Когда закрыт главный проезд в Ратленд, путникам ничего не остается, кроме как ехать в Отплесье через болотистую пустошь. Пейзажи кругом — подчас загляденье, но в последние годы маршрут забросили. Здешние края тем мрачнее, чем ближе к Отплесью, и проезжающие мимо фермерского дома на северном холме с плотно сомкнутыми ставнями или мимо того же старинного кладбища в стороне южной терзаются некой неизъяснимой тревогой. Оно-то и немудрено — по кладбищу тому частенько бродит жуткого вида седобородый деревенский дурень, беседующий с обитателями иных могил что с живыми.

Отплесье — уже не то, что прежде: земли истощились, люд перебрался в те поселки, что на другом берегу реки, а кто и в город за дальними холмами. Рассыпался старый церковный купол из белого камня, поставленные то тут, то там дома заброшены и неторопливо приходят в упадок. Биение жизни уловимо лишь в лавке Неда Пека и у бензоколонки — проезжие, что охочи до историй, останавливаются там, дабы расспросить, что за мрачный дом со ставнями на окнах стоит на холме, и что за дело у деревенского дурачка к покойникам.

Уходят они оттуда зачастую с тягостью на душе: веет от дряхлых здешних обывателей, чья память — сплошь полунамеки да безвестные дела давно минувших дней, безысходностью и унынием духа. О делах самого обыденного толка говорят они многозначительно, напуская зловещего тумана, понижая голос до лукавого шепотка; слушаешь — и закрадывается в сердце тревога. Подобная манера довольно типична для старожилов Новой Англии, но для рассказа о мрачном прошлом полузаброшенной деревеньки — уместна особо. Слушатель всем нутром ощущает некий безмерный ужас, сокрытый за словами и темными намеками седобородого пуританина, — и рвется поскорее выбраться из гибельной атмосферы посещенного захолустья.

Итак, согласно заговорщицким перешептыванием местных, дом, чьи ставни на окнах всегда плотно сомкнуты, принадлежал старухе Спраг — той самой Софье Спраг, чьего брата схоронили семнадцатого июля в далеком одна тысяча восемьсот восемьдесят шестом году. После всего того, что произошло в тот памятный день, — и подразумеваются тут не одни лишь похороны, — Софья стала сама не своя, и в какой-то момент жизни вовсе отказалась от всяких выходов в общество. С тех пор она — убежденная отшельница-домоседка, с внешним миром общающаяся через паренька-посыльного из лавки Неда Пека: ему она оставляет под дверью черного хода записки, а он их подбирает и бегает за нее в бакалейную лавку. Надо полагать, главнейшая причина страхов Софьи — старое кладбище на болотистой пустоши. Как лег в ту землю братец ее — а с ним и еще кое-кто, — в те места она ни ногой. Видимо, разгул дурачка Джонни Дава ей не по душе — хотя кому было бы по душе этакое жалкое зрелище: ходит Дав меж могил то днем, то и ночью, да твердит усердно, что Софьин братец, Том, и тот, кого с ним в один день погребли, к нему-де взывают. То одна беда, а другая — находившись у могил, Дав прямиком к Софьиному дому путь держит, а как дойдет — начнет хозяйку громко-громко бранить последней бранью на все лады. «Ужо явятся за тобой с погоста, Софья!» — кричит в самые окна. Ему бы всыпать для острастки — но с юродивого спрос невелик. И против таких мер Стив Барбер однозначно бы выступил.

Истинно так — говорит Джонни только с двумя могилами. В одной — Томас Спраг, как и сказано, а в другой, на дальнем кладбищенском околотке, — Генри Торндайк, денно с Томасом земле преданный. Был Генри, вот так ирония, деревенский гробовщик, да не какой-то там, а на всю округу — один. Вроде бы и нужный человек, но какая же дурная молва о нем ходила. А все потому, что был он из Ратленда — городской малый с университетским прошлым, до жути образованный; в Отплесье такие вещи, о каких он говаривал, были абсолютно неслыханными, — а его страсть к любительским химическим опытам отвратила последних, кто мог бы встать на его защиту, ведь алхимии и ведовства в округе боялись как огня. Но Генри Торндайк, само собой, алхимиком не был — всего лишь химиком-самоучкой, поставившим себе цель открыть не то улучшенную формулу бальзамирования, не то чуть ли не эликсир омоложения. Ходили слухи, что он хотел стать настоящим доктором, да ума не хватило, вот он и занялся работою смежной, не менее нужной. Хотя в таком-то глухом краю, как Отплесье, дел для гробовщика немного, но Генри распространил свое влияние на все окрестные селенья.

