Очнувшись, Десейн помнил свое сновидение – разговор с безликими богами. «Навозные кучи восстанут, а замки падут». Эту фразу, словно через эхо-резонатор, кто-то произнес, пока он находился в забытьи: «Навозные кучи восстанут, а замки падут».

Десейн понимал, как важно запомнить это сновидение. Да. «Наконец я проснулся» – именно это он пытался сказать безликим богам.

В его памяти сон сохранился как некий непрерывный процесс, неотделимый от него самого. Сон был полон чистых деяний и мук, отчаяния и постоянных разочарований. Десейн старался сделать нечто, принципиально невозможное. Но суть этого невозможного ускользала от него.

Десейн вспомнил мощную руку, которая ввергла его в темноту. Глубоко вздохнув, он открыл глаза, и в них сразу же брызнул дневной свет. Десейн лежал на кровати в комнате с зелеными стенами. Слева через окно была видна красная ветка мадроны, маслянистые зеленые листья, голубое небо. После этого он ощутил свое тело – боль в перевязанных руках, на лбу и на правой щеке. Горло першило, а по языку растеклась горечь.

Но сон не отпускал его. Сон был бестелесен. Смерть – вот в чем ключ. Однажды Пиаже говорил об «общем инстинктивном опыте». Но какое отношение его сон имел к инстинктам? Инстинкты, инстинкты… Что такое инстинкт? Врожденная модель восприятия и поведения, отпечатавшаяся на нервной системе. Смерть. Инстинкт смерти.

– Зри внутрь себя, внутрь, человек, познай свое истинное «я», – повторяли безликие боги его сновидений. Десейн вспомнил эти слова, и ему захотелось рассмеяться.

Это был старый, хорошо известный синдром «загляни-внутрь-самого-себя», синдром профессионального заболевания психологов. Внутрь самого себя, и более никуда. Там, внутри истинного «я», помимо прочих, находился и инстинкт смерти. Познать самого себя? Десейн чувствовал, что не сможет познать самого себя, не умерев.

Смерть – фон, на котором жизнь познает саму себя.

Кто-то откашлялся справа, прочищая горло. Десейн напрягся и повернул голову. На стуле рядом с дверью сидел Уинстон Бурдо. Его карие глаза, сверкающие на темном лице, таили насмешку.

Но почему Бурдо?

– Счастлив видеть вас очнувшимся, сэр, – произнес официант.

В рокочущем голосе Бурдо слышались мягкие нотки дружеского участия. Именно поэтому его и позвали? Он должен был успокоить и притупить бдительность жертвы?

Но я пока жив, подумал Десейн.

Если сантарогийцы хотели покончить с ним, лучшей возможности не было. Он был без сознания, совершенно беспомощен.

– Почти десять часов утра. Прекрасного утра, – сказал Бурдо, улыбнувшись и показав свои белоснежные зубы, сияющие на темном фоне лица. – Желаете что-нибудь?

Услышав вопрос, Десейн почувствовал, что сильно голоден. Он колебался – а не попросить ли позавтракать? Какую еду здесь подают?

Но голод – нечто большее, чем пустой желудок, подумал Десейн. Можно обойтись и без еды.

– Что я желаю, – сказал он, – так это узнать, почему вы тут.

– Доктор решил, что мой вариант – самый безопасный, – отозвался Бурдо. – Я ведь тоже был здесь чужаком и хорошо помню свои тогдашние впечатления.

– Они тоже пытались убить вас?

– Сэр?

– Хорошо. Сформулируем иначе: с вами тоже происходили несчастные случаи?

– Я не разделяю точку зрения доктора на… несчастные случаи. Однажды, правда, я думал… Но теперь я понимаю, как ошибался. Люди долины не хотят никому причинить зла.

– Итак, доктор прислал вас потому, что ваш вариант – самый безопасный. Но вы не ответили на мой вопрос: у вас тоже были несчастные случаи?

– Вы должны знать, – произнес Бурдо, подумав несколько мгновений, – что, если не понимаете то, как живут люди долины, и не следуете их правилам, то… обязательно будете… попадать в ситуации, в которых…

– Значит, были. И именно поэтому вы получали тайные посылки из Луизианы?

– Тайные посылки?

– Да. А что еще вам присылали на почту в Портервилле?

– Вам известно даже об этом? – Бурдо покачал головой и усмехнулся. – А вам никогда не хотелось отведать той еды, которой вы наслаждались в детстве? – спросил он. – Я не думал, что мои новые друзья из долины это понимают.

– Вы так это объясняете! А может, все совсем не так? Может, вы просыпались каждое утро в ужасе от того, что` местная еда с приправами от Джаспера творит с вашим телом и душой?

Бурдо нахмурился:

– Сэр, когда я впервые приехал сюда, я был тупой, необразованный ниггер. Теперь я – образованный чернокожий сантарогиец. И у меня больше нет иллюзий относительно…

– Значит, вы боролись?

– Да, я боролся. Но скоро осознал, как это глупо.

– Иллюзии?

– Да.

Если лишить человека иллюзий, подумал Десейн, возникнет вакуум. Чем он будет заполнен?

– Скажем так, – произнес официант, – раньше я разделял ваши иллюзии.

– Это нормально, когда человек разделяет иллюзии общества, – пробормотал Десейн. – Хуже, если он находится в плену собственных, оригинальных иллюзий.

– Отлично сказано, – кивнул Бурдо.

И вновь Десейн подумал о том, чем будет заполнен вакуум, оставшийся на месте иллюзий. И какие новые иллюзии разделяют сантарогийцы?

Он понимал, что сантарогийцы не отдают себе отчета в своей подсознательной агрессивности к чужакам, в том, что на поддающемся рационализации уровне создают для них всевозможные опасные ловушки. Большинство не отдает отчета, поправил он себя. Есть вероятность того, что Пиаже начинает это понимать. В конце концов, именно он направил сюда Бурдо. А Дженни? «Держись от меня подальше! Я люблю тебя!».

Десейн начинал видеть сантарогийцев в новом свете. Было в них нечто изысканно римское… и спартанское. Они были полностью замкнуты на самих себя – недружелюбны, необщительны, горды. Отрезали себя от любой возможности обмена идеями, которые могли бы… Он запнулся, вспомнив телевизионную комнату к гостинице.

– Та комната, что вы попытались спрятать от меня в гостинице, – произнес Десейн. – Комната с телевизорами…

– Мы не собирались прятать ее от вас, – возразил Бурдо. – В известном смысле мы прятали ее от самих себя… и от случайных чужаков. Есть нечто исключительно соблазнительное в той грязи, которая течет на вас с телеэкрана. Именно поэтому мы постоянно меняем наблюдателей. Но мы не можем игнорировать ваше телевидение. Это – ключ к внешнему миру и богам, которые им управляют.

– Богам?

Внезапно Десейн вспомнил свое сновидение.

– У вас там, снаружи, очень практичные боги, – сказал Бурдо.

– Что такое практичный бог?

– Это бог, который во всем соглашается с тем, кто ему поклоняется. Лучший способ избежать завоевания и гибели.

Десейн отвернулся от Бурдо и уставился на зеленый потолок. Завоевывать богов? Не с этим ли связано чувство разочарования, какое он испытывал во сне?

– Не понимаю, – пробормотал Десейн.

– Это потому, что вы по-прежнему пребываете во власти иллюзий, которые в ходу в вашем мире, – объяснил Бурдо. – Чужаки совсем не пытаются понять то, как устроена вселенная. То есть они говорят, что стараются, но, по сути, хотят ее только завоевать. Это видно по всему тому, что они делают. А боги – часть вселенной. Даже те, которых человек создал по образу и подобию своему.

– Если не можешь победить, присоединись и возглавь, – проговорил Десейн. – Чтобы не быть завоеванным, практичный бог вступает в согласие с теми, кто на него нападает?

– Вы весьма восприимчивы. Дженни совершенно права.

– Значит, чужаки нападают на своих богов?

– Отказ от смирения сама по себе уже есть форма нападения, – ответил Бурдо. – Вы ведь пытаетесь изменить своих богов, верно? А когда они с этим не соглашаются, вы их обвиняете во всем, в чем только можно обвинить.

– Все это вы узнаете из телевизора?

Бурдо рассмеялся:

– Из телевизора? Разумеется, нет, доктор Гил… Вы не станете возражать, если я вас буду так звать?

Десейн повернулся и встретился глазами с вопрошающим взглядом Бурдо. Возражать значило бы признать себя полным идиотом. Но Десейн чувствовал, что, согласившись, он сделает шаг назад, уступит позиции в важной битве.

– Поступайте, как вам угодно, – произнес он. – Только объясните, что вы думаете про телевидение.

– Это… это наше окно во внешний мир. В мир перманентной целесообразности. Этот мир и телевидение – одно и то же. И мы смотрим…

– Перманентной целесообразности?

Десейн попытался приподняться на локтях, но в его руках сразу запульсировала боль. Он упал на подушки, не отводя взгляда от Бурдо.

