Гостиница «Апельсин» располагалась близ железнодорожного вокзала в Блумфонтейне, в Южной Африке. Воскресным днем 24 января 1932 года в дешевом гостиничном номере сидели, настороженно вслушиваясь в каждый шорох, четверо мужчин: управляющий Джорди К. Титтеридж, констебль Ян де Витт, участковый инспектор Йоханнес Боггарт и хранивший большую, чем у остальных, невозмутимость судебный врач Корнелиус ван Кейлен.

На улице стояла изнуряющая январская жара. Посреди комнаты лежал труп мужчины — однако не он вызывал дрожь в сердцах присутствующих. Их взгляды, блуждая по комнате, старательно миновали заваленный рабочий стол и участок низкого потолка, вдоль которого протянулась неаккуратная полоса чернильной надписи. Время от времени доктор ван Кейлен поглядывал украдкой на истрепанный переплет гроссбуха в своей левой руке. Собравшиеся, несомненно, боялись — и страх их одинаково распределился между этой книгой, чернилами на потолке и причудливого вида издохшей мухой, плавающей в пузырьке с нашатырем. Чуть поодаль на столе находилась открытая чернильница, а рядом с ней ручка с тетрадью, саквояж с медицинскими принадлежностями, склянка с перекисью водорода и заполненный где-то на четверть густым раствором марганцовокислого калия стакан.

В угрюмом молчании джентльмены обдумывали сложившуюся ситуацию. Ко времени они уже доподлинно установили, что мертвец был кем угодно, только не «Фредериком Н. Мэйсоном, рудничное дело, Торонто, Канада», как было записано в журнале регистрации, — на это указывала первая же страница гроссбуха, на поверку оказавшегося дневником того, кто сейчас темным пятном распластался по полу, уже потихоньку начиная распространять трупное зловоние. Дневник вскрывал и другие загадки, жуткие по природе своей, но на некоторые вопросы не отвечал, переводя их в сферы зловещей недосказанности. Окрепшие в силу долгой жизни бок о бок с племенами Черного Континента суеверия — вот что заставляло четырех взрослых мужчин зябко поеживаться, невзирая на сильный январский зной.

Переплетенный в кожу дневник был невелик по объему; записи вносились аккуратным почерком, сделавшимся торопливо-нервным к самому концу. Поначалу они носили характер отрывистый, случайный, но впоследствии практически ежедневный. Называть их дневником было, пожалуй, не вполне правомерно, ибо охватывали они узкую область деятельности их автора. Имя умершего доктор ван Кейлен узнал по первой странице — то был известнейший в медицинских кругах ученый, посвятивший жизнь исследованию поветрий, разгуливавших по Черному Континенту. При дальнейшем чтении открылось, что коллега Кейлена причастен к одному официально нераскрытому громкому преступлению, совершенному около четырех месяцев назад. Переворачивая страницу за страницей, судебный врач ощущал, как становится ему все более не по себе.

Ниже, с незначительными лакунами, следует текст, который доктор прочел вслух в сумрачном гостиничном номере, пока трое его слушателей украдкой опасливо поглядывали на стол, на потолок, на тело, распростертое на полу, — и друг на друга.

ЖУРНАЛ ТОМАСА СЛОУНВАЙТА, ДОКТОРА МЕДИЦИНСКИХ НАУК

Посвященный подробностям гибели Генри Сарджента Мура, доктора философии Бруклинского колледжа, профессора сравнительной зоологии насекомых Колумбийского университета в Нью-Йорке. Прочесть в случае моей смерти, дабы пролить свет на обстоятельства мести, свершенной моей рукой и согласно моей же воле.

5 января 1929 года.

Окончательно утвердился в своем намерении убить доктора Генри Мура. Сегодняшний инцидент навел меня на хорошие идеи касательно оружия возмездия. С этого момента буду вести дневник, посвященный моему плану — и только ему.

Едва ли нужно вновь подробно излагать обстоятельства, приведшие меня на этот путь, — заинтересованной части публики уже знакомы ведущие факты. Я родился в городе Трентоне, штат Нью-Джерси, 12 апреля 1885 года, в семье доктора Пола Слоунвайта, жившего прежде в Претории, что в провинции Трансвааль Южной Африки. В угоду семейной традиции избрав медицину своим призванием, я учился сначала у отца — он погиб во время службы под стягом Южноафриканского полка во Франции, в 1916-м, а потом, как специалист по лихорадкам, окончив Колумбийский университет, ушел с головой в исследования в джунглях Африки. Их я исходил вдоль и поперек — от форта Дурбан до самого экватора.

Потом я работал в Момбасе, и на основании исследований нескольких лет вывел свою теорию распространения и клинического течения некоторых видов f. intermittens. Публикация научной статьи принесла мне громкую славу, на мои предложения откликнулись несколько крупных журналов разных стран, департамент здравоохранения Южной Африки предложил мне высокий пост в министерстве (и даже рыцарское звание в случае принятия мною весьма желанного британского подданства). И тут Генри Мур выступил с заявлением, поставившим под сомнение мои выводы. Нет, даже не выводы — они были безупречны, — а мой приоритет. Он заявил, что истинным автором открытия является покойный сэр Норман Слейн, а я просто использовал записи старика, при загадочных обстоятельствах пропавшие после его смерти. В доказательство своей претенциозной чуши он представил письма сэра Нормана, из которых можно было заключить, что тот действительно сделал свое открытие раньше меня — и, если бы не скоропостижная смерть, вскоре напечатал бы о том статью. Сознаюсь, я действительно видел эти бумаги — я обнаружил их в медицинском журнале, что взял почитать незадолго до кончины у доктора Слейна, — но в свое оправдание могу сказать, что выкладки старика лишь подтверждали выводы, к коим я пришел и без его чертовой рукописи.

А вот поступку Генри я никаких оправданий найти не могу — мой однокурсник, друг, товарищ по экспедициям в Южной Америке и Африке обвинил меня в мародерстве, в том, что я ограбил покойника! Департамент здравоохранения тут же забыл о своем предложении, официальные представители в Момбасе, особенно знавшие сэра Нормана, стали относиться ко мне более чем прохладно. Стало ясно — на моей научной карьере в Африке поставлен крест: по ветру пошли все надежды, возлагаемые мною на эту страну, вплоть до смены подданства. И благодарить за это нужно было друга, которому я помогал, которого вдохновлял, которого пестовал, покуда не достиг он нынешнего своего авторитета в области энтомологии Африки. Даже сейчас, ненавидя его, не стану отрицать его успехов. Но благодаря именно авторитету он походя, одним своим словом, раздавил меня — раздавил как муху!

Что ж, тогда и я раздавлю его.

