«…– Я не хочу! Почему я должна это учить, папа? – хмурила я брови и капризно дула губы, наблюдая, как отец терпеливо улыбается, пытаясь в сотый раз объяснить мне элементарную вещь, которую из вредности даже не думала понимать.

– Аннабель, прошу, услышь меня. Ты – наследница моего рода. У нас с мамой больше не будет детей, кому мы смогли бы передать свое имущество и управление всеми подданными, для кого обеспечиваем проживание на наших землях. После нашей смерти, кто-то должен взять ответственность за судьбы этих людей на себя.

– Но почему я? – вновь взвилась я, окончательно насупившись, теперь еще и от мысли, что мама с папой когда-то должны меня оставить. Одного этого было бы достаточно, чтобы прореветь в своей комнате до вечера, но тут прибавлялось еще и ответственность, которую на меня собирались возложить. А это пугало почти так же сильно, как и мысль лишиться любимых родителей.

– Потому что это твоя обязанность по праву рождения, дочка, – вздохнул папа, грустно улыбнувшись. – На всех нас есть ответственность, в той или иной степени тяжести, но мы должны отвечать за свои слова и обещания.

– Но я же ничего не обещала! – вполне справедливо возмутилась я. – Я всего лишь родилась!

Отец уже собирался что-то ответить, как сбоку послышался негромкий голос:

– Вот тут я не соглашусь. – Мы с папой обернулись, чтобы заметить в открытой двери стоящего Доминика, что рассеяно рассматривал кабинет, пока не наткнулся желтыми глазами на нас и удивленно не моргнул, будто изумился нашему присутствию. – У каждого действия всегда будут последствия, птичка. Твое рождение – породило вереницу куда больших последствий, чем ты могла бы даже представить. Но ты права лишь в том, что не по своей воле родилась. Порой приходится расплачиваться за решения других. И эта расплата может стоить безумно дорого. Верно Каррил? – пристально посмотрев в лицо помрачневшего отца, задал Доминик вопрос с легкой улыбкой на губах. – Потому, тебе лучше послушать отца. Он, как никто другой, знает о цене своего слова и последствиях своих действий.

– Я не понимаю. – Растерянно взглянула я в лицо папы, надеясь, что он мне объяснит странные слова нашего не менее странного гостя. Отец лишь скорбно поджал губы и глухо произнес: 

– Просто закончи урок, Аннабель. Ради меня, – вздохнул папа, впервые за долгое время пряча от меня взгляд.

– Но я не хочу, папочка! – закапризничала я, вновь посмотрев на толстенный учебник по истории. – Это так скучно! Политика такая мерзкая… Я не хочу ничем управлять.

На этих словах я бросила взгляд на гостя и едва не вздрогнула. Вместо поддержки, мне почудился холод и разочарование в его глазах. Но через мгновение чувство прошло, как и сосредоточенность Доминика, который вновь словно погрузился в свои мысли.

– Если у тебя не будет достаточных знаний, ты не сможешь справиться со своими обязанностями. – Вновь попытался убедить меня папа, но в очередной раз вмешался Доминик, чем сильно огорчил отца, судя по грозному взору, направленному в сторону гостя. Но, ничего против отец так и не сказал.

– Если девочка не хочет набираться знаний, всегда есть альтернатива, – улыбнулся беловолосый и подмигнул мне. – Не хочет удерживать власть умом и коварством, пусть делает это, наравне с большинством правителей современности – силой. Я в этом могу помочь и показать, с чем ей придется столкнуться, доказывая, что она достойна своего места и отстаивая его от нападок других.

– Для этого нужны учебники? – не совсем понимая, к чему он ведет, задала я робкий вопрос, но с надеждой на то, что смогу сбежать из класса. Тем более, исходя из того, что я уже знаю про этого странного мужчину – с ним должно быть весело.

– Нет, – вселив в мою душу безудержную радость, ответил Доминик, отчего я даже подорвалась с места на радостях, готовая свернуть горы, но сбежать от уроков и гувернеров. В отличие от меня, отец прекрасно понимал, о чем говорит наш гость, и быстро преградил мне дорогу, заведя за свою спину.

– Доминик, не нужно, – с нажимом попросил папа, но в его требовании я неожиданно услышала странное – почти мольбу.

– Я всего лишь хочу помочь, – невинно пожал гость плечами, а после странно улыбнулся. – Уверен, девочка сделает правильные выводы и примет верные решения, когда я покажу ей альтернативу.

Отец дернулся, словно его ударили, а после посмотрел на меня, все еще нетерпеливо переступавшую с ноги на ногу и не понимающую, почему мы медлим и не уходим.

– Отойди, Каррил, – нежно произнес Доминик, но посмотрел на отца странно, отчего папа вздрогнул, но устоял, почти до боли сжав мое предплечье, чтобы я стояла на месте. – Я верну ее через час… хотя, – оценивающе окинул он меня взглядом и с легким презрением усмехнулся. – Даже раньше. Вот тогда девочка сама скажет, чего она хочет. У всех должен быть выбор, правда? – склонив голову к плечу, отчего спутанные волосы рассыпались по местами испачканной в пыли рубашке, произнес гость. – Отойди, – уже другим тоном потребовал Доминик… и отец скорбно опустив голову, кивнул, обернулся ко мне, заглядывая в мое лицо, присел на корточки и проникновенно произнес:

– Через час я приду за тобой… Прости, – вздохнул он, поднялся, а после подвел меня за руку к гостю. Не понимая печали отца, я с удивлением посмотрела на Доминика, который улыбнулся мне… слишком широко, а после кивнул, приказывая следовать за ним.

И я последовала, лишь раз обернувшись на отца, в глазах которого застыла тревога, которую я не понимала. Но поняла уже через пять минут, когда Доминик вывел меня во двор, а после, как позже выяснилось, всего десять минут методично избивал магией, завуалировав это под тренировку, показывая – альтернативу. Мне же те десять минут показались вечностью. Свою жестокость он мотивировал тем, что мне придется иметь дело с мужчинами, причем не всегда людьми и… зачастую магами.

Отец пришел за мной через час с лекарем, а после на руках пронес в лазарет, где мне зашивали разбитое лицо и смазывали гематомы по всему телу, пока я безудержно плакала от боли, шока, огорчения и… обиды на беловолосого мужчину, который тем же днем пришел ко мне в палату и вежливо поинтересовался, что я выбираю: учение или силу. 

Я выбрала обучение.

Как отец позволил нашему гостю сотворить со мной такое – я тоже не понимала.

С того момента я больше никогда не капризничала на уроках и покорно учила все, что мне давали, лишь бы больше не знать… альтернативы.

Не знаю, хорошо это или плохо, но уже значительно позже я узнала, что Доминик… лишь играл. То, что я приняла тогда за жестокость, на деле оказалось лишь баловством и притворством его реальных возможностей. Игрой для такого безжалостного чудовища, как Коллекционер…

*** 

…Каждый год Доминик приезжал к нам в компании, то одного, то двух таких же существ, как и он. Но лишь он один после гостил у нас от недели, до месяца. По большей части Доминик ни с кем не общался, не искал компании или, вообще, не выходил из своей комнаты. А когда выходил, весь замок, словно нарочно, таился, как лес, в моменты, когда хищник выходил на охоту. Доминика избегали, что, казалось, его нисколько не смущало. Не уверена, что его вообще хоть что-то волновало в этом мире, который он разглядывал либо с детским восторгом, либо рассеянно и равнодушно. В эти моменты он казался мне таким… усталым, что невольно заставляло чувствовать к нему странную жалость, сродни той, когда лев случайно ломал коготь о свою добычу. То есть – бессмысленную и нелогичную.