– Да, сэр. Внешний мир действует по принципу временной целесообразности, и вы должны знать это. Но все временное неизбежно становится постоянным. Ограниченный временны`ми рамками налог, ограниченных временны`х масштабов маленькая победоносная война, временное ужесточение мер, которые будут сняты, как только для этого возникнут условия… правительственное агентство, созданное на время этого ужесточения…

– То есть это вы узнаете из теленовостей?

– Не только из новостей, доктор Гил. Наши наблюдатели смотрят, а потом пишут подробные отчеты обо всем, что видят. Из них и ясно, что для чужаков телевидение и жизнь – одно и то же. – Бурдо помолчал несколько мгновений и продолжил: – Люди внешнего мира – зрители. Они хотят, чтобы в их жизни что-нибудь происходило, но единственное, что они для этого делают – нажимают кнопку. Затем устраиваются поудобнее в своих креслах и ждут, когда что-то в их жизни произойдет. Смотрят последнее шоу и выключают телевизор. А потом идут спать – тоже ведь форма выключения. Беда в том, что их шоу идет гораздо позднее, чем они думают. Они не понимают этого и впадают в отчаяние, доктор Гил. А отчаяние ведет к агрессии и жестокости. И вот наступает утро, когда эти бедные люди понимают, что жизнь прошла мимо – сколько бы телепередач они ни просмотрели. Жизнь прошла мимо потому, что они в ней не участвовали. Никогда не выходили на подмостки перед притихшим залом, не совершали ничего по-настоящему важного. Вот они, иллюзии, ведущие к разочарованию.

Десейна поразила убедительность слов Бурдо, те смыслы, которые крылись за ними. В том, что говорил официант, ощущалась правда – страшная в своей очевидности.

– То есть этих людей просто выключили? – пробормотал он.

– И все это – телевидение.

Десейн повернул голову и посмотрел в окно.

– Вам действительно нужно что-нибудь съесть, доктор Гил, – заметил Бурдо.

– Нет.

– Доктор Гил! В каких-то ситуациях вы демонстрируете истинную мудрость, но порой…

– Не называйте меня мудрым. Лучше – опытным и многое пережившим.

– Еда здесь – высшего качества. Я сам все приготовлю и принесу. Бояться не нужно…

– Я уже не раз обжигался…

– Полному горшочку огонь не страшен, доктор Гил!

– Уин! Вы мне нравитесь. Вы спасли мне жизнь. Не должны были этого делать, но так уж получилось. Именно поэтому доктор Пиаже вас сюда и послал. Однако несчастный случай все равно может произойти – даже с вами.

– Мне больно от ваших слов, доктор Гил. Я не из тех, кто держит камень за пазухой.

Десейн вздохнул. Он обидел Бурдо, но какие у него есть варианты? Ему вдруг пришло в голову, что он сидит верхом на весьма странной бомбе. Сантарога отложила свои агрессивные намерения, вероятно, из-за его нынешнего беспомощного состояния. Однако долина способна вновь взяться за свое, если он начнет делать то, что здесь запрещено.

Более всего Десейну захотелось быть подальше от того места, где он находился. Захотелось страстно, несмотря на то, что он понимал – это желание ему тоже предписано, как и многие остальные.

Дверь за спиной Бурдо открылась. Вошла медсестра, толкающая перед собой тележку. Она повернулась к Десейну. Дженни! Не обращая внимания на ожоги, Десейн приподнялся на локтях.

Во взгляде Дженни была неприкрытая боль. Стараясь сдержать слезы, она надула губы, словно сердилась. Ее длинные черные волосы были уложены на затылке в аккуратный узел. Белый халат, белые чулки, белые туфли – но никакой шапочки.

– Мисс Дженни! – обратился к ней Бурдо. – Что вы привезли?

Не глядя на Десейна, она ответила:

– Кое-что поесть для этого безумца. Сама приготовила.

– Я пытался покормить его, но он наотрез отказался.

– Вы не оставите нас ненадолго, Уин? – попросила Дженни. – Я хочу…

– Доктор не велел мне…

– Уин! Прошу вас!

– Ну, поскольку это вы, мисс Дженни…

– Благодарю вас, Уин! – кивнула она и повернулась к Десейну.

Тихо закрыв за собой дверь, Бурдо вышел.

– Дженни, – начал Десейн. – Я…

– Лежи тихо! Ты не должен тратить силы зря. Дядя Лоренс сказал…

– Здесь я ничего не ел, – произнес Десейн.

– Гил! Ты…

– Знаю, я идиот, – улыбнулся он. – Но есть одно важное обстоятельство – я жив.

– Ты только посмотри на себя! Посмотри!

– Как там Гарри Шелер?

Поколебавшись мгновение, Дженни ответила:

– Будет жить. Со шрамами, но, если уж на то пошло, тебя тоже разукрасило.

– Они определили, что произошло?

– Несчастный случай.

– И все? Просто несчастный случай?

– Говорят, порвался трубопровод, идущий от бензинового насоса, а еще было плохое соединение на одной из фар – вот и рвануло.

– Несчастный случай. Понятно, – пробормотал Десейн.

– Я приготовила тебе запеченные яйца, тосты и мед. Ты должен поесть, а то совсем лишишься сил.

– Нет!

– Гил!

– Я сказал – нет!

– Чего ты боишься?

– Очередного несчастного случая.

– Но я приготовила все сама.

Повернувшись к Дженни, Десейн тихо проговорил:

– Держись от меня подальше. Я люблю тебя.

– Гилберт!

– Ты сама это сказала.

Дженни побледнела и, облокотившись на тележку, вздохнула.

– Понимаю, – прошептала она. – Иногда я сама чувствую… – Дженни посмотрела на Десейна и слезы мелькнули в ее глазах. – Но я тебя люблю. Теперь тебе плохо, и я хочу о тебе заботиться. Посмотри.

Она подняла салфетку, которой была прикрыта одна из тарелок, и ложкой отправила кусочек еды в рот.

– Дженни! – воскликнул Десейн.

Ему захотелось обнять ее – настолько поразила его сила ее любви к нему, готовность пожертвовать собой.

В глазах Дженни отразились боль и испуг. Она схватилась за горло. Губы ее шевелились, но ни звука не вырвалось из ее рта.

– Дженни!

Она покачала головой.

Десейн отбросил одеяло, застонав от резанувшей его боли, опустил ноги на холодную плитку пола и выпрямился. Волна тошноты накатила на него. Дженни, не опуская рук, подалась к двери. Десейн ринулся за ней, путаясь в больничной одежде. Его качало, ноги были как ватные.

Дженни соскользнула на пол. Десейн вспомнил о Бурдо и крикнул:

– На помощь! Уин! На помощь!

Споткнувшись, он ухватился за тележку, которую привезла Дженни. Тележка поехала и Десейн беспомощно рухнул на пол.

Дверь распахнулась, на пороге появился Бурдо. В ужасе он посмотрел на Дженни, которая, с трудом дыша, лежала на полу, подогнув колени к животу.

– Доктора! – прохрипел Десейн. – Что-то в еде. Она немного съела.

Бурдо, мгновенно сообразив, что к чему, бросился в коридор, оставив дверь открытой.

Десейн пополз к Дженни. Комната вокруг него вращалась и раскачивалась, в руках пульсировала боль. Дженни, хватая ртом воздух, дышала со свистом. Ему хотелось броситься к ней, но сил не было. Он прополз лишь несколько шагов, когда в комнату, сопровождаемый Бурдо, вбежал бледный Пиаже. Упав на колени рядом с Дженни, он кивнул в сторону Десейна:

– В постель, немедленно!

– Еда в тележке, – прошептал Десейн. – Она что-то съела.

Медсестра в накрахмаленной наколке вкатила в комнату тележку с медицинскими принадлежностями и склонилась над Пиаже. Бурдо принялся помогать Десейну вернуться в постель, и тот не видел, что делают за его спиной.

– Лежите тихо, доктор Гил! – проговорил Бурдо и, отвернувшись, стал смотреть, что происходит возле двери.

– Аллергическая реакция, – произнес Пиаже. – Горловой спазм. Нужна двойная трубка, будем прокачивать воздух.

Сестра передала что-то Пиаже, и он склонился над Дженни.

– Атропин! – попросил Пиаже.

И вновь сестра что-то передала ему.

Десейну было неимоверно трудно сфокусировать внимание. Страх сдавил его горло.

Почему я так слаб? думал он. Боже, она не должна умереть. Прошу тебя, спаси ее!

В дверях появились другие сотрудники из больницы. Ошеломленные происходящим, они стояли молча, внимательно наблюдая за тем, что делает Пиаже. Он взглянул на них и велел:

– Каталку!

Двое сотрудников отправились выполнять его поручение. Вскоре в коридоре послышалось шуршание колес.

Пиаже встал.

– Пока это все, что можно сделать, – сказал он. – Положите ее на каталку, ноги выше головы. – И, обратившись к Десейну, спросил: – Что она съела?

– Она взяла… – Он указал в сторону тележки с едой. – С тарелки под салфеткой. Что там? Яйца?