Увидев, сколь молниеносно падает мой авторитет в Момбасе, я перебрался в захолустье — в Мгангу, что в пятидесяти милях от границы с Угандой. На восемь тысяч черномазых тут всего восемь человек белых, не считая меня. Живет это место за счет торговли хлопком и слоновой костью. Ужасающая, омерзительная дыра эта Мганга, и нет в ней ничего, кроме огромного количества змей, ядовитых насекомых, а еще — разных мух, о существовании коих я прежде и не догадывался. Всякий раз, когда попадается мне на глаза занимающий в моем шкафу видное место внушительный том Генри Мура «Двукрылые Центральной и Южной Африки», я язвительно усмехаюсь — может, там, в Гарварде, где преподает Генри, он и сойдет за настольную книгу, но в нем нет и половины того, что теперь ведомо мне. Впрочем, какой толк от моих знаний, если как ученый я уже мертв!

На прошлой неделе способ убить Мура обрел четкие черты. Группа охотников из племени галлас принесла в мой лазарет своего товарища. Он пребывал в сомнамбулическом состоянии, странно двигался, температура была понижена настолько, что кожа была почти что ледяной. Соплеменники сказали, что больного заколдовал шаман вуду, но негр-толмач заявил, что всему виной — укус какого-то насекомого. На руке различался след — ярко-алый в самом центре и багровый по краям, на вид жуткий, — неудивительно, что туземцы приписали болезнь злонамеренным чарам. Похоже, такие случаи бывали и раньше, — негры в один голос твердят, что противоядие их племени неведомо.

Седой Нкуру, один из старейшин деревни, говорит, что это укус «мухи-дьявола». От него человек неизбежно умирает, а душа и мысли его переходят в ужалившее насекомое — он как бы продолжает жизнь в новом воплощении. Любопытное суеверие — представить не могу, какие у него могут быть истоки. Больному негру — звать его Мвана, — я ввел хинин и взял на анализ образец крови. В нем я обнаружил чужеродный микроорганизм, но идентифицировать его не смог. Больше всего походит на те бактерии, что обнаруживаются в крови животных после укуса мухи цеце. Но ведь цеце не нападает на людей, да и ареалы ее распространения — гораздо южнее.

И все же теперь я понял, как совершу свое идеальное убийство — на дуэли между мной и доктором Муром на поле африканской энтомологии. Я достану его отсюда, из Африки, через многие тысячи километров — отправлю в Америку целую посылку этих мух, позаботившись, чтобы Мур получил их через надежные руки с уверениями в их совершенной безвредности. Он позабудет всякие предосторожности, когда увидит незнакомый науке вид, а там сама Мать-Природа молвит свое весомое слово! Нетрудно, думаю, будет сыскать насекомых, чей вид нагоняет на черномазых страх. Посмотрю, как справится с болезнью Мвана — и сразу же на поиски моих маленьких разносчиков смерти.

7 января 1929 года.

Мване ничуть не лучше, хоть я и перепробовал на нем десятки подручных лекарств. Не помогает ни одно — туземец бредит и постоянно спрашивает, как же он, такой большой, после смерти уместится в крохотной мухе. Когда острая фаза бреда минует, Мвана снова впадает в ступор — зрачки не реагируют на свет, но сердце продолжает слабо биться. Мне нужно спасти его, чтобы он указал на то место, где его укусила муха-дьявол.

Стоит написать письмо доктору Линкольну, моему предшественнику в сей глуши. Алан — глава здешнего торгового поста — говорит, что тот знал почти все о местных хворях. Если кто-то из белых имел дело с мухой-дьяволом, случай не мог пройти мимо внимания доктора. Сейчас он в Найроби, и негр-почтальон обещал доставить мне ответ в неделю, если я покрою его затраты на проезд.

10 января 1929 года.

Состояние пациента без изменений, но я раздобыл кое-что. В ожидании ответа доктора Линкольна я изучил подшивки медицинских журналов и газет, которыми был забит здешний кабинет предшественника. Сыскались даже выпуски полувековой давности, и я набрел на заметку, в которой сообщалось об эпидемии в Уганде, около тридцати лет назад унесшей несколько тысяч жизней. Причиной был необычайный рост популяции тропической мухи, кем-то неизвестным окрещенной glossina palpalis — на манер двоюродной сестры, известной всем glossina morsitans, мухи цеце. Колонии ее гнездятся вдоль берегов рек и озер, пища этих насекомых — кровь крокодилов, газелей и крупных млекопитающих. Поначалу, когда в кровь животного внедряется микроскопическая трипаносома, бактерия, провоцирующая сонную болезнь, внешне никаких перемен не наблюдается. Крокодилы и газели спокойно переносят инкубационный период, длящийся тридцать один день, а потом делаются заторможенными, угнетенными — на сорок четвертый день после инкубационного периода умирают.

Сомнения нет — таковы последствия укуса мухи-дьявола, о которой толкуют старики в здешних племенах. Надеюсь, Мвана перенесет болезнь. Примерно через четверо-пятеро суток придет ответ от Линкольна — у него отличная репутация в подобных делах. Самая насущная проблема — доставить мух Муру так, чтобы он их не узнал. С его проклятой академической дотошностью — вполне возможно, что он уже знает все о них, коль скоро записи существуют.

15 января 1929 года.

Только что получил письмо от Линкольна — тот подтвердил все газетные сообщения о glossina palpalis. Он разработал противоядие, которое успешно применял в случаях, когда болезнь не зашла слишком далеко: внутримышечные инъекции трипарсамида. Мвана болен почти два месяца, так что я не уверен в эффективности лечения. Впрочем, Линкольн пишет об отдельных случаях, тянувшихся до восемнадцати месяцев, — может статься, у меня есть еще время. Через почтальона Линкольн передал несколько препаратов, и я уже испробовал их на Мване. Ступор не проходит. Приходила его жена из деревни, но он не признает даже ее. Если негр выживет — пусть обязательно покажет мне, где водится эта муха. По рассказам, он непревзойденный охотник на крокодилов, читает местность Уганды как открытую книгу. Я сделаю ему еще одну инъекцию — но уже завтра.

16 января 1929 года.

Сегодня Мвана выглядит не в пример лучше, но снизилась частота пульса. Продолжаю инъекции — в рамках рекомендуемой Линкольном дозировки.

17 января 1929 года.

Первые признаки выздоровления. Мвана открыл глаза, вел себя осознанно, пусть и был заторможен после инъекции. Надеюсь, Мур не осведомлен о действии трипарсамида. Очень может быть; сколько помню, он никогда не питал особого интереса к фармакологии. Похоже, у Мваны отнялся язык, но то пустяки — главное, чтобы он встал на ноги. Сам я едва держусь: все мысли о сне, однако Боже остереги от такого сна, как у этого черномазого!

25 января 1929 года.

Мвана почти здоров; на следующей неделе он сможет сопроводить меня в джунгли. Придя в себя, он впал в истерику — все боялся, что душа его переселилась в муху, — однако мне удалось убедить его, что всякая опасность миновала. Теперь за ним ухаживает его жена, Угове, и у меня есть время на сон. Как только восстановятся силы — сразу же в джунгли.

3 февраля 1929 года.

Состояние Мваны превосходное. Говорил с ним о предстоящем путешествии — туземец боится даже приближаться к месту, где его укусила муха. Остается взывать к его чувству долга передо мной — похоже, он верит, что в моих силах не только излечить болезнь, но и извести на корню ее источник.

