Проснулась я от того, что Алиса хлопнула дверью. Чем меня больше всего бесят эти деревенские дома, так это своей слышимостью! Я сидела на кровати в глубине комнаты и прекрасно слышала, как Алиса обходит дом, говорит «Ну, блин!», поднимается на крыльцо хозяйской половины, дёргает дверь. И был ещё какой-то лишний противный звук… Вороны!
По-моему, они не замолкали всю ночь, я даже слышать их перестала: птица и птица, чего её слушать! А сейчас, прислушиваясь, как Алиса проверяет, не пришёл ли Саныч, я ошалела от этих воплей. Там уже не две и не три. Там…
И тут грохнул выстрел! Оглушительный, раскатистый, как удар по башке. Вороны на секунду замолкли, но только чтобы закаркать опять – с новой силой, наперебой. Да что там такое?!
– Чего шумите? – за шторкой просыпался недовольный Гарик.
Я надела линзы, оделась, выскочила в коридор – и столкнулась с Алисой.
– Встала? А Саныча ещё нет. Но там весело, я тебе скажу!
– Где весело? – взвизгнул Гарик.
– На улице, герой моего романа ужасов! – Алиса прошла на кухню, я за ней. Она взяла турку, полезла за кофе… И опять грохнул выстрел. На этот раз где-то совсем рядом, как за моим плечом, я даже вздрогнула.
– Ты чего, Тань? – Алиса, по-моему, даже не моргнула от этого выстрела. – Да это сосед по воронам палит, цирк с конями! Выхожу я из дома, бегу к Санычу, дёргаю дверь, вижу замок, и тут за спиной – «Бабах!». Думаю, всё, замели меня, кража со взломом. А это этот синеволосый торчит из окна, только нос видно, и стреляет по воронам.
– Их что, так много?
– Туча! Никогда столько не видела!
Я не видела – я слышала. Это карканье, эти выстрелы – правда странно: что они там все забыли? Вроде для слётков уже поздновато… Брр!
Лет десять назад, ещё будучи сама как Гарик, я чудесным майским днём возвращалась из школы, и шла мимо слётка вороны. Я даже не заметила его сперва: шла себе и шла, пока по башке не дали. Сверху клювом как камнем – раз! Мне показалось, что кровь должна брызнуть во все стороны. И по макушке – крыльями, когтями, выдирая волосы… И всё это под вот такое оглушительное карканье, прямо в ухо! А просто глупые вороньи родители защищали своего слётка, которого я даже не сразу заметила. Потом, уже убегая оттуда, позорно прикрыв голову рюкзаком, глядя под ноги, конечно заметила. Он был огромный, как взрослая ворона, не отличишь, разве что пара пушинок торчала, и всё. Ворона и ворона, только почему-то она сидела на земле поджав лапы. Его дурные родители летели за мной, наверное, до дома и клевали рюкзак, норовя опять попасть в голову.
Гарик прибежал и уставился в окно кухни. По-моему, оттуда был виден только огород и, может быть, кусочек соседских грядок. Гарик, изогнув шею, буквально размазал физиономию по стеклу и завопил:
– Вижу! Там стая!
– Надо придумать, куда сбежать, я больше не могу слушать эти звуки. Всю ночь орали, теперь ещё и ружьё…
– На рыбалку! – завопил Гарик. – Я пауков наловлю…
– Оставь насекомых в покое… Хотя на речку вообще-то можно.
Странный сосед на своём участке отстреливал ворон. Из приоткрытого на полпальца окна выглядывал только ствол ружьишка. Я не разбираюсь в них, но выглядело оно жалко, почти как соломинка для питья. Я даже не сразу его разглядела, потому что окно, как и весь дом, было окружено воронами. Они нападали как те на меня тогда. Они летали вокруг приоткрытого окна, время от времени долбя клювами в стекло: удивительно, как они его ещё не выбили. Чёрные крылья так и мелькали, заслоняя собой окошко: казалось, что там и правда лежит что-то съедобное, из-за чего вороны облепили его как муравьи. Выстрел прозвучал жалко в этом каркающем гомоне, парочка ворон вспорхнула со своих мест, но только для того, чтобы с новой силой атаковать окно. Увидев нас, сосед блеснул очками и замахал, чтобы мы проходили быстрее.