Пиаже подошел к тележке, взял тарелку и принюхался. Теперь Десейн видел, что происходило в комнате: там двое мужчин в белых халатах подняли Дженни и понесли к двери. Лицо ее было белым, как мел, а из уголка рта свисала трубка.

– Яд? – тихо уточнил Десейн.

– Разумеется, яд! – резко произнес Пиаже. – Похоже на аконит.

Повернувшись к двери с тарелкой в руке, он поспешил из комнаты.

Десейн слышал звук колес каталки, быстрые удаляющиеся шаги в коридоре, но Бурдо закрыл дверь, и все стихло.

Десейн весь покрылся испариной. Не сопротивляясь, он позволил Бурдо уложить себя в постель и накрыть одеялом.

– Мне сначала показалось, – проговорил Бурдо, – будто это вы ее так…

Она не должна умереть, думал Десейн.

– Простите, – продолжил Бурдо. – Я знаю, вы неспособны на такое…

– Она не должна умереть.

Десейн поднял голову, увидел слезы, которые текли по темным щекам Бурдо, и они вызвали в его душе странную реакцию – ярость вскипела в нем, и он не смог подавить ее волну. Ярость и злость. Она была направлена отнюдь не на Бурдо, а на некую бестелесную и трудноуловимую суть долины Сантарога, попытавшуюся использовать женщину, которую он любил, вложив ей в руки орудие убийства, направленное против него, Десейна. Он посмотрел на Бурдо. Тот бормотал:

– Доктор Пиаже не позволит случиться плохому… Господи!

Увидев лицо Десейна, он инстинктивно отпрянул.

– Уйдите! – прохрипел Десейн.

– Доктор велел мне…

– Доктор Гил требует, чтобы вы немедленно ушли!

Упрямое выражение появилось на лице Бурдо.

– Я вас не оставлю.

Десейн опустился на подушку. Что он мог сделать?

– Вчера у вас был шок, – напомнил Бурдо, – и вам сделали переливание крови. Поэтому оставлять вас нельзя ни на минуту.

Переливание? Почему же они меня не убили? Оставили меня для Дженни! Чтобы это сделала она.

– Вы все так любите Дженни! – усмехнулся Десейн. – Вы даже позволили ей попытаться убить меня. Конечно, это нанесло бы ей самой смертельный удар, но какая вам всем разница? Вы можете пожертвовать и Дженни, кучка бессердечных…

– Вы говорите безумные вещи, доктор Гил!

Ярость исчезла так же быстро, как возникла. Какой смысл нападать на бедного Уинстона? Да и вообще на всех сантарогийцев? Они же не ведают, что творят! Десейн почувствовал угрызения совести. Да, он говорит безумные вещи. То, что разумно в одном обществе, считается безумием в другом.

Если бы не слабость, которая охватила его тело!

Последствия шока.

Он спросил себя, что станет делать, если Дженни умрет. Его эмоции были странным образом фрагментированы – часть его существа содрогалась от горя, другая, загнанная в угол судьбой, билась в ярости, а третья – анализировала, анализировала, анализировала…

Какую долю ответственности за пережитый им вчера шок несет Джаспер? Стал ли он столь же чувствителен к нему, как и сами сантарогийцы?

Если Дженни умрет, они просто убьют меня, подумал Десейн.

– Я сяду возле двери, – произнес Бурдо. – Если вам что-нибудь понадобится, просто скажите.

Он сел, лицом обратившись к Десейну и сложив руки на груди, будто страж.

Десейн закрыл глаза и подумал: Дженни, только не умирай! Затем вспомнил, как Гарри Шелер узнал о смерти брата. Способен ли он так же чувствовать Дженни?

Десейн прислушался к себе, пытаясь понять, как это происходит у сантарогийцев. Он бы многое отдал за это. Он должен чувствовать, что происходит с Дженни. Любой сантарогиец способен на подобное.

Но я – не сантарогиец.

Десейн сознавал, что балансирует на острие бритвы. Одна часть его сущности принадлежала необъятному океану подсознательного, составлявшего основу мира, где он был рожден. Другая – склонялась в сторону вод ясного прозрачного озера, каждая капля которого помнила о существовании прочих капель.

Дверь открылась, и в море бессознательного разыгрался шторм, а по поверхности озера пробежал легкий ветерок. Баланс водных стихий оказался нарушенным.

Десейн открыл глаза. В центре комнаты стоял Пиаже со стетоскопом вокруг шеи. В глазах его сквозила усталость, а на Десейна он смотрел недоуменно.

– Дженни? – прошептал Десейн.

– Жить будет, – ответил Пиаже. – Хотя и висела на волоске.

Десейн закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Сколько еще несчастных случаев мы выдержим? – спросил он и встретился взглядом с доктором.

Подошел Бурдо.

– Доктор Десейн говорил странные вещи. Просто какое-то безумие.

– Уин, оставьте нас на минуту, – попросил Пиаже.

– Это обязательно? – нахмурился Бурдо.

– Да.

Пиаже подвинул стул к кровати и сел, глядя Десейну в лицо.

– Я буду за дверью, – произнес Бурдо и вышел.

– Вы расстроили Уина, а это непросто сделать, – заметил Пиаже.

– Расстроил? – усмехнулся Десейн. – И это все, что вы можете сказать по поводу случившегося?

Доктор посмотрел на свою правую ладонь, сжал ее в кулак и покачал головой.

– Не хочу, чтобы вы считали меня легкомысленным, Гилберт, – начал он, – а потому полагаю, что всему этому нужно и можно дать рациональное объяснение.

– Словосочетание «несчастный случай» вам уже кажется недостаточным? – спросил Десейн.

– Да. Речь идет о вас. У вас фатальная предрасположенность к несчастным случаям. Вы просто притягиваете несчастья!

– Мы оба знаем, что это – фикция. Игрушка слабого ума, убежище обыденного сознания.

Сложив ладони домиком, Пиаже отклонился на спинку стула и поджал губы.

– С точки зрения психиатрии…

– Прекратите! – воскликнул Десейн. – Сейчас вы приметесь перемалывать старый мусор по поводу невроза саморазрушения или дефектов эго-контроля. Как я мог контролировать рабочих, которые разобрали мост, или мальчика с луком и стрелой?

– Мальчик с луком и стрелой?

К черту все обещания, подумал Десейн и рассказал про случай на парковке, после чего добавил:

– А как насчет пневмоподъемника или взрыва в мастерских? А яд в еде, которую приготовила Дженни. Дженни! Вы понимаете?

– Да. У вас действительно есть основания…

– Основания? Да передо мной целостный, законченный синдром. И суть его в следующем: Сантарога хочет убить меня. Вы уже уничтожили совершенно невинного молодого человека и едва не убили Дженни. Что будет дальше?

– Ради всего святого, зачем нам…

– Чтобы снять угрозу. Разве это не очевидно? Я – угроза для существования долины.

– Да перестаньте!

– Перестать? А если я действительно заберу с собой Дженни, а на долину напущу собак?

– Дженни не покинет своих. О каких собаках вы говорите? Что вы имеете в виду?

– Кто из нас заставляет ангелов плакать? – насмешливо спросил Десейн. – Вы утверждаете, будто любите Дженни и не хотите сделать ей больно. Но вы пытались сделать ее орудием моего убийства. Что может быть для нее ужаснее и больнее?

Пиаже побледнел и судорожно вздохнул.

– Она… – начал он и осекся. – Там, должно быть… Так что вы имеете в виду под собаками?

– Скажите, а инспектора министерства труда никогда не интересовались вашими школами и не спрашивали, почему вы используете детский труд? А как насчет министерства здравоохранения? В ваших отчетах написано о нулевой заболеваемости психическими расстройствами в долине Сантарога. А что происходит на деле?

– Гилберт! Вы не понимаете того, о чем говорите.

– А вспомните антиправительственную пропаганду в местных газетах!

– Мы не выступаем против правительства, Гилберт! Мы…

– Что? Я никогда не видел ничего более антиправительственного, чем ваши газеты.

– Позвольте мне закончить, – сказал доктор. – Прошу вас. Мы – не против правительства. Мы – против внешнего мира как такового. А это – совсем другое.

Безумие, подумал Десейн. Чистое безумие. Он уставился на потолок. Пот градом тек по его лицу – настолько он устал, говоря с Пиаже.

– Почему вы приставили ко мне Бурдо? – спросил Десейн.

Доктор пожал плечами:

– Чтобы снять любую возможность того, что вы окажетесь в своей…

– И вы выбрали Бурдо.

Повернувшись к Пиаже, Десейн внимательно посмотрел на него. Тот, похоже, вел сам с собою жестокую битву – его кулаки то сжимались, то разжимались.

– Причины вполне очевидны, – произнес доктор.

– Скажите, я могу покинуть долину? – поинтересовался Десейн. – Или вы мне не позволите?

– Ваше физическое состояние таково, что…

– А оно когда-нибудь будет иным?

– Как я могу доказать вам, что мы действительно…

– Есть ли в долине место, где я мог бы защитить себя от несчастных случаев? – спросил Десейн.

– Защитить себя?