Позже в тот же день:

Я был опрометчив, считая Мвану трусом. На деле отваге этого дикаря позавидовал бы и белый — уж нет никаких сомнений, что он отправится со мной. Главе поселения скажу, что поход наш исключительно в интересах здешнего здравоохранения.

12 марта 1929 года.

Наконец-то прибыли в Уганду. Не считая Мваны, со мной еще пятеро туземцев. Тех черных, что более-менее цивилизованны здешним укладом, не подвязать ни за какие деньги после инцидента с Мваной. Джунгли кишат ядовитыми тварями и чадят чумной скверной. Все озера кажутся застойными. В одном месте наш отряд набрел на огромные руины — негры предпочли обогнуть их дальней стороной. Они говорят, что эти мегалиты когда-то служили пристанищем или форпостом Ловчих Извне — что бы это ни значило — и местом поклонения злым богам Ктулху и Тсаттогва. До сих пор близость руин, по словам черномазых, приносила лишь невзгоды: каким-то непонятным образом эти строения связаны с ареалом мухи-дьявола.

15 марта 1929 года.

Этим утром добрались до озера Млоло, где покусали Мвану, — настоящий рассадник для крокодилов, затянутый ряской. Мвана расставил частую сетку-ловушку, в середину поместил кусок крокодильего мяса. Это дьявольское насекомое сколь смертоносно, столь же и глупо — очертя голову летит на запах крови, через маленькое отверстие попадает внутрь сетки, а найти выход ему ума уже не хватает, оно целиком и полностью наше. Надеюсь, мы сможем заполучить целую популяцию. Я решил, что должен поэкспериментировать с ними — найти способ изменить их внешний вид, чтобы Мур не узнал их. Возможно, я смогу скрестить их с каким-нибудь другим видом, создав странный гибрид, способность которого переносить инфекции не уменьшится. Но это вопрос времени. Спешка в подобных замыслах неуместна. Когда все будет готово, Мвана добудет зараженное мясо, чтобы с него кормились мои мухи, а потом мы отправимся в ближайшее почтовое отделение. Не должно быть никаких проблем с инфекцией, ведь эта страна — один сплошной рассадник заразы.

16 марта 1929 года.

Везение на нашей стороне — два садка заполнены: около двадцати крупных особей с крылышками, блестящими, точно сталь, лениво барражируют внутри. Мвана вытряхнул мух в жестянку, накрыл зарешеченной крышкой. Доставить пойманные экземпляры в Мгонгу не составит труда; тяжелее с запасом крокодильего мяса, которое необходимо для их кормежки, однако заготавливаем впрок и его. Практически все оно заражено укусами мух.

20 апреля 1929 года.

Снова в Мгонге, занят в лаборатории. Отправил курьера к доктору Йосту в Преторию за мушками цеце, которые необходимы для экспериментов по скрещиванию. Если гибрид получится жизнеспособным, в моем распоряжении будет смертоносное оружие, которое не различит даже опытный глаз энтомолога. В случае неудачи придется попытать счастья с мушками цеце из внутренних областей Экваториальной Африки: я уже послал просьбу доктору Вандервальду в Ньянгве поймать для меня несколько экземпляров, обитающих по берегам реки Конго. Необходимость всякий раз отправлять Мвану за пополнением запаса крокодильего мяса отпала. Я выделил (и теперь могу производить в лабораторных условиях) trypanosoma gambiense — культуру бактерий, которыми заражено мясо и которые делают укус мушек смертельным. Придет время, и я досыта накормлю моих маленьких посланцев судьбы. Счастливого им пути!

18 июня 1929 года.

Сегодня получил посылку с мушками цеце от Йоста. Клетки для скрещивания давно подготовлены, остается только отделить зерна от плевел. Для ускорения жизненного цикла я намерен подвергнуть мух ультрафиолетовому облучению. По счастью, лампы имеются среди лабораторного оборудования. Естественно, я никого не посвящаю в суть работ. Невежество остальных членов белой колонии способствует моим планам, и я успешно изображаю из себя безобидного медика-естествоиспытателя.

28 июня 1929 года.

Скрещивание прошло успешно: в минувшую среду каждая самка произвела кладку яиц, и теперь на дне клеток копошатся превосходные личинки. Если взрослые экземпляры будут выглядеть так же необычно, как уже выглядят эти недооформившиеся особи, моя цель будет успешно достигнута. Пронумеровываю чистые клетки для новорожденных.

7 июля 1929 года.

Гибридное потомство оформилось окончательно. Внешний вид вводит в заблуждение даже меня, хотя поблескивающие крылышки все еще выдают palpalis. На грудках у них есть еле заметные полоски, унаследованные от цеце. Незначительные вариации от особи к особи. Высаживаю их на зараженное крокодилье мясо; как только мушки подцепят заразу, опробую их укусы на ком-нибудь из черных. Вокруг слишком много болезнетворных насекомых — я буду вне подозрений. Когда Батта, мой слуга, принесет завтрак, я выпущу одну из мушек. Плотные марлевые экраны на дверях и окнах не дадут ей улететь, а я буду бдителен. После укуса поймаю муху сачком или просто прихлопну, это легко сделать ввиду неповоротливости гибридных особей. Даже если муха чудом забьется в укромный уголок, я все равно достану ее, протравив комнату хлорным газом. Само собой, на столе будет стоять приготовленный раствор трипарсамида на случай, если мерзкая тварь ужалит меня. И все равно — предельная осторожность. Не существует антидотов, что действуют наверняка.

10 августа 1929 года.

Удалось ужалить Батту, да так, что тот ничего не заподозрил. Прямо с его плеча я снял мушку и вернул ее в клетку. Смазал раствором йода пораненное место, и этот простофиля искренне благодарен мне за помощь, несмотря на сильную боль, из-за которой рука его едва шевелится. Завтра испытаю еще одну особь на Гамбе, почтальоне. Это будет финальный тест — большего позволить не могу, не навлекая подозрений местных. Однако, если потребуется вдруг уточнить действие, перевезу несколько особей в Укалу и выпущу их там.

11 августа 1929 года.

Ужалить Гамбу не вышло, однако мушку поймал целой и невредимой. У Батты никаких изменений, укус на плече почти не беспокоит. С Гамбой придется повременить.

14 августа 1929 года.

Наконец-то пришла посылка с мухами цеце от Вандервальда: семь разных подвидов, переносящих разные заболевания. Пересадил в подготовленные клетки, кормлю и ухаживаю за ними на случай, если первое скрещивание не принесет результатов. Иные особи абсолютно утратили отличительные черты palpalis, однако же главная сложность в том, что предугадать, как сформируется потомство, едва ли возможно.

17 августа 1929 года.

Сегодня в полдень Гамба подставился, но муху пришлось убить прямо на нем. Укус пришелся в левое плечо. Я перебинтовал его, и Гамба благодарен мне, как до этого — Батта. С последним пока никаких перемен.

20 августа 1929 года.

Гамба — без изменений. Батта — аналогично. Я экспериментировал с новой формой маскировки в дополнение к гибридизации — искал нетоксичный краситель, чтобы изменить предательский блеск крыльев palpalis. Голубоватый оттенок был бы лучше всего: неброский, его я смог бы распылить на целую партию насекомых. Присматриваюсь к гамбургской сини и лазури Тернбулла — то есть к солям калия и железа.