Человек нрава подлого, болезненного, — и тайный выпивоха, если судить по опустевшим бутылкам в мусорной куче, вот кем был Генри. Неудивительно, что Том Спраг возненавидел его — выгнал из масонской ложи и перекрыл все пути подхода к сестре. А уж что Генри над живностью вытворял вопреки всем законам Природы, не говоря уже о Священном Писании! Никто ведь не забыл ни ту замученную колли, ни случай с кошкой старухи Эйкли. Ну а после случая с теленком дьякона Левита Том собрал группу деревенских парней и пошел требовать у Генри пояснений. Любопытно, что в конце концов теленок все-таки ожил, хотя Том нашел его окоченевшим, что кирпич. Кто-то утверждал, что та разборка изначально была шуточной, — но вряд ли Торндайк с ними бы согласился, ведь он попал под кулак своего врага прежде, чем ошибочная оценка телячьего здравия обрела огласку.

Том, конечно, был тогда наполовину пьян. Он тоже был дрянь человечишка — родную сестру все время запугивал, угрожал ей. Наверное, именно поэтому она до сих пор вся в себе. Они жили вдвоем под одной крышей, и Том никогда не позволил бы ей уйти жить к другому, ведь это означало бы раздел имущества. Парни по большей части слишком уж его боялись, чтобы добиваться внимания Софьи, — росту в этом борове было шесть футов один дюйм без учета башмаков, — но Генри Торндайк был хитрец, умевший играть втихую. Красавцем пусть и не назовешь — Софья его не чуралась. Пусть подлый и крысоподобный — если сможет ее из-под власти брата вызволить, и такой сойдет. Возможно, она даже не задумывалась о том, как ей избавиться от Генри после того, как тот избавит ее от Тома.

Так обстояли дела в июне восемьдесят шестого. До этого места шепот рассказчиков из лавки Пека еще терпимо зловещ, но дальше они мало-помалу напускают таинственности, подогревая недобрые предчувствия слушателя. Том Спраг, как выяснялось с их слов, время от времени ездил в Ратленд, и его отлучки были для Генри Торндайка большой удачей. Когда Том возвращался домой, ему всегда было плохо, и старый доктор Пратт, хоть и был глухим и полуслепым, часто предупреждал его о проблемах с сердцем и об опасности белой горячки. В деревне уже знали: коли из дома Спрагов несутся крики и брань — значит, хозяин на месте.

Девятого июня — в среду, на следующий день после того, как юный Джошуа Гуденаф закончил строить свою новомодную силосную башню, — Том отправился в свой последний и самый продолжительный загул. Вернулся в следующий вторник утром — народ в лавке видел, как он нещадно бичевал своего гнедого жеребца; всегда так делал, коли с виски перебирал. В доме Спрагов, как всегда, поднялись вопли, визги и ругань, но потом вдруг Софья выскочила стремглав за порог и побежала к дому старика Пратта.

Призванный на помощь доктор Пратт застал у Спрагов гробовщика Генри; хозяин дома же лежал на кровати в своей спальне — глаза в кучку, на губах пена. После осмотра и весьма формальных попыток запустить сердце Пратт покачал головой и объявил Софье, что ничего уже не попишешь — самый близкий и дорогой ей человек безвременно отошел в лучший мир. Насчет лучшего мира он, конечно, загнул — где это видано, чтоб от трактирных ворот человек в райские кущи отправлялся.

Софья пошмыгала носом для виду, но ясно было, что к скорби у нее в тот момент душа ну совсем не лежала. Торндайк так и вовсе ухмылялся в открытую — по иронии судьбы лишь он, заклятый враг Тома, мог быть тому сейчас хоть чем-то полезен. Он прокричал старику Пратту в тугое ухо, что надо бы поспешить с погребением, ибо клиент не в лучшей форме. С опустившимися пьяницами вроде него всегда хлопотно; любая задержка, учитывая сельское отсутствие удобств, влечет за собой последствия — визуального и всякого прочего характера, — едва ли приемлемые для скорбящих родственников покойного. Доктор пробормотал, что в Томе, верно, столько спирта, что он еще при жизни был забальзамирован, но Торндайк стал с ним горячо спорить, не упуская при том случая щегольнуть своим мастерством и шикарными методами сохранения тканей, изобретенными в ходе его экспериментов.