С той показательной порки я больше не искала с ним встреч, что, кажется, устраивало в полной мере всех. ЕГО в том числе. Он не пытался ни оправдаться, на что я, честно говоря, в тайне рассчитывала, ни извиниться, ни покаяться… ни сказать, что так и надо. Он словно забыл вообще, и обо мне, и о том, как обидел и причинил боль. Я видела это в его безучастных и равнодушных глазах в те редкие моменты, когда мы ненароком пересекались. 

И это… задевало.

Как бы я ни выспрашивала у родителей, кто он такой, и почему эти существа приезжают, так и не получила вразумительного ответа. С каждым годом родители становились все более нервными и мрачными… А я решила разобраться со всем самостоятельно. Я не понимала его мотивов. То, что я почерпнула из книг, над которыми корпела не жалея времени и сил – мотивы есть всегда. А мотивы Доминика были неясными. То ли дух авантюризма во мне был слишком силен, то ли посчитала себя великим читателем душ, но я понимала одно – мне нужно разобраться в этой ситуации. Быть может, тогда я смогла бы понять и то, что происходит с родителями, и необходимость ежегодного посещения беловолосых существ в нашем доме… и Доминика. Его мне понять очень хотелось. 

С тех пор, когда Доминик в показательных целях избил меня, прошло три года. Как я уже говорила, дружбы со мной он не искал, как и встреч, потому их начала искать я. Так я набрела на него, как и в первую нашу встречу, в саду, где он стоял с потерянным видом и пустым, рассеянным взглядом вглядывался в пустоту.

– Ты перестала обижаться на меня, птичка? – задал он вопрос, заметив мое приближение, несмотря на то, что хотела застать его врасплох.

– Как ты узнал, что это я? – вместо ответа на его вопрос, спросила я. Наверное, потому, что отвечать мне не хотелось. И черт его знает, по какой причине: не знала ответа, или знала, но не хотела признавать того, что обрадовалась подтверждению, что он все помнит.

– А ты разве не слышишь? – посмотрел он на меня удивленным взглядом, когда я перестала таиться и просто встала рядом с ним. – Стало очень тихо. Рядом с тобой, пташка, всегда очень тихо.

Нахмурилась и прислушалась к окружающему миру, но никаких изменений не заметила. Вдалеке слышались редкие голоса тех, кто не мог или не успел спрятаться с появлением «хищника», птицы хоть и не пели так же задорно и громко, как обычно, но их редкое чириканье все еще было заметно. Лягушки в пруду коротко квакали, а насекомые проносились в воздухе, как и прежде. Я уже молчу о том, как ветер трепетал листву на частых деревьях в парке.

Это скорее с его, а не с моим, появлением все становилось тише и тревожнее. Но эта тревожность сопровождает мужчину постоянно.

– Я не вижу особой разницы с моим появлением, – честно призналась я и поймала до странного грустный взгляд красивых, завораживающе-пугающих желтых хищных глаз.

– Точно, – усмехнулся он. – Ты не слышишь… Значит, тебе очень повезло, девочка. – А после вздохнул, заложил руки за спину и полюбопытствовал: – Ты когда-нибудь взбиралась на крыши? С крыши наверняка вид должен быть значительно лучше!

А после цапнул меня за руку и, не спрашивая моего мнения, просто повел за собой, не обращая никакого внимания, на то, как я пытаюсь вырваться и затормозить, отчего на газоне появляются борозды, проделанные моими каблуками, а мои туфельки становится ни на что не годными.

Подошел к замку, закинул меня на свое плечо, отчего я завизжала и зажмурилась. А когда открыла глаза, мы уже были на крыше башни – самой верхней точке нашего замка. Лихорадочно вцепилась в одежду мужчины, боясь даже кричать от сковавшего меня страха, на что, наконец-то, обратил внимание Доминик.

– Еще и высоты боишься? – тоскливо, даже несколько брезгливо поинтересовался он, а затем сгрузил на черепицу, по которой я стала неумолимо скатываться вниз, без возможности остановиться. Но резкий рывок, треск дорогой ткани моего платья, и меня за шкирку, как котенка, без малейшего затруднения подтягивает Доминик, чтобы усадить рядом с собой. – А теперь помолчи, птичка. Иначе я проверю, умеешь ли ты летать, – прищурился он со значением, несмотря на ласковые интонации в голосе.

Потому я сжалась на своем месте, все еще боясь даже дышать от ужаса перед высотой, на которой мы оказались, но послушно помалкивала. Лишь спустя пятнадцать минут полной тишины я рискнула приоткрыть глаза и робко осмотреться. Взгляд затравленно обратился к тихому, словно замершему мужчине рядом со мной, который не обращал на меня никакого внимания. Меня же поразило выражение полного умиротворения на его прекрасном лице и в улыбке, что таилась в уголках красивого рта.

В это мгновение страх меня в секунду отпустил и больше не показывался, стоило посмотреть в сторону, проследив за взглядом беловолосого. Закат был потрясающим и захватывающим дух. А Доминик был прав: вид открывался непередаваемый.

Мы просидели с ним на крыше в полном молчании до глубокой ночи, пока нас не стали искать, а я не уснула на плече странного гостя, которого так и не смогла понять… и смирилась. Почему-то всего лишь за его компанию в эти часы, простив былые обиды и пережитую боль. И, да, было тихо и спокойно.

***

…С тех пор между нами появилась странное подобие дружбы. Я больше не боялась моментов, когда он у нас гостил. Не скажу, что радовалась его появлению, но чувствовала некоторое предвкушение, зная, что можно будет с ним просто посидеть. С ним всегда было тихо и спокойно из-за ауры, которую Доминик источал. К которой мне тоже пришлось привыкать. Когда он был рядом, все на интуитивном уровне бежали, что распространялось в некой степени и на меня. Так гувернантки, учителя и прочие, на время забывали о моем обучении, стоило мне оказаться в радиусе внимания нашего гостя.

Родители же были радикально против моего общения с Домиником и едва ли не угрожали наказанием за каждую минуту рядом с ним. Мне приказывали держаться от него как можно дальше.

Доминик никогда не настаивал на своей компании. Более того, не удивлюсь, если не особо замечал того, что видеться с ним я стала значительно реже из-за неусыпного контроля стражников и гувернанток, приставленных отцом.

Лишь ночью, когда все были уверены, что я сплю, я прокрадывалась из своей комнаты через окно и взбиралась на крышу, где уже был ОН. Доминик слабо кивал мне в подобии приветствия, порой не делал и этого, но ничего против того, чтобы я садилась рядом с ним, не имел. Мы сидели молча, каждый думая о своем, и с каждым разом я ловила себя на мысли, что так или иначе все мои мысли скатывались к Доминику, даже если размышляла о родителях, вспоминала прожитый день, обучение, так или иначе мысленно выходила к этому мужчине, которого я не понимала. А после я засыпала, а просыпалась уже в своей постели…

Так длилось до тех пор, пока я не попалась отцу на попытке сбежать на наши «посиделки». Он накричал на меня, а когда я в лоб спросила о причине, почему не могу видеться с тем, кого отец же и привечает у нас уже пять лет, получила лишь угрозу в том, что меня посадят под замок и будут держать там все то время, что в замке находится Доминик.