25 августа 1929 года.

Батта жалуется на боль в спине, усиливающуюся со временем.

3 сентября 1929 года.

Прогресс налицо. Спинная боль Батты не проходит, он потихоньку начинает бредить. А Гамбу все больше тревожит укус на плече.

24 сентября 1929 года.

Батте все хуже и хуже, он явно обеспокоен своим состоянием. Обвиняет муху-дьявола, просит меня избавиться от всех питомцев — видел, как я рассаживал мух по клеткам. Я сделал вид, что они все давно передохли. Батта говорит, что не хочет передавать душу мухе после смерти. Делаю ему слабые инъекции натрия хлорида — изображаю лечение. Похоже, гибриды сохраняют всю исходную смертоносность. Гамба тоже слег, симптомы ровно те же самые. Я даю ему шанс и ввожу трипарсамид — проверяю устойчивость штамма. Но Батта трипарсамида не получит — мне нужно приблизительное представление о том, сколько времени уходит на вхождение болезни в необратимую стадию.

Продолжаю эксперименты с окрашиванием. Поиски привели меня к замечательному во всех смыслах варианту: в спиртовом растворе я смешал изомер железистого ферроцианида с одной из щелочных солей меди. Нанесенный на крылья состав придал им яркий сапфировый цвет. Смыть эту краску невозможно, держится как татуировка. Думаю, такой вариант вполне удовлетворителен, и нет нужды возиться с дальнейшими поисками. Как бы ни был остер на глаз Мур, муху с сапфировыми крыльями и грудкой, наполовину унаследованной от цеце, ему не опознать как известный вид. Конечно, все эти махинации с перелицовкой насекомых я держу в глубокой тайне. Отныне и впредь ничто и никак не должно связывать мое имя с этими крашеными тварями.

9 октября 1924 года.

Батта в летаргии. Гамбе две недели давал трипарсамид — он поправится.

25 октября 1924 года.

Батта очень плох. А вот Гамба — почти здоров.

18 октября 1924 года.

Батта умер вчера. Имело место странное событие — вернувшись с похорон к себе, в той клетке, где содержалась укусившая его муха, услышал громкое жужжание и возню. Та особь, как оказалось, проявляла аномальную активность — но, как только я склонился над сеткой, сразу затихла. Потом — взлетела, вцепилась в проволочную сетку и уставилась на меня, еще и выпростав две передние конечности наружу, будто в мольбе. Вечером я проверил ее еще раз — она лежала мертвая. Под увеличительным стеклом исследовал трупик: крылья повреждены, лапки странно вывернуты, словно муха в отчаянии билась о проволочное заграждение до тех пор, пока не растерзала саму себя насмерть.

Забавно, конечно, что произошло это сразу после смерти Батты. Черные, несомненно, списали бы все на факт свершившегося обмена душами. Отправлю-ка своих голубых гибридов в путь пораньше. Судя по всему, их смертоносная способность намного выше, чем у чистых palpalis. Батта умер через три месяца и восемь дней после заражения; естественно, всегда нужно учитывать широкий диапазон неопределенности. Почти сожалею о том, что не пронаблюдал болезнь Гамбы до конца.

5 декабря 1929 года.

Готовлюсь к пересылке. Мухи с сапфировыми крыльями должны попасть к Муру как дар от бескорыстного энтомолога, читавшего «Двукрылых Центральной и Южной Африки» и уверенного, что Мура, как выдающегося специалиста, заинтересует новый неописанный вид. Само собой, сопроводительное письмо будет содержать заверения в том, что мухи не опасны, — с ссылками на личный опыт обращения и свидетельства аборигенов. Мур, беспечный сам по себе, пренебрежет осторожностью — и одна из тварей рано или поздно ужалит его. Когда это произойдет — вычислить трудно, но письма от друзей в Нью-Йорке — они порой сообщают о том, как продвигаются успехи Мура, — просигналят мне о ходе болезни, а некролог я прочту и в газете. Заинтересованность мне выказывать, конечно же, нельзя. Разумнее всего будет взять долгий отпуск, отрастить бороду и под видом энтомолога-путешественника отправить посылку из Укалы — и уже без бороды вернуться домой.

12 апреля 1930 года.

Проделал долгий путь до Мгонги. Все вышло превосходно, график выдержан до часа. Отправил мух Муру, не оставив никаких следов. Пятнадцатого декабря по случаю скорого Рождества взял отгул и сразу же отбыл, забрав с собой все необходимое. Своими руками сделал почтовый контейнер со специальным отделением для куска зараженного крокодильего мяса, с которого будут кормиться мушки. К концу февраля отрастил бороду — достаточной густоты, чтобы сделать «ван дейк[73]».

9 марта в Укале прибыл на почтамт и там набрал на пишущей машинке письмо Генри Муру. Подписался как Нэвилл Вейланд-Холл — кажется, энтомолог-любитель с таким именем впрямь существовал. Думаю, выбрал верный тон, вполне в духе лондонского академического побратимства. Контейнер с письмом упаковали при мне, нанесли сургуч и оттащили вглубь помещения. Проводив его взглядом — признаю, взволнованным, — я покинул почтамт, а через пару часов — и саму Укалу.

Углубившись в джунгли, я сбрил бороду — ко времени возвращения не должен никому бросаться в глаза мой незагорелый подбородок. За исключением небольшого заболоченного участка, я прошел весь путь без туземных проводников — ориентироваться на местности, даже и незнакомой, у меня выходит исключительно хорошо, да и к длительным пешим ходам я привычен. Долгий срок своего отсутствия я оправдал приступом лихорадки и тем, что ошибся тропой, минуя буш.

Теперь предстояло самое тяжелое: с напускным равнодушием ждать новостей о Генри. Всегда остается вероятность, что он долгое время сможет избегать укуса, и живущая в мухах зараза утратит силу, но я готов побиться об заклад, что беспечность подведет его. И никаких угрызений совести — его поступок в отношении меня мерзок, и я воздаю ему сполна.

30 июня 1930 года.

Только что случайно узнал от Дайсона из Колумбии, что Мур получил из Африки неизвестных синекрылых мух; чрезвычайно удивлен ими — посылка дошла. Пока ни слова об укусах.

27 августа 1930 года.

Пришло письмо от Мортона из Кембриджа. Мур сообщил ему, что в последнее время испытывает сильную слабость, упоминая при этом о насекомом, что ужалило его в шею, — мухе из числа тех причудливых особей, полученных в посылке из Африки в середине июня. Пора праздновать успех? Видимо, Мур еще не связывает укус с испытываемой им слабостью. Если все счастливые звезды сошлись, то Мур был укушен в самое подходящее время, когда инфекция в насекомом вызрела.

12 сентября 1930 года.