Именно в этом месте шепот рассказчиков становится особенно тревожным. Обычно до этой части рассказывает Эзра Давенпорт (или Лютер Фрай, если Эзра лежит с обморожением, как это частенько с ним случается по зиме); но дальше в игру вступает Кельвин Уиллер, а уж его-то голос просто создан для россказней с коварной подноготной. Если Джонни Дав мимо проходит в этот момент — повисает пауза. В Отплесье не любят, когда Джонни с нездешними языком чешет.

Кельвин подбирается к проезжему слушателю почти вплотную, наполовину прикрыв выцветшие, некогда голубые глаза, а иной раз и ухватив его за обшлаг узловатыми пальцами в темных пятнах.

— Ну так вот, сэр, — чеканит он, — сходил, значит, Генри домой, собрал свои похоронные принадлежности, заставил нашего юродивого Джонни их тащить, — а Джонни за Генри всегда всю пыльную работенку выполнял, если что, и даже тушу Тома на стол сгрузил тогда на пару с доктором Праттом. Док, кстати, всегда считал, что Генри чересчур бахвалится по поводу своего великого мастерства да насчет того, как всем нам повезло, что гробовщик у нас свой да мастеровитый — мол, народ в Отплесье честь по чести хоронят, а не как в Уитби или еще где.

— Вдруг кого судорогой лютой скрутит, да так и оставит, — слыхали, наверное, про такие случаи, — говорил нам Генри. — Вы прикиньте, каково ему будет, когда в могилу опустят да на крышку гробовую землю начнут лопатами кидать. Каково это — хрипеть под только-только поставленным камешком, а если паралич отпустил, то еще и крутиться-вертеться, понимая, что света белого уж не увидеть? Истинно говорю — хорошо, что в Отплесье опытный доктор есть, который знает, когда человек мертв, а когда нет, и бывалый гробовщик, который в гроб так уложит, будто ты там всегда и лежал!

Что-то подобное Генри выдавал при каждом удобном случае — вот и над трупом Тома, бедового братца Софьи, не преминул то же самое провозгласить. Старому Пратту слова его не очень-то нравились, и даже лесть про «опытного доктора» тут не сработала. Тем временем дурачок Джонни все на покойного смотрел и скулил: «Доктор, доктор, а он не холодеет!» или «Гляньте, а у него в руке дырочка, как у меня после уколов; Генри в шприц волшебной воды наберет, мне даст, я себя кольну — хорошо так делается». Торндайк юродивого одернул, хотя в округе-то все знали, что он его дурманом пичкает. И как только бедолага не пристрастился вконец к этой дряни?

Но самое худшее, по словам доктора, стряслось тогда, когда труп, которому Генри в тот момент вовсю заливал бальзамирующую жидкость, вдруг задергался на столе. Торндайк знай себе хвастался, какую прекрасную новую формулу получил, тренируясь на кошках и собаках, а мертвый Том вдруг весь пополам сложился и руками замахал, ну точь-в-точь живой. Пратт так растерялся, что чуть язык не проглотил, хоть и знал, как ведут себя мертвяки, когда у них мышцы коченеть начинают. Короче говоря, сэр, мертвый Том приподнялся, гробовщика за руку хвать — и кончилось все тем, что шприц с чудо-бальзамом в бальзамирующего и ткнулся за благую компанию. Генри не на шутку испугался, но живо вынул иглу, умудрился уложить Тома обратно и залить своим составом до бровей. Ампулу за ампулой ему ставил, словно для пущей верности, и сам себя вслух успокаивал — мол, в меня-то совсем маленько попало! Но тут болван Джонни как завел нараспев:

— То самое, то самое, что ты псине колол; околела она, окоченела она, а потом как ожила и к хозяйке своей, Льеж Хопкинс, побежала. Теперь и ты в околевшего сыграешь, задубеешь весь, прям как Том Спраг! Только, сам знаешь, не сразу это будет — потому как средство твое, когда чуть-чуть попадет, не скоро эффекту нагоняет…

А Софья тогда внизу была — там соседи пришли, и средь них женушка моя, Матильда, вот уж три раза по десятку лет, как преставилась, ведьма этакая. Очень все дознаться хотели, застал тогда Том у себя Генри, или разминулся, а ежели застал — не от этого ли удар схватил. Могу сказать, тогда кой-кому вельми забавным показалось, что Софья во всей той ситуации спокойно себя вела и Торндайку над трупом брата глумиться не мешала. Был такой намек, что Генри, мол, Тому немножко помог умереть каким-нибудь своим чудо-препаратом, ну и что Софья потому такая тихая, что тоже в дельце замешана, — но, знаете, домыслов такого рода на любых поминках всегда столько, что хоть в шапку собирай. Все ведь знали, что Торндайк Тома на дух не переносил — и было ведь, за что. Эмили Барбер сказала тогда моей Матильде — повезло Генри, что старый доктор Пратт тотчас явился и засвидетельствовал смерть, вроде как все честь по чести, без умысла.