Я не скажу, что скандалили мы с отцом громче обычного, но чего мы оба точно не ожидали, что на моем балконе, спрыгнув с крыши, появится Доминик и с веселой улыбкой поинтересуется у отца, в чем он видит проблему моего с Домиником общения.

– Ты сам знаешь о причинах, – впервые сорвавшись и не тая ненависти, прорычал отец своему гостю.

– Нет, не знаю, – не согласился беловолосый. – Я знаю лишь то, что ты хочешь обвинить меня в своих грехах. Я даже могу их озвучить. Уверен, что хочешь этого?

Отец дернулся, затравленно посмотрел на меня, а после смиренно вздохнул и отступился, а Доминик коротко дернул головой, чтобы я подошла.

Но я осталась рядом с отцом, задетая его ранимостью и болью, что отразилась на резко постаревшем лице. Как-то внезапно в глаза бросилась седина среди таких же красных волос, что и у меня, которую я прежде не замечала…

– Мы встретимся завтра, – то ли пообещала, то ли спросила у мужчины, который никак не отреагировал на то, что я его не послушалась.

– Как пожелаешь, птичка, – безразлично отозвался Доминик, после развернулся и спрыгнул с моего балкона на третьем этаже…

– Папочка… – позвала я отца, в желании успокоить.

– Прости меня, доченька, – прохрипел он.

– За что? – удивилась я быстрой смене его настроения.

– За то, что допустил… – ответил он, а после без объяснений вышел из моей комнаты, а мне же оставалось лишь лечь в постель, размышляя над произошедшем.

***

– О чем ты думаешь, птичка? – спустя несколько дней, неожиданно произнес Доминик.

– Я не люблю, когда ты называешь меня «птичкой». Я – Аннабель! – капризно произнесла я.

–А я не хочу запоминать твое имя,– безмятежно отозвался Доминик. – Я знал… знаю много имен, но не хочу их помнить. Легче с прозвищами.

– Почему? – изумилась я.

– Я живу слишком долго, чтобы помнить все. А знаю – еще больше. Чтобы не путаться, легче использовать ассоциации. Ты ассоциируешься у меня с пташкой и белкой. Потому откликайся, когда я буду обращаться к тебе, и не смей обижаться. Я этого не люблю.

– Ты всем запрещаешь на себя обижаться? – удивленно моргнула я.

– Конечно. Зачем тратить на это время и силы?

– Ты тоже ни на кого не обижаешься?

– Уже очень давно, – задумчиво покивал он. – Я нашел достойную альтернативу любой обиде. Она идеальная в виде решения отношений.

– О чем ты? – в конец растерялась я.

– Я не обижаюсь, пташка. Я просто избавляюсь от проблемы, – ответил он с широкой улыбкой, от которой я судорожно сглотнула. – Это здорово экономит время, – поделился он своими наблюдениями. – Так, о чем ты думала, пташка? – вновь спросил он, и в новых реалиях его вопрос воспринимался уже совсем иначе.

– О том, почему пять лет назад ты меня избил…

– Ты расценила это именно так? – кажется, сильно удивился Доминик. – Значит, ты ничего не поняла тогда, несмотря на очевидный результат.

– Это сократило время? – осторожно уточнила я.

– Точно, – кивнул он, а после вздохнул и резко произнес: – А теперь помолчи, птаха, и иди за мной. Я хочу тишины…

***

В один такой день мы гуляли по саду недалеко от хозяйственный построек и услышали жуткий писк и рычание в кустах. Я бросилась в ту сторону, заметив, как две собаки задирают котенка, пищащего из последних сил. Невзирая на опасность, отогнала псов и со слезами жалости взяла уже хрипящего, окровавленного котенка на руки, не боясь испачкаться в крови.

Плача над несчастным комочком, я была в панике и не знала, куда податься и у кого просить о помощи, как услышала за спиной тихие и неторопливые шаги. А после Доминик, которого я из вредности за его «пташку» называла не почтенным «Ником», лениво произнес:

– Зачем ты убежала, птаха? Я не разрешал, – заметил он. Тогда я не обратила внимания на его повелительный тон. Как и прежде, я просто игнорировала все его странности, приписывая их просто свойству его поведения, слегка привыкнув ко всем причудам этого существа, которого тайком называла почти что другом.

– Помоги ему. Ему больно, – плача, попросила я, протягивая ему на ладошках хрипящий окровавленный комок. – Я знаю, ты можешь.

– Могу, – легко согласился Ник, небрежно пожав плечами. И в этой легкости мне почудился подвох. На интуитивном уровне я решила спрятать на груди умирающий комочек подальше от этого мужчины, но не успела: Ник прикоснулся к хрипящему котенку, а после послышался ужасающий хруст, от звука которого меня прошибла оторопь, а слезы по щекам заструились безудержным потоком, даже прежде, чем я поняла, что произошло. Хрип прекратился, а маленькая головка безвольно повисла, свесившись с моей ладони.

– Ты убил его! – закричала я. – Зачем ты его убил? – Не верящим взором смотрела я на безжизненное и измученное тельце.

– Ты попросила меня, – удивленно моргнул он и посмотрел на меня как на слабоумную.

– Я не просила его убивать! Я хотела, чтобы ты помог ему и спас.

– Его было не спасти, – просто ответил Ник. – А продлевать его мучения я посчитал негуманным и очень затратным в плане сил, нервов и времени. На твоем месте я вынес бы из этого хороший урок. Никогда не считал себя хорошим учителем, но если уж преподнес действительно стоящий урок, хочу, чтобы его усвоили. Поняла меня? – задал он мне вопрос, пока я продолжала ронять слезы. Когда я не ответила, он до боли обхватил мой подбородок пальцами, слегка царапая кожу когтями и, заглядывая мне в лицо, потребовал от меня ответа: – Итак, что ты поняла из этого?

– Что ты – жестокий и безжалостный, – едва ли не выплюнула я.

– Это мои самые лучшие черты характера, но не в этот раз. Еще раз, хорошенько подумай и ответь: что ты поняла из этой ситуации? Подумай хорошенько, потому что если ответишь неправильно, я сломаю тебе руку, – словно обещал поставить меня в угол, с легкостью пообещал Ник, заставив меня замереть и даже плакать от шока прекратить. Почему-то ни на секунду не усомнилась, что его угрозы – самые реальные, потому сглотнула и стала размышлять под взглядом бездушных желтых глаз.

– Ты избавил его от страданий, решив, что он – все равно обречен?

– Скорее решил не тратить время впустую, но твой вариант тоже годится, – отпуская мое лицо, великодушно кивнул мужчина. – А теперь брось псам их заслуженный обед и пошли дальше. Мне нужно поразмышлять, и требуется тишина.

Он ушел не оглядываясь, а я посмотрела на псов, что терпеливо ждали невдалеке…Завернула трупик в подол когда-то красивого платья, и двинулась за Ником, ощущая себя в больной зависимости. Вот, только, отчего?