– Идёмте, – Алиса потянула меня за рукав. – А то ещё правда поймаем шальную пулю или что там у него.
– Я тоже хочу пулю, чтобы стрелять! – завопил Гарик, но мы потащили его на речку.
По дороге к реке мы завернули в магазин, потому что не поели толком из-за этих ворон.
Продавщица тётя Ира была уже в форменном синем фартуке, в форменных голубых тенях, с форменной улыбкой и вела себя так, будто ничего не произошло:
– Привет, девчонки! Вам чего?
«Объяснить своё дурацкое поведение в письменном виде в трёх экземплярах, а то боюсь, что с первого раза мне не понять», – так я, конечно, не сказала. Сказала про черешню, газировку, вот это всё, что люди берут с собой, когда уходят на речку. Она нас обслужила, спросила про планы, пожелала хорошо искупаться…
– Алис, думаешь, она правда ничего не помнит?
– Думаю, она хочет, чтобы мы поскорее забыли. И ещё стесняется.
– Я б тоже стеснялась!
– Забудь! Не позволяй всяким ночным привидениям портить тебе отдых.
И я стала забывать. Сперва смотрела по сторонам на убитые заброшенные дома и считала среди них уцелевшие и жилые. Потом мы неожиданно пришли, и Гарик стал орать, чтобы мы не смели купаться, потому что он будет ловить рыбу.
Мы дали ему час и спокойно загорали, пока он таращился на поплавок. Часа не понадобилось, всё-таки у Гарика не хватило терпения.
– Вы мне всю рыбу распугали! – ворчал он, сматывая удочку, хотя мы валялись на берегу, не подавая признаков жизни. Потом мелкий деспот нам всё-таки позволил нырнуть, и я наконец-то вспомнила, зачем я здесь.
Вода была что надо: не холодная, не слишком тёплая, а такая, чтобы залезть и не вылезать уже никогда. В такие минуты хочется переплывать речку туда-сюда (что там плыть-то, она узенькая!), плыть против течения, кто кого, и почему-то в голову лезут мысли о школе. Какая школа – теперь институт на очереди!.. А я всё равно представляла, как грязной промозглой зимой на какой-нибудь контрольной (семинаре? коллоквиуме? как это там называется?) буду вспоминать эту реку, эту деревню, и это будет хорошее воспоминание – просто потому, что зима и контрольная (семинар? коллоквиум?). Главное – линзы не утопить!
Алиса с Гариком шумно плескались у самого берега, я отплыла подальше и смотрела на крошечные коробочки-дома на берегу. С такого расстояния не поймёшь, жилые они или заброшенные, и пейзаж был очень даже ничего. Пляжа как такового не было: весь берег, насколько хватало глаз, представлял собой низкий обрыв с тонкой полоской песка у воды. И никого не было! На том берегу, на другой стороне, мальчишки перебрасывали мяч, в кустах сидел рыбак, чуть подальше тоже кто-то купался. А на нашем – ни души.
– Алис, тебе не кажется, что мы одни на этом берегу?
– Белый день, на работе все. – Алиса только что вынырнула и шумно отфыркивалась, показывая Гарику добытый красивый камешек. – А детей я тут и не видела, так что всё объяснимо…
Потом мы обсыхали и ели черешню, потом бегали в магазин за добавкой и опять купались. Никто нам не мешал, и мы понятия не имели, сколько времени прошло. Засобирались домой мы только когда замёрзли, и это было уже в сумерках.
В полутьме заброшенные дома выглядели жутковато. Может быть, из-за окон, которые не светились, а может, из-за торчащих из крыш досок: неестественно это, когда из живого дома торчит доска. Как перелом. За домами стояли высокие деревья – начало леса. По дорожке далеко впереди нас пробежала бабка в белом платочке и скрылась в этом лесу. Она бежала странно: вроде на двух ногах, а казалось, ей хочется встать на четыре и она держится изо всех сил. И чего её ночью в лес понесло?