Доходя до этого места, Кельвин Уиллер обычно уходит в глубокие раздумья, перебирая отстраненно седые прядки в козлиной своей бородке. Слушатель, завидев такое, от Кельвина отстраняется тихонечко — тому и невдомек из-за стены дум. Как правило, Фред Пек, который был очень маленьким мальчиком во время описываемых событий, подхватывает рассказ.

…Похороны Томаса Спрага состоялись в четверг, семнадцатого июня, всего через двое суток после смерти. Подобная поспешность считалась почти что неприличной в захолустном Отплесье, докуда и из ближайших-то поселков путь не близок, но Торндайк настаивал, что этого требовало особое состояние покойного. Гробовщик, казалось, сильно нервничал с тех пор, как приготовил тело, и часто нащупывал у самого себя пульс. Старик Пратт тогда решил, что Генри беспокоит случайно полученная доза бальзамирующей жидкости. Естественно, тут же пошел слух, что со смертью Тома не все так просто, отчего скорбящие земляки рванулись на похороны с удвоенной прытью, надеясь утолить нездоровое свое любопытство.

Торндайк, хотя и был явно расстроен, казалось, был полон решимости выполнить свой профессиональный долг с блеском. Софья и другие, кто видел тело, поражались его крайнему жизнеподобию; меж тем виртуоз дел похоронных упорно делал мертвецу какие-то вливания — с целью, видимо, закрепить успех. Генри почти неохотно вызывал восхищение у горожан и гостей, хотя обычно портил это впечатление своей хвастливой циничной болтовней. Всякий раз, когда он обращался к своему молчаливому подопечному — повторял свою мантру о том, как хорошо попасть в руки первоклассного гробовщика.

— А вдруг, — говорил он, как будто обращаясь непосредственно к Тому, — попал бы ты, братец, к одному из тех неосторожных парней, что людей заживо хоронят?

Что и говорить, ужасы погребения заживо Генри Торндайк расписывал без конца, да с поистине непотребным смакованием.

Панихиду справляли в лучшей, но самой душной из комнат, — ее впервые открыли после смерти миссис Спраг, матушки Тома и Софьи. Безутешно стонал расстроенный старый рояль, на поставленный на дроги гроб у входной двери сыпались тошнотворно пахнущие цветы от гостей. Никогда прежде в здешних местах не бывало столь многолюдных похорон, и Софья по такому случаю вовсю изображала как следует убитую горем бедную родственницу. Но и в этой ее маске находилась брешь, и порой она казалась озадаченной и встревоженной, глядя то на Генри, которому вроде как становилось все хуже, то на пышущего зримым здоровьем Тома-мертвеца. Казалось, в ней медленно зрело отвращение к Торндайку, и соседи свободно шептались, что теперь, когда Том уже не помеха, она скоро и гробовщика кинет — если у нее выйдет, конечно, ведь такого ушлого парня пойди проведи. Но с ее-то наследством и пока еще не увядшей красотой она сможет найти себе кого покрепче, а уж новый-то наверняка о дальнейшей судьбе Генри позаботится.

Когда же посыпались рассогласованные аккорды из песенки «Прекрасный остров где-то там, вдали…», методистский церковный хор влил свои понурые голоса в дикую какофонию, и все благочестиво уставились на дьякона Левита — все, кроме юродивого Джонни Дава, во все глаза таращившегося на неподвижное тело в гробу и что-то тихо бормотавшего под нос. На это один только Стивен Барбер с окрестной фермы внимание обратил — его передернуло всего, как он увидел, что дурачок деревенский к трупу взывает и дурашливо тому пальцами грозит, будто в насмешку. Джонни, конечно, не раз от Тома прилетало — но, может, не зазря. Так или иначе, церемония действовала Стивену на нервы; в воздухе разлилось непонятное и вроде как беспричинное напряжение. Зря, наверное, Джонни пустили в дом; и не странно ли, что Торндайк старательно избегает смотреть на труп? Да еще и пульс у себя украдкой то и дело считает — это-то к чему?