Возможно, ради того, чтобы через несколько часов самолично закапывать маленький трупик в землю, наблюдая за безмятежным мужчиной и размышляя, что у милосердия и жестокости, может, и тонкая грань, но не в случае Доминика…

***

Прошло еще два года, и инцидент с котенком вновь был забыт. Ник более не проявлял подобной жестокости на моих глазах… Но, вероятно, лишь потому, что я больше не совершала подобных ошибок и не просила его помочь, предпочитая разбираться с возможными проблемами самостоятельно… И, да, почти все подобные случаи заканчивались плачевно, несмотря на время и силы, которые я вложила. Но признавать правоту Ника мне не хотелось, потому что один из десяти случаев – окупался. 

Ник наблюдал за моими потугами и не вмешивался, предоставляя мне самой возиться со своими проблемами. Вообще более ненавязчивого существа, чем Ник, было сложно представить. Он никогда и ни во что не вмешивался: ни в дела отца, ни в дела придворных, ни в мои (за исключением прошлых раз, которые, скорее, были исключением). Ник всегда был сам по себе и, несмотря на то, что он упорно настаивал на том, что в моей компании ему «тихо», не принуждал меня и не навязывал свое общество, если мне того не хотелось. Проблема заключалась как раз в том, что мне хотелось его общества: тихого, молчаливого и ненавязчивого, которое в свете извечной опеки родителей, гувернанток и учителей, казалось глотком свежего воздуха. Да, он грубый, странный, молчаливый и, вероятно, относился ко мне наравне с собачонкой, в чем я отдавала себе отчет. Но ради этих нескольких часов покоя я была согласна терпеть его пренебрежение, если учитывать, что ничем иным, кроме как игнорированием он его не показывал. Напротив, могу с уверенностью сказать, что как к питомцам он относился абсолютно ко всем, делая исключения лишь для нас с отцом, удостаивая хотя бы минимумом своего внимания. Мне бы начать гордиться, но не хотелось.

Что, в таком случае, он ежегодно делал в нашем замке – совершенно неясно. Казалось бы, мы пришли к некому компромиссу с Ником и сосуществовали вполне мирно, каждый беря от этого союза свою личную выгоду. В чем его радость – я понимала с большой натяжкой, моя же была в небольшом отпуске от учебы. Я относилась к нему вполне по-товарищески и, вроде, никак иначе не рассматривала. До одного момента…

Мне исполнялось пятнадцать. Как и семь лет назад Доминик вместе со своими двумя товарищами посетили этот праздник. Вот только если товарищи всегда сразу же после разговора с отцом исчезали, Ник оставался еще на какое-то время. Он не дарил мне подарков, не посещал праздники, а если случайно на них заглядывал, почти сразу же покидал, удовлетворившись всеобщим ужасом, который неизменно появлялся в его присутствии у всех гостей и жителей замка. Я же его короткое появление всегда расценивала, как некий шанс сбежать, ведь только я и отец могли повлиять на растерянного, казалось, больше остальных гостей мужчину, словно он сам заплутал и не понимал, как тут оказался.

Я же привыкла уводить этого незваного гостя, ради прогулки по саду, с последующем пробуждением уже в своей комнате. Я к этому привыкла. Потому под конец вечера, даже стала ждать этого появления, нетерпеливо притоптывая, когда выслушивала очередное, наверное, сотое поздравление с днем рождения. Но его все не было. Не было ни через полчаса моего бессмысленного ожидания, ни через час.

В душе поднялось любопытство и нечто неприятное, чего я не могла понять. Это подтолкнуло меня на то, чтобы улизнуть с вечера и отправить по нашему обычному маршруту, в надежде найти его, как всегда странного и заплутавшего, несмотря на то, что гостит здесь уже несколько лет.

И я нашла его. Правда не одного, а в компании какой-то аристократки, которая активно висла на моем товарище и целовала его губы… чему он не препятствовал, придерживая девушку за талию.

Как и всегда, я думала, что веду себя тихо. Более того, в тот момент я была уверена, что даже не дышу, что подтверждалось полным неведением девушки. Но мое присутствие никогда не становилось тайной для Ника. Вот и сейчас он открыл желтые глаза, и посмотрел мне в лицо через плечо все еще прижатой к нему девушки.

Мне показалось, что в обычно безразличных глазах я заметила недовольство… и так же тихо ушла, оставив пару наедине с собой. Вернулась на вечер, ощущая какое-то онемение, а перед глазами все еще стояла та самая сцена, вызывая во мне недоумение. Признаться, я привыкла, даже немного гордилась, несмотря ни на что, что не только не боюсь того, кого все опасаются, но и вполне себе пользуюсь взаимностью и доверием того, кто считал себя выше всех остальных.

Потому для меня стало большим открытием, что он может подпустить к себе кого-то настолько близко, как сегодня с той девушкой.

Это непонимание преследовало меня еще несколько дней, в которые я притворялась, что ничего не произошло. Ник также не пытался хоть как-то комментировать мною увиденное. Да и разве он должен был?

Но вопрос, что такое заставило его подпустить к себе женщину не давал мне покоя и я довела себя до той степени нервозности, что решила самой разобраться в произошедшем. Как и всегда.

Потому уже на следующий день, цапнув одного из сыновей придворных аристократов и моего давнего друга, которому, кажется, всегда нравилась, утащила его подальше от посторонних глаз, в необитаемые старые постройки и приказала меня поцеловать. Друг растерялся в первое мгновение, но после пожал плечами… и поцеловал.

Мой выбор на этого парня упал не столько из-за его симпатии лично ко мне, сколько из-за симпатии к женскому полу. Он был старше меня на два года и в нашей малочисленной компании любил делиться своими любовными похождениями, явно указывающими, что опыт не то, что с женщинами, но, по крайней мере, в поцелуях с ними же у него должен присутствовать.

И вот, в надежде, что я сейчас все пойму и мне станет ясно все на свете, чувствовала, как парень прижимает меня к стене, целует мои губы… и ничего. Вероятно, целоваться он действительно умел, потому как отторжения или брезгливости у меня не вызывал. Но это едва ли могло дать ответ на мучащий меня вопрос.

Восторга я не испытала, как и удовольствия, но решила потерпеть, надеясь, что по мере того, как раскрепощался парень, почувствую хоть что-то. Но не чувствовала, даже когда попыталась ответить на этот поцелуй и, откровенно говоря, по этому поводу стала ощущать лишь досаду и огорчение, потому что поведение Ника, как и его решение подпустить к себе кого-то ближе меня, могло объяснить нечто другое. По этому поводу я огорчилась сильнее, чем моей полной инертности относительно парня, который начинал уже откровенно лапать меня, не видя должного сопротивления, что принял за позволение.

Набрала в легкие воздуха, уже собираясь отстраниться, как едва не поперхнулась, заметив замершего напротив Ника, который в полумраке постройки, смотрел на нашу парочку слабо светящимися глазами. На его лице не дрогнул ни один мускул, и выражение светящихся глаз было по-прежнему рассеянным и скучающим, а не недовольным, но я ощутила, как у меня мурашки ужаса пробежались по телу.

Увлекшийся друг не сразу обратил внимание на появление Ника и то, что я замерла истуканом. А когда обратил, едва не задохнулся в ужасе.