Вот теперь — точно победа. Дайсон сообщает, что состояние Мура критическое. Теперь он сам связывает заболевание с укусом, имевшим место девятнадцатого июня, около полудня, и также отмечает сходство неизвестного вида с мухами цеце. Пытается связаться с Нэвиллом Вейланд-Холлом, отправителем посылки, пока безрезультатно. Из сотни с лишним особей, отправленных ему, выжили двадцать пять, и еще несколько выскользнули из клетки, когда Мур утратил после укуса последние крохи осторожности. Но из отложенных по пути к Муру яиц вылупилось некоторое количество личинок. Если верить Дайсону, Мур следит за ходом их развития пристальнейшим образом. Когда они созреют, он сумеет, я полагаю, определить их как гибрид мухи цеце и palpalis, но вряд ли это его спасет. Как же удивится этот жалкий человечек, когда увидит, что лазурный оттенок крыльев не переходит по наследству!

8 ноября 1930 года.

Пришло много писем, почти все — так или иначе о серьезной болезни Мура. Сегодня еще одно прибыло, от Дайсона. В нем сказано, что Мура поставили в тупик вылупившиеся из личинок гибриды — он, кажется, заподозрил, что их родители обрели лазурный окрас крыльев при чьей-то помощи. Почти все время Мур блюдет постельный режим и, похоже, не лечится трипарсамидом.

13 февраля 1931 года.

Что ж, не все так гладко, как я предрекал. Муру все хуже, он не ведает, чем себя спасти, но, похоже, он как-то подозревает меня. В прошлом месяце пришло пропитанное каким-то холодком предубеждения письмо от Мортона, и о Муре в нем ни слова. Теперь и Дайсон мне пишет — столь же сдержано, сдается мне, — о том, что Мур пытается расследовать инцидент. Он разыскивает Вейланд-Холла — разослал каблограммы в Лондон, Найроби, Момбасу и еще в несколько мест, но, само собой, поиски ни к чему не приводят. Подозрениями он, похоже, поделился с Дайсоном — пусть и верит им пока не до конца. А Мортон, боюсь, уже поверил.

Пришло время исчезнуть, господа. Моей карьере конец, но виновник уже наказан. Верю — по прошествии времени мне удастся вернуться в Южную Африку; пока же я заведу новый банковский счет на имя Фредерика Несбита Мэйсона из Торонто, брокера по делам горных и рудных разработок. Обзаведусь новой подписью, а если подозрения Мура не получат огласки — просто переведу все средства обратно на настоящее имя.

15 августа 1931 года.

Вот уже полгода прошло, а сплин тревожного ожидания не оставляет меня. Уже не пишут ни Дайсон, ни Мортон, да и порядочно других контактов оборвалось. Доктор Джеймс из Сан-Франциско порой извещает меня о Муре через вторые руки — тот очень плох, с мая не ходит. Пока язык не отказал, жаловался на озноб. Сейчас утратил способность говорить, еле дышит. Несомненно, Мур подцепил Trypanosoma gambiense. Долго же продержался — дольше моих подопытных-негров. Батты хватило на три месяца и восемь дней, а Мур живет уже год после укуса. Месяц назад слух донес до меня, что в Укале искали и не могли найти доктора Вейланд-Холла. Пока особо не волнуюсь ни о чем — никаких улик ко мне не ведет.

7 октября 1931 года.

Все. Конец. «Момбаса гэзетт» пишет: Генри Мур умер двадцатого сентября после продолжительного приступа лихорадки, сопровождавшегося резким упадком температуры тела. Моей радости нет предела — я поклялся покарать его, и я его покарал. Если в чем-то я и просчитался, то только в значимости Мура для Африки — расследование гибели идет полным ходом, не прекращаются поиски отправителя посылки, муха, укусившая его, полностью идентифицирована по уцелевшим особям и развившимся личинкам, установлена и обманная природа окраски крыльев. Никто не сомневается в том, что насекомых вывели и направили к Муру с целью убийства. Оказывается, Мур взаправду поставил в известность Дайсона о моей возможной причастности, но тот молчит — слишком мало прямых улик; вслед за ним молчит и полиция. Ищут всех возможных недругов Мура подряд, а «Ассошиэйтед Пресс» намекает, что «расследование, которое, возможно, приведет к одному известному врачу, находящемуся ныне за рубежом, будет продолжено».

Не дает мне покоя один факт, приведенный в самом конце сообщения и наверняка являющийся жареной уткой желтого журналиста, — особенно тревожусь, вспоминая поверья чернокожих и странное поведение мухи, укусившей Батту. Похоже, подобного рода причуда имела место в ночь, когда скончался Мур. Дайсона разбудило жужжание мухи — с лазурными крылышками. Она покружилась у него над головой и вылетела за окно, а через считанные минуты ему позвонила сиделка, что ухаживала за немощным доктором в доме в Бруклине, и известила о его кончине.

Но тревожнее всего — огласка; люди в Укале вспомнили бородатого белого, что набрал на машинке письмо и отправил что-то по почте, и полиция ныне прочесывает окрестности в поисках туземцев, что вели его сквозь джунгли. Я почти везде справлялся сам, но если они отыщут убандийцев, что сопроводили меня через лесной пояс Н'Кини, придется объясняться более обстоятельно, чем хотелось бы.

9 ноября 1931 года.

Не без трудностей, но все же взял расчет по всем делам. Спешно покидать эти места не хочу — паническое бегство стоит лишних подозрений. На этой неделе — еще одно письмо от Дайсона, с вестью о смерти Мура, но в нем сказано не больше, чем в газетах. Нью-йоркские таблоиды, похоже, воздерживаются от сообщения подробностей, хотя в один голос уверяют, что расследование не сбавляет обороты. Ни слова от старых друзей. Видимо, до своего ухода в небытие Мур пустил злокозненный слух, но что есть слух, не подкрепленный уликами?

И все же я поостерегусь. Я выеду в Момбасу в четверг, а оттуда на пароходе достигну Дурбана. Там я окончательно исчезну для мира, но вскоре в Йоханнесбурге появится брокер по горнорудной промышленности, канадец Фредерик Несбит Мэйсон.

На этом мой дневник закончится. Если следствие не выйдет на меня, сотворенное мной увидит свет лишь после моей смерти. Если же подозрения подтвердятся и сделаются неопровержимыми, журнал удостоверит и уяснит нечеткие обвинения, а также восполнит многие важные и туманные пробелы во всей этой истории. Правда, в случае прямой опасности для жизни я, конечно, буду вынужден уничтожить его.

Все это неважно, если подумать. Доктор Генри Мур испил чашу сполна. С ним в воды Стикса канул и доктор Томас Слоунвайт. И лишь смерть Фредерика Мэйсона прольет свет на связывающее эти две призрачные фигуры злодеяние.

15 января 1932 года.

Вот и новый год; в силу обстоятельств возобновляю записи. На сей раз обращаю мысли в дневник единственно ради сохранения душевного равновесия, поскольку было бы абсурдно считать, что в истории не поставлена точка. Я проживаю в отеле «Вааль» в Йоханнесбурге под своим новым именем, и пока еще никто не усомнился в моей фальшивой личности. Веду пустопорожние деловые переговоры, чтобы выглядеть убедительнее в роли торгового агента, но уже подумываю заняться этим делом всерьез. Позже нанесу визит в Торонто и внесу еще немного реальных штрихов в свою биографическую фикцию.