Преподобный Сайлас Этвуд монотонно и жалобно бубнил о покойном — о том, как коса смерти обрушилась на маленькое благочестивое семейство, разорвав земные узы меж братом и сестрой, любящими друг друга родственниками… Тут соседи, конечно, стали поглядывать друг на друга украдкой с хитрецой в глазах, а Софья всплакнула — вроде бы даже настоящими слезами. Торндайк подступил к ней и стал утешать, но она от него отшатнулась как от огня. Движения его были как-то скованы; похоже, и он чувствовал себя не лучшим образом в этой полубезумной атмосфере. Наконец, сознавая свой долг церемониймейстера, Генри выступил вперед и замогильным голосом объявил, что телу можно поклониться в последний раз.

Друзья и соседи медленно прошли мимо гроба, от которого Торндайк грубо оттащил юродивого Джонни. Том, казалось, мирно отдыхал. По молодости этот чертяка был весьма недурен собой; прозвучали несколько искренних и куда больше притворных всхлипываний. Но в основном собравшиеся ограничивались тем, что бросали на покойника пытливый взгляд — и тут же принимались шепотом обсуждать его состояние. Стив Барбер задержался у гроба: он долго и пристально всматривался в неподвижное лицо, а затем отошел, покачав головой. Его жена Эмили, семенившая следом, вполголоса сказала, что Генри зря так уж нахваливал свою работу, вот глаза у Тома опять раскрылись, хотя к началу панихиды были закрыты — она сама видела, потому как стояла рядом. Взгляд Тома и впрямь казался живым, а ведь умер он вот уже двое суток как — разве же так бывает?

Когда Фред Пек заходит так далеко, он обычно делает паузу, как будто ему не хочется продолжать. Слушатель тоже склонен чувствовать, что впереди его ждет что-то неприятное. Но Пек успокаивает свою аудиторию заявлением, что произошедшее не так ужасно, как люди любят намекать. Даже Стив никогда не выражал словами то, о чем, возможно, думал, ну а с мнением сумасшедшего Джонни можно вообще не считаться.

Началось все с Луэллы Моррис, нервной старой девы, певшей в хоре. Прошла она мимо гроба, как и остальные, остановилась, вгляделась в лицо покойного чуть внимательнее — да и рухнула вдруг без чувств. Естественно, в комнате мигом воцарились хаос и сумятица. Старый доктор Пратт протолкался к Луэлле и попросил воды, чтобы плеснуть ей в лицо, а остальные подбежали посмотреть на нее и на гроб. А Джонни Дав вдруг как затянул:

— А он нас понимает, он все слышит и видит, да только все одно его в землю спровадят и камешек сверху поставят!

Эти слова почти все, кроме Стива Барбера, пропустили мимо ушей. Луэлла некоторое время спустя очнулась, но вспомнить, чего именно испугалась, не смогла, — повторяла только:

— Ну и вид у него! Ну и вид!

Никто ничего особенного в покойнике не приметил — каким был, таким и остался. Вид и впрямь жутковатый, конечно — глаза вытаращены, на щеках румянец.

И тут сбитая с толку толпа заметила нечто такое, что заставило позабыть и об усопшем, и о Луэлле. Генри Торндайк в суматохе повалился на пол — и теперь отчаянно пытался встать, да что-то не получалось. Лицо его превратилось в кошмарную маску, а глаза уже стекленели — он едва мог говорить вслух, и хрипы, заменившие ему речь, несли на себе печать крайнего и до боли очевидного отчаяния:

— Домой… кто-нибудь… везите меня домой, там и оставьте… тот препарат мне в кровь случайно попал… на сердце влияет… чертова свистопляска… вы только не думайте, будто я умер, — это всего лишь препарат… просто свезите меня домой и ждите… приду в себя позже, не знаю, когда… все это время буду в сознании, буду знать, что творится… не вздумайте…

Когда последние слова сошли у Генри с губ, старый доктор Пратт склонился над ним, пощупал пульс, долго смотрел, а после — покачал головой.

— Дело ясное, что тело мертвое, — объявил он. — Стало плохо с сердцем — может, и от той гадости бальзамической, что ему в кровь попала. Понятия не имею, что это за вещество было.

