Утром я пыталась внушить себе, что мне это всё приснилось. Не вышло с самого начала, потому что Алиса потеряла свои штаны и нашла их на стуле в коридоре подпирающими дверь.
– Тань, ты что, лунатила?
А я не знала, что ответить. Пока о странном не говоришь, его как бы и нет, а стоит озвучить…
– Не помнишь, что ли?
– Кто ж такие вещи помнит!
– Или барабашка завёлся?
– Точно: хозяин привёл.
– Погоди, ты что, серьёзно?
И тогда я ей рассказала. Гарик ещё дрых, поэтому детская психика не пострадала от моей ночной встречи с барабашками. Алиса выслушала и тоже изо всех сил постаралась не поверить:
– Смотри: тебе могло присниться, и ты во сне как лунатик встала и подпёрла дверь – могло такое быть? А утром такая: «О, дверь подпёрта, значит, не приснилось!» Понимаешь? Если звук был такой мерзкий, почему вскочила только ты?
– А ты вообще ничего не слышала?
– Слышала, как ты бродишь и кидаешься стульями.
– А как я выходила, например?
– Нет. Но я и не просыпалась толком. Выдохни. Будем считать, что тебе приснилось, пока обратное не доказано.
Я почти успокоилась. Пошла сварила кофе, даже не поленилась нажарить оладий, чтобы заткнуть вечно голодного Гарика. Нашла пульт от телика, а в телике детский канал – и тупила с Гариком на мимимишек под свой утренний кофе.
– Надо родителям позвонить с этой странной планеты, – Алиса подошла с двумя телефонами, своим и моим, уткнувшись в свой настолько, что мой протянула мимо меня.
– Что там у тебя такого интересного?
– Глюки!
Я глянула в свой: 43 пропущенных звонка от мамы – вот это попадос! И когда успела?! Ох, сейчас кому-то влетит! Я нажала «вызов», и ничего не произошло. Несколько секунд я ждала гудка или ещё какого признака жизни – нет. Тихо как в гробу. Экран показывал, что вызов идёт, но никаких других признаков…
– У тебя то же самое? – спрашиваю.
– И ещё куча пропущенных. Когда успели!
– Здесь не ловит! – крикнул нам старик с улицы (вот это слышимость!) – К магазину идите!
Пришлось идти к магазину.
– Странно это, – ворчала Алиса по дороге.
– Я начинаю верить, что он колдун. Рядом с ними, говорят, техника глючит.
– Или он сам всю ночь мутил какую-нибудь шаманскую заглушку. Отсюда и звуки.
– Зачем ему? Да и какие звуки – я его спящим видела!
– Танк, ты меня пугаешь.
Мать ответила после первого гудка и ещё пять минут рассказывала мне про свои нервы и мою безответственность. Я конечно выслушала, конечно объяснила, конечно пообещала звонить каждый раз, как пойду в магазин.
– Буду слать тебе селфи с коровами. Если найду.
– Я тебе найду! Фоткай всё подряд и присылай. Хоть буду знать, что ты делаешь…
Алиса, судя по выражению лица, выслушивала примерно то же самое, только ей приходилось ещё тяжелее: она ответственная за Гарика!
Гарик с нами не пошёл, хотя собирался. Он вышел из дома, увидел открытый сарай, из которого доносился звук какого-то инструмента, сунулся посмотреть. Старик его конечно позвал, конечно стал учить обращаться с этим инструментом… В общем, было ясно, что это надолго, поэтому мы ушли без него.
Из магазина вышла тётя Ира в своём обычном синем фартуке со своими обычными голубыми тенями:
– Чего-то хотели, девочки?
– Позвонить. Дома что-то со связью, Саныч услал нас сюда.
– Это у него бывает. Энергетика такая: всё глушит вокруг – телефоны, телевизоры… У меня однажды касса забарахлила при нём. Вот это был номер!
Я не знала, что ответить. Кажется, я начинаю привыкать, что живу в сумасшедшей деревне.
Возвращались мы бегом: не хотели надолго оставлять Гарика со странным стариком. Напрасно: Гарик сидел на крыльце с чашкой чая и довольной физиономией. Вокруг валялись доски: обработанные, необработанные, полуобработанные…
– Меня Саныч учит по дереву работать! Это здорово, только пальцы устают!
– И что же вы мастерили?
– Не знаю… Деревяшку строгали.
В соседском дворе было неожиданно тихо: ни карканья, ни выстрелов. На парнике и на крыше ещё сидело по парочке ворон, несколько сновали в саду, но помалкивали. Окно было распахнуто, и я решила, что соседу всё-таки удалось их распугать.
Первое, что я сделала в доме – это, конечно, включила телик, вспоминая слова продавщицы. Как будто забыла, что он ещё с утра прекрасно работал. Не успокоившись, я включила плиту, кофемолку, запустила стиральную машину, микроволновку… Всё работало, как и предполагалось. Да чего там: старик был на улице с электрическим рубанком и что-то там строгал.
– Ты что это? Проверяешь гипотезу сбрендившей продавщицы?
Правда глупо. Но телефоны-то не ловят!
– Дайте водички, девочки.
Я не видела, как он вошёл, и даже не слышала. Старик стоял в дверях кухни в смешной майке из старых советских фильмов, весь покрытый мелкими опилками, особенно борода.