Что меня теперь беспокоит более всего, так это насекомое, около полудня влетевшее ко мне в номер. Конечно, в последнее время я подвержен всякого рода ночным кошмарам, но их и следовало ожидать ввиду моего постоянного нервного напряжения. Однако, реальная живая муха цеце сродни сну наяву, который я совершенно не в силах объяснить. Целую четверть часа она с жужжаньем сновала вокруг книжной полки, успешно уклоняясь от всех моих попыток поймать или убить ее. Самое же странное — ее окраска и обличье; у нее крылья цвета лазури, да и во всех прочих отношениях она прямой дубликат моего гибрида, летучей смерти. Просто не понимаю, как это могло случиться. Я ведь отделался от всех своих гибридов, как окрашенных, так и нет, что остались у меня после того, как я отправил посылку Муру, и я не припомню ни единого случая их побега.

Может быть, это всего лишь галлюцинация? Или, скажем, одна из особей, удравших на волю из бруклинского дома Мура, нашла обратный путь в Африку? Налицо та же абсурдная ситуация, что и в случае с мухой, разбудившей Дайсона после смерти Мура, но, в конце концов, нельзя исключить и того, что некоторые из этих тварей выжили и вернулись на родину. Что же касается лазурной окраски, то она намертво пристала к их крылышкам, ибо составленный мною пигмент является столь же прочным, как и тот, что обычно используется для татуировок. Это единственное рациональное объяснение, какое приходит мне в голову, хотя и в этом случае чрезвычайно странно, что маленькой твари удалось залететь так далеко на юг. Впрочем, она наверняка обладает неким наследственным инстинктом, способностью находить дорогу домой, которая, по-видимому, присуща этому виду мух цеце. В конце концов, эта линия их родства и ведет в Южную Африку.

Следует остерегаться ее укуса. Разумеется, изначальная способность к инфицированию (ежели это действительно одна из мух, побывавших у Мура) уже давно иссякла, но в пути ей нужно было чем-то питаться, и нет никаких гарантий, что в Центральной Африке не сыскала она новый источник заразы, — это самый вероятный исход, учитывая силу наследственного инстинкта palpalis, способную увлечь ее в насквозь зараженные угандийские джунгли. У меня при себе осталось некое количество трипарсамида — я не решился избавиться от саквояжа врача, хоть тот и был уликой против меня, — однако моя уверенность в непогрешимости препарата упала. Да, трипарсамид дает больному шанс — как Гамбе, которому неимоверно повезло, — но отнюдь не гарантирует успеха.

И все же странно, что муха залетела в мой номер, избрав именно это место средь всех огромных просторов Африки! Как же трудно поверить мне в простое совпадение! Объявится сегодня — непременно прихлопну ее. В толк не возьму, как она избежала смерти сегодня, ведь прежде я без труда избавлялся от этих ленивых отродий. Может, она и вовсе померещилась мне. Проклятая жара — даже в Уганде я переносил ее не в пример легче…

16 января

Состояние мое все больше напоминает помешательство, фиксацию. Сегодня в полдень видел муху снова. Поведение — совершенно нехарактерное для представителей ее вида. Вдруг возникла у самой книжной полки, сидела на книге Мура, «Двукрылых…». Сидела на корешке и периодически подлетала прямо ко мне, от удара газетой ловко уворачивалась. Откуда такая прыть у бестолковой цеце? Полчаса гонял ее по комнате — спаслась через веху в москитной сетке, прежде мною незамеченную. Порой казалось, что она меня дразнит, намеренно ставит себя под удар — и в последний момент увиливает. Кажется, я становлюсь одержим мухами — ну и жалкая же ирония судьбы.

17 января

Либо здравый смысл подводит меня, либо законы вероятности — в том виде, какой нам привычен и понятен, — покинули этот мир. Она явилась перед полуднем. Снова маневрирует у книги Мура. Как и вчера, попытки убить ее беспочвенны. Сделав пару кругов по комнате, опустилась на стол и уселась на край чернильницы, погрузила лапки и грудь в чернила, взмыла вверх и стала ползать по потолку, оставляя за собой фиолетовую закорючку. Потом улетела. Закорючка как закорючка, похожа и на вопросительный знак, и на цифру 5.

Так все же 5? Или вопрос? Прислуга отеля пока не заметила эту отметину. Остаток дня и вечер прошли без чудес — муха больше не появлялась, но я на всякий случай держу пузырек с чернилами плотно закрытым. Неужели меня мучает совесть из-за Мура, вызывая видения? Быть может, этой мухи и вовсе не существует в реальности.

Быть может.

18 января

Служащий отеля увидел знаки на потолке. Подтвердил их реальность: они настоящие. Какой-то бред. Сегодня около одиннадцати часов утра я сидел и заполнял документы по своей новой работе, как вдруг что-то пронеслось мимо моего лица, шлепнулось в чернильницу и тут же взмыло вверх. Я поднял глаза и завороженно смотрел, как муха выводит на потолке очередную закорючку. Новый чернильный след представлял собой большую, теперь уже вне всяких ошибок распознаваемую цифру 5 — еще одну. Два нечестивых фиолетовых глифа подрагивали перед моими глазами, словно смеясь надо мной.

Попробовал достать тварь газетой. Не поддается. Собравшись с духом, вышел, купил в лавчонке незастывающий клей и чернильницу — точно такую, какая стояла на моем столе. Дома наполнил ее клеем и поставил на место прежней. Заставил себя сесть и возобновить те дела с бумагами. Следил.

Лишь к трем пополудни послышалось уже знакомое жужжание. Она сделала круг над чернильницей и улетела. Стала атаковать меня — я в который раз промахиваюсь, рука уже не столь тверда. Она летит к полке, выписывает пируэты у трактата Мура. К этой книге ее будто привязывает некий зловещий интерес.

Худшее было впереди. Оставив наконец в покое книжную полку, муха переместилась к окну и стала ритмично колотиться о натянутую москитную сеть. После каждой серии ударов — выдерживала паузу и в точности их повторяла. Озадаченный, не мог сдвинуться с места, потом все же подошел к окну и попробовал ее убить. Безуспешно — насекомое перелетело к лампе и принялось выстукивать все ту же дробь на ее абажуре. Отчаявшись до нее добраться, я обошел комнату по кругу, плотно закрыл все двери и то окно, где в сетке сыскалась веха. Нужно уничтожить это назойливое отродье, пока из-за него я не схлопотал нервный срыв.

Понял, что она отстукивает по пять ударов.

Именно цифру 5 муха вывела ранее на потолке. Есть ли тут логическая связь? Мысль, конечно, совершенно безумна — мухи не обладают ни способностью к счету, ни зачаточным интеллектом. Эти маленькие биомеханизмы движимы лишь инстинктами. Наделяя муху даже самым примитивным разумом, я опускаюсь на уровень туземцев с их верой в заселение души в мушиное тело. Но откуда у нее эта дьявольская изворотливость, нетипичная для вида? Едва я отбросил свернутую в трубку газету и сел, пребывая в совершеннейшем смятении, отродье взвилось под потолок и покинуло комнату сквозь щель в том месте, где отопительная труба поднимается в номер этажом выше.