На гостей нашел своего рода ступор. Не успели предать земле одного покойника, как уж второй подоспел! И только Стив Барбер вслух задался вопросом о тех словах, что Торндайк перед самым концом выдавил. Действительно ли он преставился — сам ведь сказал, что будет казаться мертвым, но только с виду? Не лучше ли подождать и посмотреть, что произойдет? И если уж на то пошло, что плохого, если док Пратт еще раз осмотрит Томаса Спрага перед захоронением?

Юродивый Джонни меж тем застонал и бросился на тело Торндайка верным псом.

— Не губите его, не хороните! — запричитал он. — Он ведь сейчас совсем как псина Льеж Хопкинс, и как теленок дьякона Левита — не мертвый, накачанный просто! У него такая бурда есть, ею накачаешь человека — тот как мертвый делается, а на деле живой! С виду мертвее не бывает, но все видит и слышит, а на другой день встает как ни в чем не бывало. Не хороните его — он же как под землей очнется, сам себя не выкопает! Он такой человек хороший — не то что Том Спраг! Чтоб этот Том всю крышку исцарапал, чтоб все глаза во мрак проглядел, а уж только потом задохнулся…

Но никто, кроме Барбера, не обращал внимания на бедного Джонни; да и то, что сказал сам Стив, очевидно, осталось без внимания. Вокруг царила полная неразбериха, старик Пратт проводил окончательный осмотр тела и бурчал что-то насчет бланков свидетельств о смерти, ханжески любезный преподобный Этвуд призывал определиться со вторыми похоронами — ведь теперь, когда не стало Торндайка, нигде ближе Ратленда гробовщика не найти, но вызов городского слишком дорого обойдется, а если Генри не забальзамировать, неизвестно, что с телом станет — на дворе-то июньский зной. И за отсутствием родных и близких принять решение некому, если только Софья не пожелает взять на себя такую ответственность, — но та недвижимо застыла в другом конце комнаты, пристально, с почти что загипнотизированным видом глядя на гроб с телом брата.

Дьякон Левит, надеясь укрепить подобие приличий, велел отнести бедолагу Торндайка через холл в гостиную, а сам тем временем послал Зенаса Уэллса и Уолтера Перкинса в дом гробовщика за гробом нужного размера. Ключ лежал в кармане брюк Генри. Джонни Дав все скулил да обнимал тело, преподобный Этвуд занялся расспросами о вероисповедании Генри — тот ведь никогда не посещал местных служб. Когда всплыло, что его предки в Ратленде, все уж ныне умершие, были баптистами, Этвуд посоветовал дьякону Левиту обойтись отходной молитвой, короткой и формальной.

Тот день стал для любителей похорон из Отплесья и окрестностей большим событием. Даже Луэлла Моррис нашла в себе силы продержаться до самого конца. Пока прихорашивали деревенеющее тело Генри, гости, ожидая продолжения церемонии, судачили и шептались, и комнату переполнял ровный, на одной ноте, гул их голосов. Юродивого Джонни вытолкали из дома взашей — по мнению большинства, так стоило поступить еще в начале службы. Даже будучи отлученным, впрочем, деревенский дурачок время от времени напоминал о себе воем, несущимся снаружи.

Когда два заполненных гроба были поставлены бок о бок, до жути молчаливая Софья стала пристально смотреть на Генри — так же, как до того на брата. Она долго молчала, лицо ее выражало нечто такое, чего никто из гостей не брался описать или истолковать. Когда все остальные удалились, оставив ее наедине с мертвецами, она стала что-то тихо говорить, но ее слов никто не разобрал. Похоже было, что она обращалась сначала к одному усопшему, затем — к другому.

И вот — о черная ирония судьбы, очевидная любому постороннему: дневная похоронная трагикомедия вяло разыгралась по новой. Рыдал рояль, и плакальщики гнулись, и вновь носы свои совали всюду гости, ходя чредою между двух гробов.

Нашлись, конечно, тонко чувствующие души, которым было это все не в радость. Вновь Стивен Барбер хватался в душе за голову от ненормальности происходящего. Оба усопших ему казались подозрительно живыми — но что попишешь перед лицом здравого смысла? Тело в гробу есть тело в гробу — а тут еще старый док Пратт с его многолетним опытом; раз никто больше не беспокоится, зачем беспокоиться самому? Бедняга Торндайк, ведь точно не шутил, когда требовал учесть, что не умер… а как люто ненавидел он Тома Спрага! Но какой бы рок ни постиг брата Софьи — он, вероятно, его сам на себя накликал, а если к тому Генри уменья свои приложил — что ж, теперь их счета уравнялись, а Софья наконец-то свободна от всех и вся.