Ник некоторое время смотрел на нас по очереди, а после с ленивой улыбкой оповестил парня:

–Ты умрешь, – ровным голосом пообещал Ник, отчего друг едва ли не заскулил и обернулся ко мне с затравленным взглядом на лице. Но меня неожиданно задел не вид невиноватого, незаслуженно приговоренного молодого аристократа, а лицемерие Ника. Кем-кем, а лицемером я его никогда не считала, потому сейчас это стало двойным ударом, породив в моей душе плохо сдерживаемую ярость.

– Это не тебе решать, Доминик, – холодно произнесла я, встретившись взглядом с желтыми глазами.

– Хочешь поспорить, Аннабель? – насмешливо уточнил он, впервые за время нашего знакомства, назвав меня по имени. А после оказался у парня, толкнул того в стену с такой силой, что тот разбил голову и упал на пол мешком. Я бросилась к другу, судорожно проверяя пульс, который с трудом, но прощупывался. 

– Отойди, – потребовал Ник, вероятно, для того, чтобы закончить обещанное.

– Нет! – выкрикнула я, а после и вовсе почти легла на тело раненного по моей вине друга, чувствуя, как вместе с горючей обидой, в горле встал болезненный ком, а глаза зажгло от полившихся слез. – Ты не тронешь его!

– Я могу и иначе, – спокойно парировал мужчина, стоящий надо мной.

– Не смей! Слышишь?! Не смей! – закричала я, предчувствуя начинающуюся истерику. – Я ненавижу тебя! Оставь нас в покое! Моя жизнь не должна тебя волновать! Слышишь?! Он ни в чем не виноват! Это я заставила его поцеловать меня! – выкрикнула я, стараясь не замечать, как меня трясет.

– Зачем? – неожиданно нахмурился мужчина.

– Что? – растерялась я, из-за того, что он внезапно отступил, пока я готовилась своей жизнью отстаивать друга.

– Ответь на вопрос, и я сохраню ему жизнь, – поступило предложение, от которого я не могла отказаться. Всхлипнув, подняла на него заплаканное лицо, а после ответила:

– Я хотела понять, что в этих поцелуях такого, что даже ты ради этого решил поступиться своими привычками и подпустить к себе другую.

Ник молча выслушал мой ответ, посверлил некоторое время мое лицо своим взглядом, который, неожиданно, стал разгораться лишь сильнее. А после, не говоря ни слова, развернулся и ушел туда, откуда, вероятно, пришел.

За час я сумела, и позвать на помощь, и убедиться, что друг, хоть и сильно пострадал, но должен поправиться. Отцу я честно призналась в произошедшем, что повергло его в бешенство не моим поведением, а Ника. Мама попыталась успокоить мою истерику, для чего даже напоила успокоительными настоями, что на меня никогда не влияли.

По этой причине, все еще обуреваемая раздирающими сознание и душу противоречивыми чувствами, я, ведомая преобладающем злостью, впервые за эти годы отправилась в закрытую часть замка, которое на время пребывания Ника, полностью отдавалось под его нужды. Просто никто рядом с ним селиться не хотел и уже после первого гостевания, жители по-умолчанию приняли решение переселиться в другие места.

Я не знала в какой конкретно комнате его искать, но мне в этом здорово помогал отец, чей грозный голос слышался во всем крыле. Подошла к двери в самую дальнюю из комнат, громко и требовательно постучала, чем вызвала тишину за дверью.

Дверь открылась, и показался папа:

– Аннабель, тебе нечего тут делать. Иди в свою комнату, – приказал папа.

– Я хочу с ним поговорить, – твердо произнесла я, даже ногой топнула, ощущая, как от силы негодования покрылась испаренной, а кожа стала ненормально горячей, как при сильной горячке. Но на это я внимания не обращала. – Я должна с ним увидеться!

– Аннабель, я сказал, чтобы ты ушла, – зловеще понизив голос, потребовал отец.

– Каррил, я тебя услышал, а теперь хочу послушать твою дочь. Если хочешь, можешь подождать ее снаружи. Много времени это не займет, – как всегда спокойно и негромко произнес Ник, но в его словах слышался именно приказ. И отец никогда не ослушивался, по неясным для меня причинам. Вот и сейчас, он скорбно поджал губы, строго посмотрел на меня и произнес:

– Я вернусь за тобой через пять минут. Пожалуйста, будь осторожна. Ты знаешь, чем все может закончиться.

– Знаю, – мрачно произнесла я, а после обошла отца и закрыла за собой дверь.

– Зачем ты пришла, пташка? Так же, как и твой отец, хочешь, чтобы я вас покинул и больше не возвращался? – деланно небрежно поинтересовался Ник, что сидел в кресле у дальней стены в комнате, больше напоминающую свалку или притон, насколько я вообще могла судить. – Тогда можешь не тратить слов. Мне тут больше нечего делать, потому сегодня я отбуду. Можешь быть спокойной и передать мои слова отцу.

– Зачем ты это сделал? – прервала я его довольно длинную, на фоне остальных, реплику. Он замолчал и приподнял бровь, предлагая пояснений. – Тебе ведь все равно на меня, но почему-то разозлился на то, что тебя вообще касаться не должно.

– Я обязан оправдываться?

– Меня ты заставил, хотя я тоже тебе ничего не должна, – огрызнулась я, медленно приближаясь к нему.

– Тебе следует уйти, Аннабель, – второй раз за сутки и за семь лет знакомства обратился он ко мне по имени, но я была не в том состоянии, чтобы изумляться этому. – Немедленно.

– Я никуда не уйду, пока ты не объяснишь, кто ты такой, и что тебе вообще здесь нужно! Что тебе нужно от меня?

– Я сказал: пошла вон, – холодно, понизив голос, потребовал Доминик.

– Я всего лишь хотела тебя понять, – неожиданно севшим голосом, произнесла я тихо и потерянно, а на глазах вновь заблестели слезы.

– И для этого едва не позволила этому молокососу себя поиметь? Ты это хочешь сказать?

– Даже если так, то, что? Я никогда не лезла к тебе за пояснениями, старалась не навязываться с вопросами, и не просила учить меня жизни. Я не лезла в твою жизнь, и радовалась, что ты никогда намеренно не лез в мою. Единственное, что ты так хорошо вбил мне в голову всем своим поведением, что я должна полагаться на себя, если не хочу последствий. Но сегодня ты решил поступиться своим обычным безразличием и едва не убил моего друга!

– Если ты хотела разъяснений, ты могла просто задать вопрос. Молчание – это был твой выбор. Все эти годы.

– Да ты только и делал, что просил меня заткнуться! – психанула я.

– Потому что твои вопросы были наивными и глупыми.

– Так, где же эта грань? Откуда мне было знать, что можно у тебя спрашивать, а что нет, ведь каждую мою попытку заговорить, ты пресекал на корню самым радикальным образом. Я не понимаю тебя! – выкрикнула я, схватившись за голову, и мысль, что сегодня он уйдет, наверное, навсегда, а я так ни в чем и не разобралась, вызвало очередную панику. – Я не понимаю, – всхлипнула я, расхаживая взад-вперед и зябко обнимая себя за плечи.

– Что ты хочешь знать? – услышала я, отчего вздрогнула. Воспаленный мозг отказывался нормально работать, решив, что нам померещилось. Но на первый план уже вышла та самая навязчивая мысль, которая не давала мне покоя уже несколько дней. Из-за этой мысли я схожу с ума, мой друг едва не погиб, а теперь и тот, кого я считала почти что другом, уходит.