Пиаже покачал головой.

– Вы же хотите доказать, что ваши намерения – самые благородные, – заметил Десейн.

Пиаже поджал губы, после чего произнес:

– На крыше есть изолированный бокс, в пентхаусе. Своя кухня, все удобства. Если вы…

– Сможет ли Бурдо проводить меня, не убив?

Пиаже вздохнул.

– Я провожу вас сам, как только…

– Нет. Лучше Бурдо.

– Как угодно, – кивнул доктор. – Он отвезет вас на кресле-каталке.

– Я пойду пешком.

– У вас недостаточно сил…

– Ничего. Я соберусь с силами, а Бурдо мне поможет.

– Хорошо. Что касается еды, то мы…

– Я буду есть консервированную еду из банок, взятых методом произвольного выбора с полок местного супермаркета. Бурдо будет ходить туда, пока я…

– Но послушайте!

– Все будет именно так, доктор. Бурдо будет приносить мне много всяких банок, а я наугад стану из них выбирать, что мне есть.

– Это совершенно не обязательно.

– Давайте попробуем, и увидим, сколько при подобном раскладе произойдет несчастных случаев.

Несколько мгновений Пиаже смотрел на Десейна, после чего кивнул:

– Как пожелаете.

– А что Дженни? – спросил Десейн. – Когда я могу ее увидеть?

– Она получила тяжелый удар по всем системам. Несколько дней ей не следует ни с кем общаться, если только…

– Я не оставлю бокс, пока не докажу вам, что прав, – заявил Десейн. – Когда она сможет прийти ко мне?

– Надо подождать, – ответил Пиаже и, внимательно посмотрев на Десейна, добавил: – Послушайте, Гилберт! Вы не сможете увезти Дженни из долины. Она никогда не согласится.

– Пусть Дженни решает сама.

– Отлично, – кивнул доктор. – Вы увидите.

Он подошел к двери и, открыв ее, позвал:

– Уин!

В комнату вошел Бурдо.

– Он все еще безумствует, доктор Пиаже? – спросил он.

– Мы проведем эксперимент, Уин. Во имя здоровья доктора Десейна и счастья Дженни переведем его в изолированный бокс. – Пиаже кивнул в сторону потолка. – Он хочет, чтобы туда его доставили именно вы.

– Я привезу кресло-каталку, – произнес Бурдо.

– Доктор Десейн желает отправиться туда на своих двоих.

– А сумеет? – усомнился Бурдо.

– Он полагается на ваши силы, Уин. Справитесь?

– Я бы мог донести его на руках, но это будет похоже…

– Обращайтесь с ним так, как обращались бы с беспомощным младенцем.

– Да, доктор.

Бурдо шагнул к кровати и помог Десейну сесть на край. Это усилие вызвало у того приступ головокружения. Стены комнаты вращались и ходили ходуном, но Десейн смог увидеть, как Пиаже, подойдя к двери и открыв ее, стоял и смотрел на Бурдо.

– Вы не будете возражать, Гилберт, если я время от времени стану навещать вас, исключительно по медицинским делам? – спросил Пиаже. – А те темные силы, которые ношу в себе, буду оставлять в своем офисе?

– Нет, пока я не пойму окончательно, что вы со мной делаете, – возразил Десейн.

– Но ведь вам нужно менять повязки!

– Пусть это делает Уин.

– Ваша вера в Бурдо поистине трогательна, – усмехнулся Пиаже. – Уверен, это произведет на него сильное впечатление.

– Так он может?

– Естественно! Я его проинструктирую.

– Отлично, – кивнул Десейн.

С помощью Бурдо он поднялся и стоял, хватая ртом воздух и опираясь на официанта. Пиаже вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

– Вы сможете дойти, сэр? – спросил Бурдо.

Десейн попытался сделать шаг. Его колени казались ему сделанными из гибкой резины. Если бы не поддержка Бурдо, он наверняка упал бы.

– Едем в лифте? – спросил Десейн.

– Да, сэр. Лифт – в коридоре.

– Ну что ж, тогда вперед!

– Да, сэр. Простите, сэр.

Бурдо наклонился, поднял Десейна на руки и, повернувшись, вышел в коридор. Десейн увидел удивленное лицо медсестры, попавшейся им навстречу, и почувствовал себя глупо. Он был и совершенно беспомощен, и упрям, как осел. Медсестра нахмурилась и, щелкая каблучками, двинулась по коридору, а Бурдо шагнул к лифту и локтем нажал кнопку. Двери лифта с легким шипением раскрылись. Бурдо вошел в кабинку с Десейном на руках и опять локтем нажал кнопку с буквой «П».

Двери лифта закрылись, и у Десейна сразу пересохло в горле. Он посмотрел на кремового цвета потолок кабинки, залитой молочным светом, и подумал: «Они, не колеблясь, пожертвовали Дженни. Станут ли они слишком заботиться о Бурдо? А если лифт разобьется?»

Послышалось гудение, и Десейн почувствовал, как лифт поднимается. Наконец двери открылись, и Бурдо вынес Десейна в коридор с такими же, как в лифте, кремовыми дверями и красного дерева дверью с табличкой «Изолированный бокс».

Они вошли. Это была просторная комната с тремя дверями и окнами, выходившими на черную битумную крышу. Положив Десейна на ближайшую к двери кровать, Бурдо сделал шаг назад.

– Кухня там, – произнес он, показывая на раздвижную дверь в конце комнаты. – Здесь ванная и туалет. – Бурдо кивнул на дверь, расположенную поблизости от кровати, на которой лежал Десейн.

Справа находились еще две двери.

– Они ведут в гардеробную и в лабораторию, – пояснил Бурдо. – Вы так все хотели, доктор?

– Все, как надо, – ответил Десейн.

Улыбнувшись, он рассказал, что и как будет есть.

– Консервированная еда, сэр? – удивился Бурдо.

– Я знаю, что отнимаю ваше время и силы, но вы были когда-то таким же, как и я. Полагаю, вы мне сочувствуете. Подсознательно. Я на это тоже рассчитываю.

– Доктор Пиаже хочет, чтобы я это делал? – спросил Бурдо. – Просто брал с полок первую попавшуюся банку?

– Да.

– Все это похоже на сумасшествие, сэр, но я согласен на это. – Бормоча что-то под нос, он вышел из комнаты.

Десейну удалось забраться под одеяло, после чего он долго лежал, восстанавливая силы. Над крышей, на фоне безоблачного неба, высились кроны вечнозеленых деревьев. В комнате царило ощущение покоя. Десейн глубоко вздохнул. Был ли он здесь в полной безопасности? Все-таки это убежище выбрал для него сантарогиец, хотя и конфликтующий с собственными установками.

Впервые за несколько дней Десейн почувствовал, что может расслабиться. Жуткая усталость навалилась на него.

Откуда у него эта неестественная слабость?

Скорее всего, это не просто реакция на полученные ожоги. Травмированы были его душа, все существо. Из неведомого центра поступила общая команда всем мышцам: они обязаны были находиться в полном покое.

Десейн закрыл глаза.

В черноте, разверзшейся за закрытыми веками, Десейн увидел себя скорчившимся в позе эмбриона. Он понял, что не имеет права двигаться. Движение вызовет катастрофу, более ужасную, чем смерть.

Его тело начало трясти, и он с трудом смог совладать с дрожанием ног и рук, с клацаньем зубов. Приказал себе лежать спокойно и, открыв глаза, принялся рассматривать потолок.

Это реакция на Джаспер, сказал себе Десейн.

По комнате распространился его запах. До боли знакомый аромат терзал ноздри. Десейн принюхался, пытаясь определить источник запаха, и взгляд его упал на полуоткрытый ящик металлического шкафчика, стоявшего возле кровати. Протянув руку, он выдвинул ящик и, перевалившись на бок, заглянул внутрь.

Ящик был пуст.

Совершенно очевидно, что Джаспер находился в этом ящике, причем совсем недавно.

Десейн оглядел комнату. Изолированный бокс, как сказал Пиаже. Изолированный от кого? Для чего?

Усталость навалилась на Десейна, и он почувствовал, что зеленые глубины забытья вот-вот поглотят его. Отчаянным усилием воли он удержал глаза открытыми.

Где-то далеко застонало скорчившееся, съежившееся «я» Десейна.

Безликие боги ухмыльнулись.

Входная дверь открылась.

Десейн лежал, не шевелясь, из опасения, что, стоит ему лишь слегка повернуть голову, как его лицо утонет в поднимающемся из глубин его сознания океане забытья…

В поле его зрения появился Пиаже. Доктор приподнял верхнее веко Десейна, внимательно посмотрел на глаз.

– Черт побери, но вы все еще боретесь, – сказал он.

– С чем? – прошептал Десейн.

– Я был совершенно уверен, что, коли вы истратили так много энергии, то должны обязательно вырубиться. Вам нужно поесть и как можно скорее.

Хорошо, что боль, словно некая пустота внутри, помогает отбиваться от наступающих зеленых волн. И Десейн держался за боль, как за спасительную соломинку.