Преподобный Этвуд, стоя на дороге, говорил с кучером катафалка, парнем с каретного двора по имени Ли, а дьякон Левит искал носильщиков для второй похоронной процессии. К счастью, катафалк вмещал оба гроба. Спешить было некуда — Эд Пламмер с Итаном Стоуном отправятся впереди всех и выроют вторую могилу. Траурный кортеж составят три наемных экипажа и столько частных упряжек, сколько наберется, — чинить препоны к проходу всякого желающего на кладбище не имело смысла.

Тут вдруг из гостиной, где Софья коротала время с покойниками, донесся отчаянный крик. Его внезапность почти парализовала толпу и вызвала то же самое ощущение, которое нахлынуло, когда Луэлла закричала и упала в обморок. Стив Барбер и дьякон Левит кинулись было к дому, но Софья сама выбежала им навстречу, всхлипывая и причитая:

— Эта рожа в окне! Эта рожа в окне!

В тот же миг из-за угла дома показалась фигура с дико вращающимися глазами, и стало ясно, кто скорбную сестрицу так напугал. «Рожей в окне» оказался юродивый Джонни Дав. В волнении своем он прыгал, как ополоумевший кроль, тыкал пальцем в сторону Софьи да знай себе вопил:

— А ей все понятно! Ей все понятно! По лицу же видно, когда она смотрела на них и с ними болтала! Она знает, что с ними, и обоих велит похоронить, чтобы они там, под землею, задохнулись, ведь они ей оба не любы — я-то знаю, я-то своими глазами видел! Ничего, она их еще услышит, они с ней поговорят… и увидит их… они еще придут… за ней придут!

Зенас Уэллс оттащил крикливого дурачка в дровяной сарай позади дома и накрепко там запер. Его грай оттуда на всю округу звучал, но никто больше не обращал на него внимания. Процессия, построившись, тронулась к болотистым окраинам, где раскинулось деревенское кладбище. Софья, всхлипывая и дрожа, забралась в первый по счету экипаж.

Когда гроб Томаса Спрага опустили в могилу, преподобный Этвуд молвил подобающее случаю слово, а ко времени, когда он умолк, Эд и Итан закончили могилу для Торндайка на противолежащем конце кладбища — туда и передислоцировалось все сборище. Затем дьякон Левит произнес еще одну пышную речь, и был доверен земле второй гроб. Народ тут же стал разъезжаться небольшими группами, кругом стояли скрипы и лязги отбывающих экипажей и легких колясок, а у могил вновь застучали лопаты. Твердые комки почвы дождем сыпались на деревянные крышки — первым закапывали Торндайка, — и Стивен Барбер заметил, с каким видом Софья смотрит на это действо. Сложно сказать наверняка… но, похоже, душой ее в те минуты владело угрюмое греховное торжество. Стив только покачал головой.

Зенас побежал назад и выпустил юродивого Джонни из дровяного сарая, прежде чем Софья вернулась домой. Бедняга сразу же бросился на кладбище. Он прибыл еще до того, как лопаты разровняли землю, — народ тогда еще далеко не весь разошелся. Что кричал Джонни в еще не зарытую могилу Тома Спрага, как рыхлил пальцами с обломанными ногтями твердь у свежего могильного холмика Торндайка на дальнем конце погоста — о том здравствующие и поныне свидетели до сих пор вспоминают с содроганием. Джотам Блейк, местный констебль, вынужден был силой увести Джонни на близлежащую ферму, и жуткие отголоски его воплей еще долго смущали покой всей округи.

На этом Фред Пек обычно заканчивает свою историю. Что еще, спрашивает он, можно тут добавить? Случай-то с душком, и едва ли приходится удивляться, что у Софьи после него прорезались всякие странности в поведении.

На том рассказ завершается, если время позднее и старый Кельвин Уиллер уже побрел домой; однако если он все еще где-то неподалеку, то уж наверняка не удержится и примется по новой вещать в своей пробирающей манере рассказчика баек. Наслушавшись хриплого стариковского говора, некоторые потом боятся ходить мимо дома с закрытыми ставнями или кладбища, особенно с наступленьем темноты.