В тот момент, на фоне произошедшего, все остальное казалось маловажным, никчемным и второстепенным.

Вероятно, подростковые гормоны, моя странная лихорадка и недавняя истерика дали о себе знать, потому что иначе дальнейшее я не могу объяснить. Двигаясь словно во сне, я приблизилась к ожидающему моей реакции или вопроса Доминику, а в следующее мгновение уже нагибаюсь к его лицу, и совершаю, вероятно, не первую, но одну из главных ошибок в своей жизни – целую мужчину.»

В то мгновение мне казалось, что что-то непременно упало: кажется, мое сердце провалилось, сделало кульбит, а после вернулось на место лишь для того, чтобы забиться с силой, способной проломить ребра.

Если прикосновения друга совсем недавно вызвали во мне лишь скучающее недоумение, то вполне невинный поцелуй, кажется, перевернул все с ног на голову. От изумления и шока я вздрогнула и испуганно отпрянула, не понимая, почему стало невыносимо, почти больно дышать, а воздух в комнате словно накалился. Но опомниться я не смогла, ведь всегда безразличный Ник, положил руку мне на затылок, а после, самостоятельно скользнув по моему рту своими губами, углубил поцелуй, заставив что-то внутри меня сжаться, испуганно и тревожно затаиться, чтобы с робкой надеждой ожидать, что произойдет дальше.

Чего я точно не ожидала, что Ник потянет меня на себя, ненавязчиво разместив на своих коленях, так и не прекратив целовать мои губы осторожно, бережно, словно боялся вспугнуть, постепенно, очень медленно позволяя себе более смелые движения. Он касался меня успокаивающе нежно, гладил по волосам, плечам и спине, пока я не позволила себе робко ответить, положив руки на его плечи, чем дала ему понять, что я расслабилась и доверилась…

Поцелуй углубился и завлек меня настолько, что я, теряя голову и не размыкая глаз, отчаянно отвечала, забыв про свою неопытность в данном виде отношений. Я не боялась и не препятствовала крепким, напористым объятиям, и рукам, что вскоре проникли под мою одежду, гладя спину, живот и поясницу, пока вторая рука исследовала мои бедра, сжимая до призрачной боли, что не пугало – распаляло только сильнее, отчего все запреты летели в бездну…

Я растворялась в ощущениях, судорожных и лихорадочных прикосновениях, несмотря на навязчивую мысль, что тихо билась в уголке подсознания – это неправильно. Все неправильно… Смелые прикосновения, тихий шепот, суматошные и глубокие поцелуи, от которых срывалось дыхание, а внизу живота болело от дикой потребности в сведенных желанием мышцах…

Уверенные прикосновения к налившейся, поразительно чувствительной груди, кусающие поцелуй, крадущие дыхание и проглатывающие тихие стоны, тяжелое дыхание мужчины, все это доводило до сладкого умопомрачения. Потому, когда тяжелая, прохладная ладонь заскользила вниз по моему телу, я позволила ему забросить свою ногу мужчине на спину, а после прижаться выпирающим членом к моим бедрам, пока ладонь с длинными пальцами, сжимала грудь, до сладкой боли щипая сосок.

Он гладил меня ладонями, ласкал губами и едва не выбивал мольбы о большем всего лишь ненавязчивыми движениями бедер, что не останавливались, а только набирали обороты, несмотря на разделяющую нас одежду.

Я была на грани того, чтобы зарыдать от удовольствия, уже предвкушая сладкую кульминацию, но тут что-то отвлекло. Какое-то несоответствие… Словно дежавю, но с обратным результатом.

Было неправильно, что, несмотря на то, как я отчаянно желала продолжения… что-то назойливо билось в мыслях, не позволяя полностью раствориться в моменте, и в странном, непонятном мужчине, который почему-то уже подминал меня под себя не на кресле, а в постели, там, где на мне был совсем минимум одежды…

Было все не так… неправильно… запах, ощущения, вкус… Это было не то… это был не ОН.

Я помнила, что все было иначе. Должно было быть иначе!

Я… Все не так!!!

Поэтому теперь, когда неизвестный любовник с лицом Ника, в исступлении увлеченно продолжал целовать меня, душу наполнила тщательно контролируемая злость и обида. Когда губы любовника стали спускаться по моему горлу, груди, кусая соски сквозь плотную ткань лифа, и животу в откровенных поцелуях, лишь прогнулась, подставляя тело под новые прикосновения и сжимала плечи мужчины пальцами, вероятно царапая кожу. Я же с силой заставила его подняться по моему телу, и вновь поцеловать, позволяя мужчине гладить бедра, пока я прижималась ближе, ладонями исследуя твердое и большое мужское тело.

Я встретила даже то, как выпирающий под брюками любовника член выразительно вжался в мои бедра, а после под аккомпанемент стонов мужчины, потерся об меня, заставляя сильнее сжимать пальцы и шипеть сквозь зубы, что любовник принял за проявление удовольствия…

Он проглотил мой тихий всхлип кусающим поцелуем, на который я ответила, но после едва не с торжеством вздохнула, когда смогла нащупать под пальцами на поясе брюк рукоять ножа… Который с силой всадила в бедро мужчине, ощущая, как острие врезалось в кость, вероятно, причиняя невыносимую боль. После чего с садистским удовольствием провернула клинок в ране самозванца…

– Проваливай из моей головы, ублюдок, – прошипела я в лицо пораженного "Ника".

Все потому, что я помню, как все было на самом деле!

Я помню, как осмелилась поцеловать того, кого целовать не следовало. Я помню, как изумилась своей смелости и тому, что все было иначе, чем в мой первый поцелуй с другом, и это почти целомудренное прикосновение казалось яркой вспышкой… я…

Но после этого Ник не продолжил поцелуй. Нет. Вместо этого он с силой отбросил меня к противоположной стене, чем, как позже выяснилось, сломал мне несколько ребер. А после, стремительно меняясь во внешности и превращаясь в настоящего монстра… яростно взревел:

– Пошла прочь! Убирайся!!!

Превозмогая удушающую боль и почти парализующий ужас, практически на ощупь из-за застилающих глаза слез, я каким-то чудом выбежала за дверь, оставив беснующегося монстра наедине в комнате, которую он практически разрушил в приступе ярости. Благо меня ждал отец и отправился навстречу, как только услышал шум, быстро поймав на руки, и забрал в безопасность. А странный гость покинул наш дом.

После этого я встретила Ника лишь спустя три года, но это уже другая история…

Сейчас я по-настоящему открыла глаза и встретилась взглядом с рычащим от боли вампиром, что, наконец, покинул мой разум, позволяя проснуться. Моя ладонь по-прежнему крепко обхватывала нож, который я с наслаждением провернула в очередной раз, ощущая, как мне на обнаженный живот капает густая, теплая кровь из раны.

Мужчина, что по-прежнему нависал надо мной, зло прищурился, вздохнул, а после этот ублюдок вновь наклонился, прихватив зубами мою нижнюю губу, провоцируя новый удар ножом, но теперь в бок, между ребер, повреждая легкое. Гэврил вновь зашипел от боли, посмотрел в мои наполненные мрачного бешенства глаза, своими светящимися красным, и улыбнулся окровавленными губами, с которых мне на лицо упало несколько капель. Впрочем, вампира это, кажется, позабавило, иначе зачем он слизнул их с моего рта – непонятно, ведь я вытащила нож из раны, но лишь для того, чтобы вновь всадить в еще не зажившее, а, значит, болезненное место.