– Вот что я вам скажу, – усмехнулся Пиаже, удалившийся из зоны видимости. – Я здесь посижу и подожду, пока Уин вернется, и вы наконец отправите что-нибудь в свою пасть безумца. Я к вам не прикоснусь и никому не позволю прикоснуться. Ваши повязки подождут. Более всего важно для вас – отдохнуть. Поэтому, если можете, поспите. Прекратите бороться.

Сон! С какой радостью его усталость восприняла этот совет!

Но все-таки, с чем бороться?

Десейн вновь попытался правильно сформулировать вопрос, но сил у него не хватило. Вся энергия ушла на то, чтобы хоть как-то поддерживать жизнь в крошечном ядре бодрствующего сознания, которое сконцентрировало свое внимание на кремового цвета потолке.

– А боретесь вы, – Пиаже заговорил спокойным, рассудительным тоном, – с необходимостью выбраться из болота. Вам нравится грязь, которая вас облепила. И это заставляет меня поверить в то, что ваша версия содержит в себе зерно правды – что мы по-прежнему несем на себе некое родимое пятно природной агрессивности, причем там, где нам это незаметно самим.

Голос Пиаже гипнотизировал. Обрывки его фраз проникали в сознание Десейна – не смыслом, а звуком и ритмом:

– …эксперименты по одомашниванию… выведение из состояния пост-стабильности, из зафиксированного положения… …должен каждый раз актуализировать ощущение собственной идентичности…

– …ничего нового; человечество находится в состоянии перманентного кризиса…

– …особый тип религиозного опыта – создание нового ордена теоботаников…

– …не убегать от жизни и ощущения полноты бытия…

– …искать общество, изменяющееся неторопливо, под воздействием совокупной силы коллективного желания…

Один из безликих богов громоподобно прошептал, и шепот этот молнией проник в череп Десейна:

– Решил я явить тебе заповедь свою, и она гласит: бедняк не может позволить себе иметь принципы, а богачу они не нужны.

Десейн лежал в полной тишине, словно окутанный ватой. Им безраздельно владел страх – он боялся пошевелить даже пальцем. Десейн чувствовал, что где-то там, далеко внизу простирается необъятный мир; он же, практически лишенный возможности двигаться, находится высоко над ним. Нечто очень знакомое позвало его, поманило. Десейн внутренне потянулся к источнику зова, но тут же отпрянул. Место, откуда звучал призыв, клубилось чудовищами: лицемерие, ложь, притворство в самых причудливых формах населяло его. Да, он вполне мог бы там жить, приспособиться и быть счастливым, осуществиться как личность. Но это был мир суррогатов – успокаивающих, умасливающих, но – лживых.

Этот мир звал его, и соблазн был почти непреодолим – сверкающий пиротехнический покров, палитра, перенасыщенная яркими красками.

Но все это – обман, трюк, фокус.

Десейн это ясно видел: там царили избитые временем и частым употреблением банальности, на века застывшие, законсервированные формы поведения.

Это был мир, достойный лишь ненависти.

Но что за мир явился ему в столь неприглядном свете? Мир долины… или же внешний мир?

Кто-то тронул Десейна за плечо. Он закричал. Проснувшись, Десейн услышал собственные стоны и бормотание. Не сразу он пришел в себя. Но куда подевались безликие божества?

Над ним, положив ему руку на плечо, склонился Пиаже.

– У вас, вероятно, были кошмары, – сказал доктор, убирая руку. – Уин принес поесть – так, как вы и просили.

Желудок Десейна скрутила боль.

Справа, у соседней кровати, стоял Бурдо. На третьей кровати высилась коробка с банками и пакетами.

– Дайте консервный нож и ложку, – попросил Десейн.

– Скажите, что вам приглянулось, и я открою, – произнес Бурдо.

– Я сам, – возразил Десейн и приподнялся на локтях.

В руках вновь остро запульсировала боль, но он почувствовал себя гораздо более сильным – отчаяние придало ему энергии.

– Пусть делает, как хочет, – усмехнулся доктор, и Бурдо, мгновение поколебавшись, пожал плечами и вышел из комнаты.

Десейн сбросил с себя одеяло. Жестом попросив Пиаже отойти, он сел. Ступни ощутили холод пола. Сделав глубокий вдох, Десейн перебрался на соседнюю кровать. Колени его почти не болели, но сам он понял, насколько скудными были его жизненные силы.

Вернулся с консервным ножом Бурдо.

Десейн взял протянутую Пиаже ложку и сел рядом с коробкой из супермаркета. Наугад, даже не взглянув на этикетку, вытащил из коробки зеленую банку и, орудуя ножом, открыл.

Бобы!

И, одновременно, его окутал аромат Джаспера. Десейн посмотрел на этикетку: «Произведено и упаковано в кооперативе Джаспера». Стояли номер заказа, прошлогодняя дата и предупреждающая надпись: «Не предназначено для продажи в других округах штата. Подвергнут обработке – декабрь 1964».

В недоумении Десейн уставился на банку. Джаспер? Этого не может быть!

– Что-то не так? – спросил Пиаже.

Десейн изучал банку – без повреждений, этикетка на месте. «Бобы в мясном соусе с говядиной». Борясь с соблазнительным ароматом, он заглянул в коробку. Потом попытался вспомнить, слышал ли щелчок, когда открывал бобы, но не сумел.

– Что не так на сей раз? – поинтересовался доктор.

– Все должно быть в порядке, – заметил Бурдо. – Это с частного склада.

Десейн посмотрел на него. На всех банках была этикетка от кооператива Джаспера. Какой же это частный склад?

– Смотрите, – сказал Пиаже и, взяв ложку из рук Десейна, отведал содержимого банки, после чего протянул ему ложку и банку.

– Все отлично!

– Лучше не бывает! – воскликнул Бурдо. – Это из магазина Пита Майа, с полок частных запасов.

– Но это же Джаспер! – проговорил Десейн.

– Конечно, Джаспер, – отозвался Пиаже. – Консервы сделаны в долине, исключительно для местного употребления. Здесь же и находятся, чтобы могли сохранить свою силу. Кстати, если открыть, то быстро выветривается, поэтому принимайтесь за еду. У вас – пять, может, десять минут. – Он усмехнулся: – И скажите спасибо, что вы здесь. За пределами долины, если бы вы открыли банку, все выветрилось бы в течение нескольких секунд.

– Почему?

– Враждебная среда, – ответил Пиаже. – Поэтому – вперед! Вы же видели, со мной ничего не случилось.

Десейн попробовал соус. Ощущение мягкости и комфорта распространилось по поверхности языка и скользнуло вниз по горлу. Волшебный соус! Десейн захватил ложку бобов и отправил в рот.

Джаспер запульсировал в его желудке. Десейн повернулся к Бурдо, посмотрел на него и встретился с его удивленным взглядом, в котором отразилось все очарование Африки – мокрые черные смородины глаз с маслянисто-желтыми прожилками на темном фоне. Вспомнил про банку, заглянул в нее. Банка оказалась пустой.

Сработала краткосрочная память – словно быстрая перемотка назад магнитофонной ленты: он увидел, как его рука, будто поршень, ритмично посылает в рот ложку за ложкой, как сам он жадно глотает содержимое банки.

Десейн понял природу пульсации, растекавшейся по его телу и сознанию – это была пульсация обостренных ощущений и посетивших его вместе с Джаспером ясности и глубины сознания.

Это сделало мое тело, подумал он. Само, без моего участия. Восторг охватил его. Тело – само!

Пиаже забрал у Десейна ложку и пустую банку. Тот не сопротивлялся. Бурдо помог ему лечь в постель и укрыл одеялом. Мое тело само сделало это, думал Десейн. За этим действием крылся определенный мотив – знание того, что эффект Джаспера со временем ослабевает, а сознание отключается.

– Ну вот и хорошо, – сказал Пиаже.

– А как насчет повязок? – спросил Бурдо.

Доктор потрогал повязку на щеке Десейна, наклонился, поводя носом, выпрямился.

– Возможно, ближе к вечеру, – ответил он.

– Вы все-таки поймали меня в свои ловушки, – произнес Десейн.

– Опять он за свое! – вздохнул Бурдо.

– Уин! – обратился к нему Пиаже. – Я знаю, у вас есть и собственные дела. Почему бы вам не заняться ими и не оставить меня с Гилбертом? Если хотите, можете вернуться часов в шесть.

– Давайте я позову Уиллу? – предложил тот.

– Нет нужды беспокоить вашу дочь. Отправляйтесь и…

– А если…

– Не предвидится ровным счетом никакой опасности.

– Ну, раз вы так говорите, то я пойду, – сказал Бурдо и, шагнув к двери, внимательно посмотрел на Десейна, после чего вышел.

– Вы не хотите, чтобы Уин что-то услышал? – спросил Десейн.

– Опять вы за свое, – повторил Пиаже слова Бурдо.

– Что-то должно было…

– Нет ничего, что Уину нельзя было бы слышать.

– Вы прислали его смотреть за мной, потому что он – не такой, как все.

Десейн глубоко вздохнул, ощущая, как сознание проясняется.