Ее исчезновение меня не успокоило — в голове уже выстраивалась цепочка небывалых подозрений. Допустим, туземцы кое-что смыслят. Допустим, их ересь о заселении души в тело насекомого хотя бы отчасти правдива. Тогда чье конкретно сознание заключено в этой мухе — Генри Мура? По всему выходило, что передо мной — одна из тех особей, что улизнули в ту пору, когда был ужален мой враг. Выходит, это та самая муха, что разделалась с ним? С леденящей душу ясностью я вспомнил, как муха, укусившая Батту, в мольбе протягивала лапки ко мне. И еще — ту газетную историю о Дайсоне, разбуженном необычным поведением схожего насекомого. Возможно ли, чтобы действия мухи направлял разум умершего человека — разум, исполненный желания отомстить? И этот дьявольский интерес к труду о насекомых покойного Мура…

Я прогнал все эти мысли. Им на смену пришла жуткая уверенность, что муха заражена всеми мыслимыми поветриями Африки. Учитывая зловещую целенаправленность маневров, вытворяемых ею, логично предположить, что на пути ко мне она пировала гниющим мясом зараженных животных так часто, как только было возможно. Мой разум, очевидно, истощен — я уже приписываю насекомому способность к логическому мышлению.

Позвонил администратору отеля, попросил прислать человека для заделки отверстия рядом с трубой отопления, а также всех прочих щелей в моем номере. Сослался на досадную мушиную активность, ко мне отнеслись с сочувствием и пониманием. Едва пришел рабочий, я попросил его взглянуть на потолок. Он тоже видит чернила на нем — значит, все реально. Похожесть узоров на цифры настолько озадачила его, что он долгое время не мог отвести от них взгляд, словно гадая о чем-то. В конце концов он заделал все щели, какие только нашел, и починил москитную сетку; теперь все окна снова можно держать открытыми. Надо думать, он увидел во мне помешанного — в номере-то не летало ни одной мухи. Мне без разницы. Сейчас вечер — летучее отродье не кажет носу. Одному Всевышнему ведомо, что оно от меня хочет и чем все это обернется.

19 января

Я напуган — тварь прикоснулась ко мне; что-то странное происходит, и ныне жертвой зловещего плана становлюсь я сам — утром муха ворвалась в номер, пролетела у меня прямо над головой, стала биться о сетку — четыре удара в этот раз.

Помню, я крикнул — будучи, очевидно, не в себе: «Мур, ради бога, что тебе нужно?!» Муха сразу же снялась с сетки и, подлетев ко мне, описала дугу, словно сделала широкий поклон, после чего уселась на излюбленную обложку «Двукрылых…». По крайней мере, так о происходящем доложили мне глаза — но могу ли я теперь им доверять, не знаю.

Потом случилось самое страшное. Я намеренно оставил дверь в номер распахнутой — в надежде на то, что насекомое вылетит вон, если только раньше я не доберусь до него. Где-то в половине двенадцатого я затворил дверь, взял книгу и погрузился в чтение. Ровно в полдень что-то защекотало мне шею пониже затылка. Потрогал то место, но ничего не обнаружил. Но уже спустя мгновение щекочущее чувство возобновилось, и не успел я и глазом моргнуть, как летучее отродье вылетело из-за спины и повторило свой издевательский поклон! После же муха покинула номер через замочную скважину — до того мне и в голову не приходило, что она сможет протиснуться в настолько узкое отверстие!

В том, что она ползала по мне, сомнений не было. Дважды садилась на шею, однако — не стала жалить. Внезапно, похолодев от страха, я вспомнил, что именно так — сзади, в шею, около полудня, — был поражен сам Генри Мур. До конца этого дня муха более не появлялась, но я принял меры предосторожности — заткнул бумагой замочную скважину, а мухобойку из газеты держал под рукой, чтобы пустить в ход, как только замечу муху при открытии двери.

20 января

Все еще отказываюсь верить в оккультную подоплеку дела, но при этом меня никак не желает оставлять роковое предчувствие. Боюсь, с этой напастью мне никак не сладить.

Сегодня перед полуднем дьявольская муха возникла с внешней стороны окна. Снова — тот же фокус, только в этот раз — три удара. Когда я приблизился к окну, она улетела. Но я не намерен сдаваться, поэтому предпринял еще одну попытку расквитаться с ней. Вытащив из рам сетки, я смазал их клеем с обеих сторон, а затем вернул на место. Пусть попробует еще по ним постучать — тут-то и настанет твари конец.

Остаток дня прошел спокойно. Смогу ли я сохранить способность мыслить трезво?

21 января

Веду записи в вагоне поезда, следующего в Блумфонтейн. Полный провал. Отродье берет верх. Оно дьявольски хитрое, и уловки мои не работают. Этим утром оно появилось за окном, но не прикоснулось к сетке. Вместо этого — выводило в воздухе круги, по два подряд, перемежаемые зависаниями в воздухе. Проделав этот трюк несколько раз, насекомое улетало прочь. Нервы на пределе. Я понимаю, что мне отпущен срок. Ведь «пять» было в понедельник, а во вторник — уже «четыре», в среду — «три», а сегодня — «два». Полдня собирался, еду ночным экспрессом в Блумфонтейн. Может, и зря, но что мне еще остается?

22 января

По приезде в Блумфонтейн заселился в гостиницу «Апельсин». Номер отличный, полон удобств, но страх не оставляет меня и здесь. Закрыл все двери и окна, заткнул все замочные скважины, проверил, нет ли где щелей, задвинул плотно портьеры — но за минуту до полудня заслышал глухой стук в одну из оконных сеток. Я подождал — стук повторился после паузы, длительной, издевательской паузы.

Конечно же, там, за шторой, я снова ее увидел. Постучала, описала круг, смылась. Едва держась на подкашивающихся ногах, я отошел от окна и распластался на софе. Один. Значит, один удар, один круг, один день — столько мне осталось до незнамо чего? И что мне делать — спасаться бегством еще раз или держать глухую осаду здесь?

После часового отдыха я почувствовал в себе прилив сил и велел прислать в номер как можно больше съестных припасов в виде консервированной и наглухо запакованной пищи, а также стопку скатертей и салфеток. Завтра ни под каким видом, ни на единый миллиметр я не отворю ни дверь, ни окно. Принеся продукты и столовые принадлежности, чернокожий слуга одарил меня странным взглядом, но меня более не беспокоило, насколько эксцентрично или безумно я смотрюсь. Меня угнетал страх куда более сильный, чем тот, что навлекаем смехом ограниченных масс. Сложив припасы, я изучил каждый миллиметр стен, заткнул всякую, даже и микроскопическую, щелочку, какую только смог обнаружить. После этого я, наконец, почувствовал, что впервые смогу уснуть по-настоящему спокойно.