– Заслужил, – втянув воздух через нос, сдавленно выдавил Гэврил, признавая вину, но уже в следующее мгновение, перехватил мое запястье и отвел руку с оружием от своего тела, несмотря на мое сопротивление. Перехватил вторую ладонь, которой я уже собиралась врезать ему по наглой роже, и свел их у меня над головой, продолжая прижимать меня своим телом. Урод! – Такая горячая, сладкая и поразительно страстная… Я не жалею, – прошептал он мне в губы.

– Пошел ты на хрен, ублюдок! – прошипела я зло.

– Тебе меня не обмануть. Ты хотела меня. Я почти заставил тебя кончить, – низко засмеялся он, а после без тени улыбки на лице, перехватил одной рукой мои запястья, чтобы пройтись свободной по моему телу, по тяжело здымающеймя, все еще чувствительной груди, сведенному судорогой животу и скользнуть пальцами мне между ног, прямо по влажному белью. – Ты уже готова для меня, реши я продолжить. Так следует ли сейчас так возмущаться? – пристально посмотрел он мне в лицо, но руку с моего белья убрал, что немного успокаивало.

– Не для тебя, – издевательски и зло улыбнулась я. – А для того, чьим лицом ты прикрывался, – напомнила я, не без удовольствия отметив, как помрачнел Рэдой от моих слов, а светящиеся красным глаза яростно прищурились. – Так что не тешь себя иллюзиями, пиявка. У меня ты вызываешь единственное желание: желание прикончить тебя и избавить этот мир от морального урода, коим ты и являешься, – цедила я сквозь зубы от бешенства и обиды. Вампир промолчал, несмотря на то, что сказать, кажется, ему было что. Или же сейчас боролся с резким желанием меня убить. Я же была зла настолько, что чувства страха уже не испытывала, только тошноту и ярость, потому дернулась, пытаясь вывернуться из-под мужчины, но добилась лишь того, что вскрикнула от резкой боли в поврежденном предплечье. – Слезь с меня, сукин сын! – глубоко и быстро задышала я.

– Слезу, как только ты угомонишься, – пообещал он с холодным тоном.

– «Угомонишься»? – не поверила я своим ушам. – Ты, урод, залез ко мне в голову и почти трахнул, не избавься я от иллюзий!

– Ну, изначально я хотел лишь посмотреть, что происходит у тебя во сне, отчего ты начала бредить и плакать, а вот последующее стало скорее оказией, которой я просто не мог не воспользоваться, – издевательски засмеялся он, но недавнего веселья в его лице уже не было. – Тебе даже начало нравиться, признай, – прищурился он самодовольно, пока я скрипела зубами. – Ко всему прочему, я так и не трахнул. Просто побаловался, – хохотнул он, слегка меняя позу, отчего его еще не опавшее «баловался» уперлось в меня под новым, довольно чувствительным углом, несмотря на разделяющую нас одежду.

– Слезь с меня, – нервно дернула я щекой, понимая, что если начну истерить, лишь позабавлю этого гада. Оценив мое выражение лица, вампир жестко усмехнулся, а после просто перенесся в середину комнаты, выделенной нам в гостинице.

Вздохнув, приподнялась с мягкого матраса и болезненно охнула от боли, пронзившей перебинтованный бок. Нахмурившись, окинула себя взглядом, заметив, что лежала, хоть и без брюк, но бедра были скрыты покрывалом, а грудь и большая часть живота были туго перетянуты лоскутами из плотной ткани.

– Когда я тебя нашел, ты была в плохом состоянии и серьезно ранена. Я забрал тебя и обработал раны.

– А после решил на этом не останавливаться, – с раздражением проворчала я в ответ на услышанное и устало приложила ладонь к горящему с испаренной лбу. Тело потряхивало в лихорадке и меня знобило, потому плотнее укуталась в одеяло и недовольно посмотрела на вампира, что странным взглядом посматривал на меня. Похоти, насмешки или раздражения я в его внимании не усмотрела, потому поинтересовалась: – Что произошло?

– Ты не помнишь? – склонил он голову к плечу.

Нахмурилась, отвела взгляд, стараясь сосредоточиться и вспомнить хоть что-то, но последнее, что я помнила, как я пыталась выбраться из горящего дома, упавшая балка… боль в ноге и паника… дальше какие-то отрывки, как будто между собой даже не связанные и общий жар, что сопровождал каждое воспоминание…

– Только боль, панику… жар, после я задыхалась… – поморщилась я от резкой мигрени.

– Неудивительно, учитывая, как тебе оприходывали, а после и вовсе закинули в открытое пламя. Но ты, судя по всему, дико живучая, раз смогла выбраться даже оттуда почти без повреждений, в отличие от того, кто отправился тебя в этом пламени оставить. Когда смог, наконец, убить нападавших на меня, весь дом полыхал и пробраться в ту комнату не было никакой возможности. Я думал, ты сгорела. Какого же было мое удивление, когда я обнаружил тебя на улице рядом с обгоревшим трупом. Ты была ранена и без сознания, в обгоревшей одежде и вся в саже… но на тебе не было ни единого ожога, в отличие от той головешки, что осталась от ассасина. Более того, на твоем теле нет вообще ни одного шрама…

– Что с Тарроком и его семьей? – задала я вопрос, не желая сейчас раздумывать над услышанным и продолжать тему. – От них не избавились?

– Судя по всему, и не собирались. Они живы. Хотя, откровенно говоря – и не искал.

– Как это понимать? – удивилась я, вспоминая, как убийца метнулся за бежавшим стражником.

– Охота была на нас с тобой. Точнее – на меня. Тебя просто за компанию прихватили, – пожал вампир плечами и в ответ на мой взгляд соизволил пояснить. – Первым же делом меня отравили, чтобы замедлить, а после намеренно разделили, заставив тебя отвлечься и ринуться на выручку семейству оборотня. Убийцы знали, кого смогут встретить, и подготовились.

– Чем они тебя отравили? И как долго действие яда еще будет действовать? – уточнила я, не особо рассчитывая, что вампир поделится таким компроматом на себя. Собственно, он и не стал:

– Не твоего ума дело, – коротко отрезал Гэврил, и я покорно кивнула. Информации, что его можно в принципе отравить – мне вполне достаточно. Как и того, что его организм до сих пор ослаблен. – Ассасины не то удовольствие, что можно себе так бездарно растратить ради устранения никчемного стражника. Потому я даже не сомневаюсь в том, что целью были мы.

Я задумчиво помолчала, вспоминая тот момент, когда отвлекла внимание наемника на себя, позволяя семейству выйти из горящего дома. И теперь я точно понимаю, что ассасин мне это буквально позволил. А вот уже после сосредоточился исключительно на мне, без попыток добраться до оборотней.

– Думаешь, за нами послал Рамзай? – спросила я.

– Он или тот, кого он предупредил. Ко второму варианту я склоняюсь больше. Вскоре мы это узнаем, – пожал вампир плечами.

– В смысле? – напряглась я и постаралась скрыть дискомфорт под бинтами. Рана мало того, что болела, еще и дико чесалась.

– Через три часа у нас назначена встреча с неким Курком – главой банды оборотней. Сможешь оклиматься до этого времени? – участливо поинтересовался вампир, с сомнением посматривая на то, как я трясусь.