– Для меня Уин, – продолжил он, – не представлял никакой опасности.

– У Уина своя жизнь, а вы вмешиваетесь, – заявил доктор. – Он…

– Но почему Уин для меня не опасен?

– Это – ваши слова, а не мои. Уин спас вас от падения. И между вами установилась некая эмпатия…

– Он явился из внешнего мира, – сказал Десейн. – И в этом смысле когда-то был похож на меня.

– Многие из нас явились из внешнего мира.

– И вы?

– Нет, но…

– Как все-таки работает эта ваша ловушка? – спросил Десейн.

– Нет здесь никаких ловушек!

– Но как действует Джаспер?

– Спросите самого себя.

– Технически, доктор.

– Технически?

– Да, каков механизм?

– Ну как вам объяснить, – произнес Пиаже. – Среди всего прочего, Джаспер ускоряет в нашей нервной системе катализ химических нейромедиаторов – 5-гидрокситриптамина и серотонина.

– Изменяет структуру клеток Гольджи?

– Нет! Эффект Джаспера состоит в снятии систем блокировки, интенсификации процедур построения образов и оптимизации процессов когнитивного моделирования. Вы начинаете чувствовать, словно у вас… улучшилась память. По сути, это не так, но эффект таков. Это – побочный продукт ускорения интеллектуальной деятельности.

– Функция построения образов! А если человек не в состоянии актуализировать те или иные блоки своей памяти? Вдруг его воспоминания несут в себе нечто постыдное или опасно травматичное?

– У нас бывают и неудачи.

– Опасные неудачи?

– Иногда – да!

Десейн закрыл рот и сделал глубокий вдох через нос. Аромат Джаспера проник через ноздри и заполнил всю его сущность. Он посмотрел на коробку с консервированной едой, стоявшую на соседней постели.

Итак, Джаспер. Горючее, обеспечивающее интенсивную интеллектуальную деятельность. Наркотик, несущий в себе дурное предзнаменование. Варианты эффектов его воздействия, один вычурнее другого, поплыли перед мысленным взором Десейна.

– Здесь, в долине, от него не уйти? – спросил он.

– А кому это нужно?

– Вы надеетесь, что я, оставшись, помогу вам с вашими неудачными случаями?

– Работа есть, и немало.

Гнев вдруг овладел Десейном.

– Ну и как мне прикажете думать в этой обстановке? – воскликнул он. – От этого запаха никуда не деться!

– Не переживайте! – усмехнулся Пиаже. – Скоро вы его вообще перестанете замечать.

Каждое общество обладает своим, особенным химическим составом, размышлял Десейн, и своим специфическим запахом. Это – чрезвычайно важный компонент культуры, хотя принадлежащие к ней люди его, как правило, не замечают. Сантарога пыталась убить его. А может, она делала это потому, что у него свой, отличный от сантарогийского, запах? Он внимательно посмотрел на коробку, стоявшую на кровати. Неужели причина всего, что с ним происходит, лежит так близко к поверхности?

Пиаже шагнул к коробке и, оторвав от нее небольшой кусочек бумаги, попробовал его языком.

– Эта коробка находилась в хранилище, в пещерах, – объяснил он. – Бумага, органический материал. Вся органика пропитывается Джаспером после обработки. – И бросил бумажку в коробку.

– Я буду подобен этой коробке? – спросил Десейн.

Он чувствовал, что его преследует по пятам некий призрак, неведомая сущность, от которой ему не увернуться, поскольку затаилась она в глубинах его сознания.

– Так буду или нет?

– Отбросьте подобные мысли! – воскликнул Пиаже.

– Или я буду одной из ваших неудач?

– Прекратите!

– А с какой стати?

Десейн сел в кровати. Страх и ярость придали ему сил, а через сознание чередой проносились предположения относительно его будущей судьбы – одно хуже другого. Он чувствовал себя более беззащитным, чем ребенок, ожидающий неизбежной порки.

Воспоминания ударили Десейна, словно кнутом, и он упал на подушку. Почему он выбрал для таких воспоминаний именно этот момент? Перед его мысленным взором предстал самый болезненный во всех отношениях эпизод детства, и он отчетливо ощутил на своей спине след от хлыста.

– Вы не относитесь к типу неудачников, – произнес Пиаже.

Десейн укоризненно посмотрел на пахнущую коробку.

Джаспер!

– У вас есть все, чтобы подняться очень высоко, – продолжил доктор. – Как вы думаете, почему вы оказались здесь? Из-за этого дурацкого маркетологического исследования? Или из-за Дженни? Ничего подобного. Все гораздо сложнее. Сантарога призывает определенный тип людей, и они являются на ее зов.

Десейн искоса взглянул на доктора:

– Я явился сюда, чтобы вы имели возможность прикончить меня?

– Мы не хотим вас убивать!

– Сейчас вы признаете, что я прав, а в следующий момент отрицаете это!

Пиаже вздохнул.

– У меня есть предложение, – сказал Десейн.

– Приму любое, – отозвался доктор.

– Вам не понравится.

– Что еще у вас на уме?

– Вы не рискнете.

– С чего вы взяли?

– Можно провести нечто вроде клинического исследования, – сказал Десейн. – Хотя, подозреваю, вы не станете участвовать. Найдете отговорки, изобразите непонимание, сбежите, в конце концов…

– Что же вы хотите предпринять?

– У вас может и получиться.

– Что именно?

– Уклониться от того, что я хочу предложить.

– Перестаньте загонять меня в угол, Гилберт!

– Так все и начинается, – усмехнулся Десейн. – Я хочу добиться вашего согласия на гипнотический сеанс. Загипнотизировать вас.

– Что?

– Вы слышали меня.

– Зачем вам это нужно?

– Вы – из местных, – пояснил Десейн, – полностью приспособившийся к этому… горючему для интеллектуальных упражнений. Я хочу увидеть, что кроется под всем этим – какие страхи…

– Более безумных…

– Я не простой любитель, который из любопытства желает залезть вам в душу. Я – клинический психолог с отличными навыками гипнотерапии.

– Но что вы надеетесь найти…

– Главное – определить характер страхов, которым вы подвержены. Страхи – это как приводной маяк, и по нему можно отследить все мотивации, какими руководствуется человек. За каждым страхом стоят агрессия, жестокость в самой…

– Чушь! – возразил Пиаже. – У меня нет…

– Вы врач, доктор! Кому ли как не вам знать, что к чему.

Пиаже помолчал, оценивающе глядя на Десейна, после чего сказал:

– Каждый человек, что совершенно естественно, боится смерти, а…

– Есть еще много чего!

– Слушайте, Гилберт! Вы что, считаете себя каким-то богом? Вы просто попали…

– «По твоему ли слову возносится орел и устрояет на высоте гнездо своё»? – процитировал Гилберт и, покачав головой, спросил: – А что вы цените? Чему поклоняетесь?

– Ну, как сказать? – с облегчением вздохнул Пиаже. – И у нас за душой кое-что есть. – И, в свою очередь, процитировал: – «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем; язвы, ходящей во мраке; заразы, опустошающей в полдень». Вы это имеете в виду?

– Нет.

– Гилберт! Я не совсем туп в подобных делах. Вторгаться в сферы, где мы не вполне…

– В какие сферы?

– Мы оба понимаем, что результаты не могут быть просчитаны со стопроцентной вероятностью.

– Вы как сообщество совершаете определенные поступки. И вы как замкнутая в себе группа не хотите, чтобы я их изучал. Но чему поклоняется ваше сообщество? – Десейн помолчал и продолжил: – С одной стороны, вы говорите: «Изучайте, что хотите»! С другой стороны, вы захлопываете перед моим носом все двери. Во всех делах и поступках…

– Вы действительно верите в то, что кто-то из нас пытался… убить вас во имя долины Сантарога?

– А вы не верите?

– А не может этому быть иное объяснение?

– Какое же?

Десейн, не отрываясь, смотрел на Пиаже. Доктор был крайне взволнован. Он избегал его взглядов, руки подрагивали, а дыхание было судорожно-учащенным.

– Любое общество убеждено, что как общество оно никогда не умрет, – произнес Пиаже. – Поэтому оно никому и ничему не поклоняется. Если смерти нет, нет и финального суда.

– А если нет финального суда, то общество способно совершать поступки, на которые у конкретного индивидуума вряд ли хватит духа.

– Возможно, – пробормотал Пиаже. – Допускаю. Но почему вы хотите изучать именно меня? Я ни разу не попытался причинить вам вреда.

Озадаченный вопросом, Десейн отвернулся и посмотрел в окно, через которое увидел далекие холмы, замыкающие долину. Он и сам был замкнут этой линией холмов, запутавшись в хитросплетении значений и смыслов.

– А как насчет людей, которые пытались? – спросил он. – Считаете, они будут адекватным объектом?

– Как насчет того мальчика с луком? В любом случае я должен буду изучить его.

– Пит Йорик? Одна из ваших неудач?

– Не думаю.

– Личность, перед которой откроются широчайшие горизонты? Как передо мной?