Я налила ему кружку и, пока он пил, соображала, удобно ли будет в другой раз просить его стучаться – напугал же! Гарик смотрел на старика с обожанием. А ещё вчера побаивался – как быстро дети меняют своё мнение. Старик допил, поставил кружку, вытер усы рукой, ещё больше раскидав опилки. Он пах травами и ладаном, как тогда на остановке.
– А чего вы раньше на улице жили? – спросил Гарик. Обожаю его непосредственность.
– Не на улице, а у церкви. – Старик сел за стол и стал вертеть в руках забытый кем-то нож. – Каждый живёт где ему хочется, так?
– Но почему там?
– Нечистое здесь место. Нехорошо здесь. А другого дома у меня нету. Сейчас вот с вами побуду, а провожу вас – так и уйду. Нельзя мне здесь.
– Нечисто – это как? – спрашиваю.
– Это как нечисть. Да вы городские, не поверите небось.
Мы, конечно, стали убеждать его, что поверим, хотя верить лично я не собиралась. Просто любопытно узнать, с кем нам предстоит провести остаток лета, познакомиться, так сказать, с внутренним миром арендодателя. Изучить породу его тараканов.
– Личину здесь выпустили, девочки. В интернетах о ней небось не пишут.
– Нет здесь никакого Интернета! – обиделся Гарик. – И телефон не ловит!
– Потому и не ловит. Личина – это душа кого-то злого, кто жил задолго до нас. Она вселяется в человека, и он живёт себе как жил, даже дольше, чем обычный человек живёт… Только вот сильно меняется. Сам становится злым. Все удивляются, что с ним такое, а это уже не он – это личина.
– Да вроде мы никого особо злого не встречали.
– Они таятся до поры до времени, пока не вычислят нужную жертву. Видели, как народ из деревни бежит? На нашей улице половина домов пустуют! Аленьсьевы в том году уехали: личина в их отца вселилась. Они терпели его, терпели – свой же, не бросишь же. А потом не выдержали и уехали. А он за ними. Надеюсь, всё-таки не догнал.
– А если догонит?
– По-разному. Смотря чья конкретно душа. Если, положим, убийцы, то я им не завидую. А если воришки какого-нибудь или пьяницы…
– Удобно! – говорю. – Значит, в меня вселилась личина двоечницы.
– Не шути так, городская. У нас тут одна шутила-шутила, а потом её муж пришёл домой, когда её не было, и обоих детей убил. Да так спрятал, что до сих пор ищут.
– А сам?
– В бега ударился.
– А что за личина, – спрашиваю, – ночью шумела на вашей половине? Как будто рубанком по стене!
– Не говори так! Это не личина, это домовой. Хозяин вернулся, он радуется. – Старик поднял нож за лезвие и назидательно потряс перед моим носом: – Так не оставляй, особенно на ночь. Домовой такого не любит.
– Почему? Сто раз оставляла, и ничего.
– То в городе. А здесь место нечистое. И домовому надо бороться с нечистью всю ночь.
– С личинами?
– Нет. С жильцами. Это мелкие паразиты, которые норовят напакостить, и домовой с ними борется. А как бороться, когда ты сама жильцам оставляешь оружие? Ему и так тяжело, а вы его ещё злите. У кого посуда не мыта? – Этот чокнутый старик выговаривал мне как маленькой, но почему-то было стыдно. Я подумала, что сегодня он куда болтливее, чем вчера, и у нас уже не один портрет Льва Толстого, а два. Один – угрюмый, молчаливый – предпочитает жить в лесу и стучит в стену, если соседи шепчутся. А другой – болтливый – входит без стука, Гарика вон столярничать учит… Как два антагониста могут уживаться в одном человеке?
– Мы ещё не дозавтракали. Давайте с нами?
Пока ели, старик успел прочесть целую лекцию по техникам задабривания домового. Иногда я ловила себя на том, что верю в его рассказы, но ненадолго. У Саныча, по крайней мере у этой, общительной версии, определённо поехала кукуха от жизни на улице. Лишь бы он был не опасен. А может, домой отсюда, а? Гарик ещё маленький, будет неправильно развиваться.
Я потихоньку поглядывала на Алису: та невозмутимо жевала и кивала с умным видом, пока старик расписывал про домового. Она бы ещё тетрадку взяла конспектировать!
Гарик задавал глупые вопросы, но Саныч подробно отвечал, чем только дополнял клиническую картину.
– А как выглядит домовой? Вы его видели?
– Видел, как же. Он маленький, с кошку, и почти такой же волосатый.
– А как он одет?
– Обыкновенно. Штаны, рубаха…
Неизвестно, сколько бы мы ещё слушали этот бред, но пришла тётя Надя (Авоська из магазина, она же «местный врач, чуть что – сразу ко мне») и нас спасла. Она постучалась, шумно процокала каблуками на кухню, обняла нашего безумного старика и вручила ему тортик:
– Наконец-то выбралась. Ты как, Саныч?
– С молодёжью беседую. Думаю, не вывести ли их по ягоды. С болотником познакомлю.
– Я не хочу знакомиться с болотником! – пискнул Гарик и побежал ставить чайник.
Наверное, это был самый длинный завтрак в моей жизни. Эти двое болтали как старые приятели, мы сидели ковыряли торт и не знали, куда себя деть. Потом пошёл дождь, и старик побежал на улицу спасать какие-то свои деревяшки. Мне только не понравилось, что он притащил их на нашу половину. Но как-то неудобно было делать замечание. Я ж не чокнутая! Ну, доски и доски, ну и пусть себе стоят. Я не боюсь досок – ещё чего!