиаже.

– Какой беспорядок! – произнес другой мужчина.

Но Десейн понял, что уже стал мотыльком – просто мотыльком. Вылетев наружу, он поежился – какой все-таки на улице ветер! Ничто в мире не устоит перед его напором.

А потом он почувствовал себя доской, перекладиной на качелях. Вверх-вниз, вверх-вниз!

Лучше побегать-попрыгать, пока живой! Належимся еще!

И он бежал, бежал, хватая ртом горячий воздух и задыхаясь.

Из клубящихся облаков вдруг выпала скамейка. Десейн бросился на нее и сам стал скамейкой – вот вам еще одна доска! И эта, вторая доска нырнула в бурлящее бирюзовое море.

Жизнь большей частью протекает в море бессознательного, подумал Десейн.

Становилось все темнее и темнее.

Вот и смерть, решил Десейн. Смерть и станет тем фоном, на котором я узнаю, кто я такой.

Неожиданно темнота разошлась. Он полетел вверх, широко открыв глаза. Темные тени заскользили в поле его зрения.

– Глаза открыл, – раздался голос сестры.

Новая тень, склонившись к нему, почти полностью перекрыла льющийся на него сверху поток света.

– Гилберт!

Это был Пиаже.

– Гилберт! Вы меня слышите? Сколько Джаспера вы приняли?

Десейн попытался ответить, но губы его не слушались.

Свет вновь свободно хлынул в открытые глаза.

– Попробуем догадаться, – произнес Пиаже. – Сколько было сыра?

– Тридцать шесть фунтов, – отозвалась сестра.

– Физические поражения обширны. Приготовьте аппарат искусственного дыхания.

– Доктор! А если он… – Сестра побоялась закончить фразу.

– Я… готов и к этому.

Интересно, к чему он готов?

Сосредоточившись, Десейн понял, что может управлять потоком льющегося на него света. Сейчас свет шел через туннель, на противоположном конце которого оказался Пиаже. Десейн мог лишь беспомощно смотреть, в то время как Пиаже склонился над ним с каким-то сосудом, от которого поднимался не то дым, не то пар.

Это кислота, решил Десейн, вспомнив слова медсестры. Если я умру, они растворят меня в кислоте и спустят в канализацию.

Стены туннеля обрушились. Свет на мгновение ярко вспыхнул и тут же погас.

Возможно, мне уже не быть, подумал Десейн.

Стало темнее.

Возможно, мне уже ничего не делать.

Стало совсем темно.

И, возможно, ничего не иметь.

Ничего.