– Вы и это помните?

– Если внешний мир, как вы сказали, умирает, то вы отрезали себя от него с помощью… Джаспера?

– Я помню, об этом было прозрение, – произнес Пиаже. – Неужели вы наконец открылись? Осуществились?

Десейн вспомнил, как Дженни говорила по телефону: «Будь осторожен!» И свой страх, когда она сказала: «Они хотят, чтобы ты уехал».

В этот момент Пиаже вновь стал для Десейна серым котом из тетушкиного сада, при появлении которого смолкали птицы. Сам же Десейн оставался одиночкой, лишенным всяких связей с людьми. Он вспомнил озеро, как анализировал свои ощущения, свое восприятие окружающего мира, как осознал свое тело, испытал общность настроения с окружающей его молодежью – друзьями Дженни.

Теперь, вспоминая свои разговоры с Пиаже, Десейн оценивал их по-новому, на основе того опыта, который он к этому моменту приобрел за время жизни в долине.

– Дам-ка я вам еще Джаспера. – сказал Пиаже. – Возможно, тогда…

– Подозреваете, что у меня мерцание в глазах? – усмехнулся Десейн.

Пиаже улыбнулся:

– Сара предпочитает фразы из прошлого, которые были в ходу до того, как мы систематизировали наши наблюдения над эффектами Джаспера и… внешним миром. Только не смейтесь над ее фразами. У нее наивный, но чистый и незамутненный взгляд на вещи.

– Чем я похвастаться не могу.

– Да, у вас сохранились определенные представления и предрассудки нелюдей, – заметил Пиаже.

– И я слышал слишком много и слишком много узнал, чтобы вы позволили мне уехать, – отозвался Десейн.

– И вы даже не пытались осуществиться?

– В каком качестве?

Безумные, шизофренические речи Пиаже вызвали в Десейне ярость. Прозрение! Ви́дение!

– Только вам дано это знать.

– Что именно?

Пиаже молча смотрел на него.

– Я сам скажу вам, – проговорил Десейн. – Понимаю, мое предложение ввергло вас в ужас. Вы не хотите знать, каким образом Вина насыпала яд в мой кофе. Вы не хотите знать, как Клара Шелер отравила мясо. Вы не хотите знать, кого угораздило столкнуть меня в озеро. Вы не хотите знать, почему пятнадцатилетний мальчик решил проткнуть меня стрелой. Вы не хотите знать, каким образом яд оказался в том, что мне приготовила Дженни. Вы не хотите знать, кто и как наладил пневмоподъемник так, чтобы уронить на меня машину, и кто превратил мой «Кемпер» в бомбу. Вы не хотите…

– Да! Не хочу!

Погладив себя по подбородку, Пиаже отвернулся.

– Я же говорил, что у вас получится, – покачал головой Десейн.

– Iti vuccati, – пробормотал Пиаже. – «Сказано так: всякая система и всякая интерпретация становятся ложными в сфере действия более полной системы». Я думаю, вы явились именно для этого – напомнить нам, что ни одно позитивное утверждение не может не включать в себя противоречия.

– О чем это, черт возьми, вы говорите? – спросил Десейн.

Его удивило спокойствие, которое появилось в тоне и самом поведении доктора.

– Внутреннее просветление всех существ источником имеет их самость, – продолжил Пиаже. – Самость, неспособная изолироваться, пребывает в памяти как процесс восприятия символов. Мы являемся носителями сознания исключительно как проекция нашей самости на рецептивное содержание чувств. Но случается так, что самость может быть отвращена от пути истинного – будь это самость личности или же самость сообщества людей. Интересно…

– Прекратите сбивать меня своей белибердой! – возмутился Десейн. – Вы пытаетесь поменять тему, но все это – пустое…

– Пус… тое, – проговорил Пиаже. – Да. Пустое. Пустота… Пустота имеет к этому прямое отношение. Эйнштейн – это не только математика. Все феномены транзитивны, относительны. Ни одна вещь – сама по себе – не обладает свойством действительности. В каждый конкретный момент она перевоплощается во что-то иное, неравное тому, чем была за мгновение до этого.

Десейн сел в постели. Доктор сошел с ума?

– Действие само по себе не производит результата, – не унимался Пиаже. – Вы просто прониклись идеей абсолюта, но искать нечто раз и навсегда зафиксированное, значит, подчинять свои мыслительные усилия законам ложного и лживого воображения. Это все равно, что выцеживать мыло из мыльной воды. Дуальность бытия – опасная иллюзия.

Десейн вздохнул. Слова Пиаже казались ему абсолютной бессмыслицей.

– Вижу, что вы смущены, – продолжил доктор. – Вы просто не представляете истинных масштабов собственной интеллектуальной энергии. Ходите исключительно узкими тропами. Я же предлагаю вам новые орбиты…

– Прекратите! – потребовал Десейн.

И сразу вспомнил озеро и сиплый женский голос, который произнес: «Мы можем помочь ему только в одном». А потом – голос Дженни: «Но мы же так и делаем!»

– Вам необходимо выработать навыки понимания того, что объекты не существуют сами по себе, и структура всех объектов мышления зависит от условий, в которые мы их ставим, – сказал Пиаже. – Тогда вы сможете понимать относительный характер само-существования, а также относительную истинность всего, что воспринимаете. Вы способны на это, я же вижу! Ваши догадки по поводу тех агрессивных действий, что были предприняты…

– Прекратите немедленно! Какого черта вы давите…

– А кто давит? – удивился Пиаже. – Ведь именно вы так заинтересованы в том, что я говорю, и в том, чтобы я продолжал…

– Черт бы вас побрал! Хватит.

Доктор молча смотрел на Десейна.

Тот бормотал:

– Эйнштейн… относительность… абсолют… интеллектуальная энергия… феноменология…

И вдруг замолчал, пораженный той скоростью, с какой его сознание принялось обрабатывать поступившую информацию – такую скорость оно продемонстрировало лишь однажды, когда его «Кемпер» мчался к разобранному мосту, и он искал варианты спасения.

Это был настоящий интеллектуальный спринт, охота за подводными лодками, только в уме. Успех зависел от того, сколько блоков информации ты активизируешь, а также как скоро и в каких комбинациях они оказываются связанными.

Так же быстро, как пришло, ощущение исчезло, но Десейн никогда в жизни не чувствовал себя таким потрясенным. Причем этот взрыв интеллектуальной активности был продиктован не опасностью…

Я хожу узкими тропами, понял он и с удивлением посмотрел на Пиаже. В словах доктора было гораздо больше содержания, чем казалось на первый взгляд. И что, все сантарогийцы мыслят именно так? Десейн покачал головой. Невероятно.

– Могу я уточнить детали? – спросил Пиаже.

Десейн кивнул.

– Мышление, которое учитывает условия, определяющие сущность объекта, подразумевает наличие взаимного уважения между тем, кто думает, и тем, о ком думают. Сравните эту логику с тем рыночным подходом, какой исповедуют люди, пославшие вас шпионить за нами. Оценивая сантарогийцев, они исходят из своих представлений – все продается и покупается. Большей глупости и представить нельзя.

– Насколько быстро вы способны думать? – спросил Десейн.

– Настолько, насколько это необходимо.

Насколько необходимо, подумал Десейн.

– Могу я продолжать? – спросил доктор.

И вновь Десейн кивнул.

– Как было замечено, пик нагрузки на городскую канализацию приходится на моменты сбоев в работе телевизионных станций – элементарный факт, он становится очевидным при первом рассмотрении. Но от этого элементарного факта лишь один короткий шаг к установке в канализационных системах измерителей потока, которые давали бы точные показатели популярности той или иной программы. Не сомневаюсь, что это уже делается. Ведь это так очевидно! А теперь подумайте хотя бы мгновение, как относятся люди, замечающие это, к тем, кто не видит очевидного.

Вот в чем причина столь явной холодности сантарогийцев к людям внешнего мира! Как вы относитесь к подобным себе? С уважением? Или используете их базовые функции и ресурсы в собственных интересах? Внешний мир все в большей степени представал перед Десейном как мир раздражающей пустоты и притворства. Он понял, что начинает видеть все вокруг себя как настоящий сантарогиец. И в этой мысли звучали победные нотки – ведь именно это было важнейшим условием успеха в той работе, которую он был послан исполнить.

– Нет ничего удивительного в том, – произнес Пиаже, – что квадратичный закон Ланчестера, разработанный применительно к военным действиям, используют в рекламе или политике, причем не конвертируя при переходе из одной сферы применения в другую, хотя каждая из них имеет свой модус концентрации и уязвимости. Математика дифференциальных уравнений и теория вероятности применимы везде, вне зависимости от характеристик поля боя.

Армия, подумал Десейн. Он сосредоточил взгляд на движущихся губах доктора, удивляясь, как Пиаже удалось так ловко поменять тему и углубиться в совершенно иную область. Сделал ли он это намеренно? Они говорили о скрытой жизни долины Сантарога, о ее страхах…

– Вы дали мне пищу для размышлений, – сказал доктор. – Я должен оставить вас на время и решить, удастся ли мне выйти с чем-нибудь конструктивным. Он помолчал и продолжил: – Около вашей кровати есть звонок. Медсестры находятся не на этом этаже, но в случае экстренной необходимости появятся тут достаточно быстро. Они будут заглядывать к вам. Хотите что-нибудь почитать? Могу прислать.