[Дальнейший текст написан неровным, торопливым, трудночитаемым почерком]

23 января

Почти полдень, и воздух пропитан предчувствием катастрофы. Несмотря на бессонную ночь, проведенную в поезде, встал очень рано и долго пытался сосредоточиться, проглядывая купленные на перроне газеты. Неумолимый отсчет дней угнетает меня. Не ведаю, сами ли силы природы восстали против меня, или я просто сошел с ума.

До одиннадцати утра бесцельно слонялся из угла в угол по комнате. Обернулся на очень слабый шорох — где-то рядом с пакетами с провизией. Проклятая муха потирала лапки, устроившись на ярком картоне одной из упаковок. Схватив газету, я попытался прихлопнуть ее, отрешившись от страха, — и в этот раз меткость подвела меня. Стоило мне рвануться к ней, как муха перелетела на стол. Поползав по трактату Мура о двукрылых, дьяволица воспарила к часам на каминной полке и приземлилась на циферблат у отметины в двенадцать часов.

Она медленно движется, выписывая полный круг. Проползает под минутной стрелкой, огибает часовую, возвращается к двенадцати, взлетает — и с жужжанием опускается обратно. Это какая-то новая угроза, некий знак? Теперь я суевернее любого черномазого. Сейчас уже начало двенадцатого — что ждет меня в полдень? Чем я могу себе помочь?

Да, я все еще могу. Есть одно средство — жаль, не подумал об этом раньше, да и сейчас меня толкает к нему лишь безнадега. В моем врачебном саквояже есть все ингредиенты для приготовления хлорноватистого газа. Я протравлю комнату ядовитыми парами и убью муху, защитив себя марлевой повязкой с нашатырем. Конечно, подобная задумка требует крайне осторожного исполнения. Ужасное насекомое может напасть на меня, пока я буду готовить все необходимое. Постараюсь вести записи параллельно процессу.

Позднее

Оба препарата, хлорноватая кислота и двуокись марганца, у меня под рукой, нос и рот закрыты основательно сделанной повязкой. Держу наготове колбу с нашатырем — смачивать марлю, пока пары ядовитого газа не рассеются. Оба окна закрыл. Все готово, но поведение мухи мне решительно не нравится. Тварь крадется от цифры 12 к надвигающейся минутной стрелке. Возможно, это — последняя глава в моей хронике. Нет смысла отрицать то, о чем я и сам давно уж догадался. Всходы зерна истины произрастают из небывальщины легенд, и мне с горечью остается признать, что за мной охотится не муха цеце, а умерший ее стараниями Генри Мур. Значит, моей душой он намерен вытеснить свою из этого крохотного тельца? Что ж, пусть попробует меня укусить. У меня есть трипарсамид, а раскаяние уже ничего не решит — Мур свою смерть заслужил. Будь что будет.

Позднее

Муха застыла на девятом делении — без четверти двенадцать. А сейчас половина. Марля на лице смочена нашатырем, склянки на столе раскупорены и готовы к бою. Это моя самая последняя запись перед тем, как я смешаю кислоту и двуокись марганца и протравлю номер парами хлорноватистого газа. Каждый миг на счету, но я обязан довести дневник до конца — лишь эти записи хранят меня в подобии здравомыслия. Муха беспокойно шевелит крыльями, минутная стрелка клонится к ней. Сейчас я возьму кислоту…

[Конец дневника]

Воскресным утром, 24 января 1932 года, когда никто так и не смог достучаться в триста третий номер гостиницы «Апельсин», где жил весьма чудаковатый тип, один из слуг-негров отпер комнату запасным ключом, но тут же, крича, сбежал вниз и известил администратора о страшной находке. Тот, позвонив в полицию, вызвал также и хозяина гостиницы. Последний и сопроводил в номер констебля де Витта, следователя Боггарта и доктора ван Кейлена.

Мужчина, которого они нашли внутри, лежал на полу мертвым. На лице, закрывая рот и нос, у него был повязан воняющий аммиаком марлевый лоскут. Лицо покойника отчего-то выражало ужас, поневоле передавшийся и вошедшим в комнату. На левой стороне шеи мертвеца доктор ван Кейлен обнаружил синюшный след укуса, окольцованный алым вздутием, — такие обычно оставляют мухи цеце и другие, еще более опасные, африканские насекомые. Но, как показало обследование, смерть вызвал спровоцированный, судя по всему, сильным испугом сердечный приступ, а не сам укус, хоть последующее вскрытие и выявило в крови следы trypanosomiasis.

На столе умершего нашли гроссбух в потертом кожаном переплете, перо в чернильнице и саквояж врача с тиснеными золотом инициалами Т. С., две склянки с кислотой и двуокисью марганца и пузырек нашатыря. Он-то и потребовал повторного осмотра, так как в нем кроме жидкости находилось что-то еще. Присмотревшись, следователь Боггарт установил, что этим посторонним предметом была мертвая муха. То был некий гибридный уродец в родстве с мухой цеце, но расцветка его крыльев, сохранивших, несмотря на воздействие сильного раствора аммиака, трудноуловимый лазурный тон, стала для всех загадкой. Соображения на сей счет имелись у доктора ван Кейлена, памятовавшего об одной давнишней заметке в газете, и вскоре они подтвердились сведениями из обнаруженного в номере дневника. Лапки и брюшко мухи были, по-видимому, окрашены чернилами, причем столь основательно, что аммиак не растворил цвет. Можно было предположить, что насекомое перед тем побывало в чернильнице, хотя крылышки его при этом не пострадали. Но как ухитрилась муха оказаться в пузырьке с аммиаком, имеющем столь узкое горлышко? Не могла же она забраться туда намеренно.

И тут на любопытные глаза констебля де Витта попались надписи на потолке. Окликнув остальных, он указал на них пальцем, — доктор ван Кейлен, уже долго листавший гроссбух в потертой кожаной огранке, с трудом оторвал взгляд от страниц, чье содержимое постоянно нагоняло на его лицо то недоверие, то удивление, то легкий страх.

Штрихи и пятна на побелке, вполне могущие быть оставленными перепачкавшейся в чернилах мухой, складывались под пристальным взором во вполне узнаваемое подобие букв. Следователь Боггарт, движимый чутьем эксперта, огляделся кругом в поисках предмета или постамента, что помог бы оставить надпись на такой высоте. Не найдя ничего подходящего, он снова уставился наверх, перепуганный и изумленный.

Доктор ван Кейлен разобрал надпись первым. Его спутники, затаив дыхание, слушали, как он произносит одно за другим слова небывалого послания, столь невероятным образом, наспех и коряво, выведенные там, куда не могла бы дотянуться рука человека:

МОЙ ДНЕВНИК. МУХА УЖАЛИЛА — УМЕР — ЧЕРНЫЕ ПРАВЫ, ЧТО-ТО ДЕРЖИТ МЕНЯ В ЕЕ ТЕЛЕ. ВЫБОРА НЕТ. ПРИДЕТСЯ УМЕРЕТЬ ЕЩЕ РАЗ.

И тогда повисшую тишину нарушил шелест страниц, и ван Кейлен — теперь уже вслух — начал читать, знакомя своих спутников со зловещей хроникой Томаса Слоунвайта.