– Есть варианты? – мрачно уточнила я, сцепив зубы, чтобы они не стучали.

– Можешь отлежаться здесь. Я оставлю тебе Алана и встречусь с оборотнем самостоятельно. Тем более, вся твоя одежда пришла в негодность, а куртку и плащ я забросил все в тот же горящий дом.

– И даже не боишься, что убегу? – мрачно усмехнулась я.

– В твоем состоянии? – Не без иронии уточнил вампир. – Я так не думаю. А если попытаешься – не факт, что сможешь выбраться из города. В любом случае, ты помнишь о последствиях, если я разозлюсь. И найти тебя мне не составит труда.

– После того, как я чуть не подохла по твоей вине, я не уверена, что твоя угроза более опасна. Коллекционеру еще придется меня найти, а вот рядом с тобой велики шансы отдать богу душу в самое ближайшее время.

– Будешь дерзить, я и самолично могу эту душу забрать, – хмыкнул мужчина, а после с неудовольствием покосился на испорченную одежду в кровавых разводах, оставленные мной, после того, как он решил «воспользоваться оказией». Раны от ножа уже зажили, а вот последствия были налицо. – Ко всему прочему, если бы ты не глупила, и осталась рядом со мной, вместо того, чтобы потакать своей сострадательности, мы скорее и с меньшими потерями разделались с нападением. Но ты решила погеройствовать там, где это не требовалось. Потому не нужно винить меня в риске, на который ты сама себя подписала.

– Я помню, что для тебя нет разницы между виновными и невинными, – холодно произнесла я. – Но, благо, я – не ты. Я лучше подохну за жизнь невинного ребенка, чем подставлюсь, защищая твою подлую задницу.

– Все еще обижаешься за то, что я поцеловал тебя? – пренебрежительно вздернул вампир бровь, будто и не услышал моих последних слов.

– Думаешь, этого мало? Уже за один этот обман тебя следовало бы выпотрошить. Но ты еще и в мозгах у меня копался, – едва не рыча, цедила я сквозь зубы, напряженно вглядываясь в лицо вампира. – Было интересно? – уточнила я с улыбкой, которая нервно дернулась, превращаясь в оскал. Чего я не ожидала, это то, что Гэврил оставит свой снисходительный тон и серьезно ответит:

– Было. – Не стал он спорить, а после сложил руки на груди, слегка нахмурив темные брови. – Теперь, по крайней мере, мне многое становится понятным. – Я промолчала, сглотнув удушливый комок, что застрял у меня в горле, а вампиру, словно казалось мало того, что уже позволил, решил продолжить эту пытку: – Почему после этого он сделал тебя… выставочной зверушкой? – с некоторой заминкой, подобрал он нужное определение.

– Полагаю, ты мог бы это узнать, если бы не решил воспользоваться моим бессознательным состоянием в желании… «побаловаться», – послала я ему ядовитую улыбку, на самом деле не желая более даже вспоминать о своем прошлом. – У меня должен был сохраниться еще один комплект одежды. Плащ купишь мне новый, как и теплую одежду. В моей вещевой сумке были настойки с обезболивающим, так что на встречу пойдем вместе. Теперь уже мне самой хочется узнать, по вине какой твари я едва не сгорела. Но прежде, хочу помыться, от меня ужасно разит гарью, что отметит не только Курк, но и Рамзай, если я сейчас же это не исправлю. И отнекиваться от нашего участия в ночных приключениях – не получится. Особенно, если найдутся свидетели, – вздохнула я, вновь пряча боль, что разнеслась по телу.

– Даже если найдутся, уже все равно. Постараемся узнать как можно больше, пока есть возможность, а дальше по обстоятельствам.

– Где Таш? – задала я очередной вопрос.

– Все еще не вернулся. Алан в соседней комнате. Дрыхнет, – хмыкнул вампир.

– Его долго нет, – имея в виду Таша, прокомментировала я.

– Ты действительно считаешь, что невосприимчивый к магии ибрид, пусть и в личине, может подвергнуться опасности в этом городе, где большая часть населения в два раза глупее его?

– Я говорю лишь о том, что если с моим другом что-то случиться по вине твоих игр, меня не остановит угроза перед Коллекционером и я выпущу тебе кишки, даже если для этого придется подохнуть самой, – коротко пообещала я. – Теперь будь добр, скройся с глаз моих, – искренне попросила я.

– Уверена? – ни капли не оскорбившись, уточнил вампир, и в его голосе мне послышалось… участие? – Ты неважно выглядишь. Критический момент прошел, но я не думаю, что тебе лучше оставаться одной сейчас: может стать хуже. Я могу помочь тебе помыться. Даже дам слово, что приставать не стану.

– Я уверена, что в твоем обществе лучше мне не станет, – покачала я головой, натягивая теплое покрывало до подбородка. – Уйди, – отвернувшись от него с тошным видом, попросила я и через мгновение ощутила, что нахожусь в комнате одна.

Нехотя откинула одеяло, зябко передернув плечами, после потянулась и подняла с пола оброненный нож, все еще со следами вампирской крови. Не нащупав на повязке концов, быстро вспорола ткань, чувствуя, как дышать становилось легче, а после с тихим всхлипом восторга почесала воспаленное место на месте уже заживающего ножевого ранения. Короста зудела невыносимо, и, несмотря на воспаленные края, закусив губу, стала осторожно поддевать весьма аккуратные, даже профессионально наложенные швы. Вампир постарался, я же сейчас самым варварским методом разрушала все его труды, вытягивая из своей кожи прочные нитки, отчего по телу разбегались неприятные мурашки.

Стоило это сделать, как я ощутила, что регенерация заработала в своем обычном режиме, а зуд стал постепенно слабеть. Следом последовала перебинтованная нога, которая еще носила следы отека, но незначительного, а содранная кожа нарастала и светлела почти на глазах. Проследив за этим безразличным взглядом, тем не менее давя в душе уже привычную тревогу, что сопровождала каждый подобный момент доказательства того… что я – другая. Знать бы еще, что с этим делать…

Покачиваясь на ногах, поднялась с постели, а после отправилась через комнату в сторону ванной, где меня уже ждала бадья с водой, если я все правильно поняла. Проходя по ковру, внимание привлекло что-то мелкое, валяющееся на полу рядом с ножкой кресла. Подошла, наклонилась, отчаянно сдерживая тошноту, и подняла одну из своих перчаток.

Одна, что было определенно точно, была в моем плаще, оставшемся в горящем доме. Значит, эта та, что я «обронила» еще в ратуше.

Боясь поверить, встряхнула местами протертую перчатку из грубой кожи и мне на ладонь выпало небольшое кольцо, что привлекло мое внимание еще у Рамзая.

С виду это казалось просто кольцом и ничего в нем странного не было, кроме того факта, что для мужчины оно было непозволительно мало. Но куда больше меня зацепил даже не размер, а камень, ярко поблескивающий красноватым блеском.

Точно такой же камень я видела на перстне Рэдоя в нашу первую встречу. С тех пор он избавился вообще от всех украшений на себе, чтобы не привлекать внимания, но мне хватило и одного взгляда, чтобы запомнить этот странный камень.

Осталось лишь дождаться Таша, чтобы прийти к окончательному выводу.

***