С чем-нибудь конструктивным? Что он, собственно, имеет в виду?

– Как насчет нескольких номеров местной газеты? – спросил Пиаже.

– Бумагу и ручку, – попросил Десейн и, поколебавшись, добавил: – И, конечно, газеты.

– Отлично! Похоже, вы восстанавливаетесь. Только не перетрудитесь.

Вскоре в комнату вошла рыжеволосая медсестра. Она принесла Десейну пачку газет, разлинованный блокнот и темно-зеленую шариковую авторучку. Положив все это на ночной столик, медсестра спросила:

– Может, поправить вам постель?

– Нет, спасибо!

Десейн вдруг отметил – сестра удивительным образом похожа на Эла Мардена.

– Вы Марден? – поинтересовался он.

– Какие еще будут открытия? – усмехнулась она и вышла.

Ну и черт с тобой, подумал Десейн.

Он взглянул на пачку газет и вспомнил, как рыскал по городу в поисках редакции. Теперь же газеты оказались в его распоряжении с такой легкостью, что потеряли свою привлекательность. Десейн спустил ноги на пол, почувствовав, что колени окрепли.

Внимание его привлекла коробка с едой. Он открыл ее, нашел банку яблочного пюре и быстро съел – пока Джаспер не выветрился. Поглощая пюре, Десейн надеялся, что вернет ту ясность и скорость мысли, которую испытал на мосту и – совсем недавно – при разговоре с Пиаже.

Пюре подавило чувство голода, вызвав легкое беспокойство, не более. Неужели эта еда так быстро утрачивает свои особые качества? Или ему каждый раз нужно все больше и больше? А может, он уже вполне адаптировался?

Окончательно попался на крючок?

Десейн помнил, как, прижимаясь к нему, его упрашивала Дженни. Горючее для интеллекта. Так какое же открытие, черт побери, сделала Сантарога?

Десейн посмотрел через окно на окружающие долину холмы. Где-то за ними, вероятно, горел огонь, и дым спиралевидными полосами поднимался в небо. Неожиданно его посетило странное, почти мистическое ощущение. Дым, поднимающийся над невидимым костром, показался ему зовом из его собственного, далекого, генетического прошлого. В этом ощущении не было страха. Напротив, он почувствовал, что воссоединяется с некоей частью своей индивидуальности, оставшейся в далеком детстве, покров которого когда-то был с него сброшен – навеки и безвозвратно.

Насколько сильно в нем прорастет сантарогиец к тому моменту, когда настанет его час и ему пора будет возвращаться? У Десейна были обязательства перед Селадором и прочими нанявшими его людьми. Когда ему придется разорвать то, что связывает его с долиной? Десейн почувствовал отвращение к самой мысли о возвращении. Но он должен это сделать. В горле у него поднялась тошнота, а в висках забухало, застучало. Он подумал о раздражающей пустоте, пронизывающей жизнь во внешнем мире. Эта жизнь представилась ему хаотичным мельтешением мелочных забот и интересов, эгоистичных и жалких; не было ничего в этой жизни, что позволило бы душе подняться и воспарить…

Там, во внешнем мире, под хаотичным движением людей и событий, формирующем ее сущность, не просматривалась некая объединяющая все и вся субструктура, последовательность универсальных связей, превращающих хаос быта в космос бытия. Тамошняя жизнь представлялась дорогой, усыпанной яркими блестками; то тут, то там человека, идущего по ней, гипнотически манили своими соблазнами развилки и ответвления. Но за этим сверканием и соблазнами таились лишь… ложь и пустота.

Я не хочу возвращаться, подумал Десейн. Он подошел к постели и лег. Но я – обязан. Это мой долг. Десейн лежал, охваченный противоречивыми чувствами, и не мог понять, что с ним происходит. Он слишком глубоко завяз? Или Пиаже солгал по поводу эффектов Джаспера?

Десейн лег на спину, прикрыв глаза забинтованной рукой. Каков же химический состав Джаспера? Селадор здесь не помощник – вещество неспособно к странствиям.

Я знал это, размышлял Десейн. Знал все это время. Сомнений не осталось – он просто пренебрегает своими обязанностями. Десейн посмотрел на двери, ведущие из комнаты: одна – в кухню, другая – в лабораторию…

Сыр лучше всех прочих продуктов сохраняет в себе эту субстанцию. Лаборатория у него есть. Нужен сыр.

Десейн позвонил. И сразу откуда-то от головы послышался голос:

– Вам срочно медсестру?

Десейн повернул голову и увидел на стене переговорное устройство.

– Мне надо немного… сыра от Джаспера, – сказал он.

– Одну минуту, сэр, – ответил женский голос, и самое примитивное электронное передающее устройство не смогло бы скрыть в нем нотки удовлетворения.

Через пару минут рыжеволосая сестра, похожая на Мардена, внесла в комнату поднос и поставила его на ночной столик.

– Прошу вас, доктор, – произнесла она. – И еще я принесла крекеры.

– Благодарю вас, – кивнул Десейн.

Медсестра направилась к дверям, но на выходе обернулась и добавила:

– Дженни будет рада это слышать.

– Она очнулась?

– Да. Ее главной проблемой была аллергическая реакция на аконит. Мы вывели яд из организма, и теперь она быстро восстанавливается. Даже хочет встать, а это хороший знак.

– Как яд попал в пищу? – спросил Десейн.

– Одна из медсестер-стажеров перепутала баночки и сыпанула в еду аконит вместо глутамата натрия. Она…

– Но как яд вообще попал в кухню?

– Мы пока не определили. Вероятно, это какая-то случайность.

– Разумеется, – пробормотал Десейн.

– Ешьте сыр и отдыхайте, – сказала сестра. – Если будет что-нибудь нужно, звоните.

И дверь закрылась.

Десейн посмотрел на золотистый блок сыра, лежавший перед ним на столике. Аромат Джаспера наполнил комнату. Десейн отломил небольшой кусочек и тронул языком. Все чувства его словно проснулись. Совершенно бессознательно он положил сыр в рот и проглотил, ощутив мягкий, приятный вкус. И сразу волна необычайной ясности омыла его сознание.

Чем бы это для меня ни закончилось, подумал Десейн, но мир должен узнать об этом веществе.

Он спустил ноги на пол и встал. В голове запульсировала боль. Десейн закрыл глаза, почувствовав, что стены комнаты вращаются вокруг него, и, чтобы не упасть, ухватился за спинку кровати. Головокружение отпустило.

На подносе Десейн нашел нож и отрезал ломтик от золотистого куска, с огромным трудом преодолев желание отправить сыр в рот.

Он понял: это само тело диктует ему, что делать с Джаспером. Чтобы побороть этот почти непреодолимый позыв, он пообещал телу, что отдаст ему весь сыр – но позднее. Сначала – лаборатория.

Лаборатория была даже лучше, чем Десейн ожидал. Стояла хорошая центрифуга, микротом, бинокулярный микроскоп с регулируемой подсветкой, газовая горелка, большое количество колб, пробирок и прочего лабораторного инструментария.

Десейн нашел контейнер с дистиллированной водой и спирт, сделал раствор и положил в него кусочки сыра. Отправил образцы в культуральную колбу, после чего, подготовив препарат, стал изучать его под микроскопом.

Внимание его привлекла некая волокнистая структура, пронизывающая весь срез. Увеличивая мощность микроскопа, Десейн увидел, как эти волокна превращаются в продолговатые спиралевидные структуры, напоминающие клетки, невидимые невооруженным глазом.

Десейн выпрямился, озадаченный. Волокнистые структуры были похожи на грибковый мицелий, что согласовывалось с его предположением – он имеет дело с грибковым образованием. Но что является активным веществом? Он закрыл глаза и понял, что буквально дрожит от усталости.

Полегче! Ты не совсем здоров, сказал он себе. Эксперименты требуют времени и могут подождать. Десейн вернулся к кровати и лег поверх одеяла. Левая рука его потянулась к сыру и отломила кусок.

Лишь тогда, когда Десейн проглотил сыр, он осознал, что делает. Он посмотрел на крошки, которые остались на его пальцах, перетер их и почувствовал маслянистую мягкость продукта. Восхитительное ощущение благополучия проникло в самые отдаленные уголки его тела.

Значит, все это происходит помимо его сознания! Тело само распоряжается своими нуждами и желаниями. А может ли тело пойти и кого-нибудь убить? Не исключено.

Неожиданно навалилась сонливость. Телу хочется спать. И, невзирая на протесты сознания, оно уснет.

Само же сознание удовлетворилось сновидением. И виделись ему деревья, вырастающие до гигантских размеров, которые радостно прыгали вокруг него, а их ветви простирались вверх и в стороны; и были они отягощены листьями и плодами – золотистыми, как ломоть сыра.