— Хе-хе… Фред тогда был совсем мелюзга — где ему упомнить хоть бы и половину? Так вы хотите знать, почему Софья держит ставни наглухо закрытыми, зачем юродивый Джонни Дав до сих пор разговаривает с мертвыми и кричит сестрице Тома в окна? Ну, сэр, не уверен, что знаю все, что нужно знать, — но что слышал, тем поделюсь, — старик, выплюнув понюшку жевательного табака, подается вперед и принимается крутить пуговицы слушающему. — Дело было той же ночью — заметьте, ближе к утру, где-то восемь часов с похорон минуло. Тогда-то мы и услышали первый крик из дома Софьи. Всполошил нас всех — Стива и Эмили Барберов, меня с Матильдой. Мы все, как были в ночных рубахах, прибежали к ее дому — там Софью и застали, на полу гостиной без чувств лежала. Хорошо хоть, дверь у ней была открыта… Ну, мы ее растормошили, а она трясется как лист осиновый. Так ей, видать, тяжко, что говорить не может: слово-другое проронит — и все. Матильда с Эмили давай ее успокаивать, а Стив тут такое мне стал на ухо нашептывать, что я и сам покоя лишился. Прошел час, решили мы, что уже и назад по домам можно, да Софья вдруг вроде как прислушиваться к чему-то начала: голову набок склонит — внемлет. А потом как завопит — и назад в обморок.

Я-то говорю все как есть, безо всяких там намеков, как Стив Барбер: уж он бы напустил туману, коли взялся бы досказать. Он у нас был мастак на такие штуки… уже десять лет как помер — пневмония.

Мы в ту ночь кое-что слышали… но это все, конечно, Джонни Дав воду мутил. От дома до кладбища не больше мили; видать, он с фермы убежал — через окно вылез, хоть констебль Блейк и клялся, что той ночью Дав сидел под замком и носу никуда не казал. Так с той поры и ошивается Джонни у этих самых могил, говорит с тамошними покойничками: холмик Тома пинает да бранью осыпает, а Генри на могилку кладет цветочки, веночки и все такое прочее. Ну а коли Джонни не на кладбище, значит, у дома Софьиного вертится: воет под закрытыми ставнями, что скоро и ее черед наступит.

Она и тогда уже в сторону кладбища — ни ногой, а теперь вот вовсе из дому не выходит и ни с кем не видится. Твердит, что Отплесье — богом проклятое место, и будь я сам проклят, если она не права хотя бы наполовину, потому как в наши дни все прахом идет…

С самого начала в Софье определенно было что-то странное. Однажды, когда ее Салли Хопкинс навещала, — кажется, в девяносто седьмом, или годом позже, — раздался как будто бы из ниоткуда страшный грохот у ее ворот, а Джонни тогда поблизости ну никак быть не могло, его новый констебль Додж на пахоту отправил. Но я, кстати, не принимаю близко к сердцу всякие слухи — будто каждый семнадцатый день июня по всей округе что-то шумит, или что двое бледных призраков ломятся в Софьин дом под утро того же дня, около двух часов…

Видите ли, как раз где-то в два часа той первой послепохоронной ночи Софья услыхала тот шум, до обморока ее доведший. Мы со Стивом, Матильдой и Эмили тоже кой-чего вроде разобрали — но звук был такой далекий-далекий, слабый-слабый. Повторюсь — то наверняка юродивый Джонни колобродил на кладбище, что бы там ни говорил констебль Блейк. Голос человека на таком удалении не распознать, а мы в тот день замаялись знатно, вот и вышло так — почудилось нам, будто двое говорят, притом те, кому уж вовек слова не молвить.

Стив после уверял, будто больше моего расслышал, но он-то точно верил в привидения. А Матильда и Эмили с перепугу и вовсе ничего не запомнили. Замечу, во всей округе никто больше ни голосов, ни всяких других звуков не слышал. Ну, оно и немудрено в глухую ночь — спали все. Вот не знаю, что это было, — будто ветер шептал, речи людской научившись. Да и слова были — тихие, но вполне разборчивые. Кое-что я сам уловил, а за то, чем Стив дополнял, — ручаться не стану…

Но слова «бесовка… все это время… Генри… живой…» отлично угадывались — так же, как и «знаешь… говорила, будешь заодно… избавиться от него… меня схоронить…», только вот эти последние произносились уже как будто другим голосом. А потом кто-то возьми и прорычи — глухо, страшно, как из-под земли: «Еще вернемся!» Но, думаю, Джонни Дав тоже бы так сумел.

Э, постойте, куда же вы? С чего вдруг заторопились? Я ведь еще кой-чего порассказать могу, ежели захочу…