– Видела?
– Что?
Значит, не видела. Может, я перележала на солнышке?
– Как думаешь, старик уже дома и спит?
– Думаю, он вообще никогда не спит. Сидит на крылечке или ещё в лесу, варит магическое зелье и нас поджидает, чтобы превратить в крыс.
– Чур, меня в волка! – выдал Гарик. Кажется, этот балбес смелее нас.
Саныч действительно сидел на крылечке, но без всякого зелья, а с тонкой курительной трубочкой, я видела похожие в кино про индейцев. Увидев нас, он поднялся на крыльце. Стоя на ступеньке, он казался выше чем есть, прямо великан. Он разговаривал с какой-то женщиной: она стояла напротив с виноватым видом, он что-то ей бубнил. В руках у него был бумажный свёрток. Женщина обернулась на стук калитки, когда мы вошли, быстро бросила «Спасибо, Саныч!» и торопливо ушла мимо нас, буркнув под ноги «здрасте». Старик глянул на нас:
– Накупались? – Встал и пошёл к себе, не дожидаясь ответа.
– И вам спокойной ночи, – сказала Алиса, когда за ним уже захлопнулась дверь.
Тяжёлые шаги в той половине дома на секунду стихли, мне показалось, дед ответил «угу» – а может, и не показалось: стены в доме, похоже, картонные.
Участок соседа по-прежнему сверкал чёрными пятнами-воронами. Они лениво перелетали с места на место, изредка вскаркивая. А так было тихо. Сосед больше не стрелял. Если бы было чуть посветлее, я бы заметила, что в его доме выбито окно.
Мы плюхнулись на кровати без задних ног, но ни спать, ни болтать, ни читать не хотелось. Я таращилась в потолок. От уличного фонаря было достаточно светло, но я уже сняла линзы и могла только гадать, есть ли там пауки в крапинку. Не хочу, чтобы они свалились на меня ночью.
Потолок расплывался перед глазами бело-синим пятном. Где-то там должны быть швы-стыки пенопластовых панелей и всё-таки пауки в крапинку. Если я их не вижу, это не значит, что их нет. Я посветила в потолок телефоном, но виднее мне не стало. Линзы я оставила в туалете над раковиной, за очками лезть лень, уж и не помню, где они, придётся всё перерыть.
– Алис, на потолке есть пауки в крапинку?
– Начинаю поиск. – Алиса встала и, подсвечивая себе телефоном, зашарила по потолку. – Найден коричневый отпечаток детской руки; найдена муха сушёная неизвестного года выпуска; найдена прилипшая вишнёвая косточка (Ух кто-то здесь веселился!); найден череп единорога и чучело аллигатора (шучу). Пауков не найдено.
Она не успела лечь, как раздался стук в стену. Три гулких требовательных удара, так стучат, чтобы утихомирить разбушевавшихся соседей. Хороший у старика слух! Мы ж шептались!
– Вообще-то это нарушение прав человека, – говорю.
– Да уж… Беруши ему, что ли, подарить? Дикий какой-то дед. Не привык слышать человеческие голоса. – Мы хрюкнули, и этот опять застучал в стену. Какой тут отдых!
Я не заметила, как уснула, зато отлично помню, как проснулась. Перед глазами был тот же тёмно-синий в темноте потолок, за шторкой так же сопел Гарик, на соседней кровати – Алиса. А старик колотил в стену.
Он не просто колотил – он как будто скрёб её чем-то острым, словно решил лунной ночью сделать ремонт. Ну или завёл какое-то огромное животное с когтями, медведя например, и оно рвётся к нам через стену.
Честно говоря, я сначала решила, что это у меня в ушах: ну не бывает же ночью таких звуков! Потрогала уши: нет, всё нормально, я уснула без наушников, как порядочная. Телефон лежал паинькой на тумбочке и помалкивал, Алисин на той же тумбочке светился на весь экран огромными цифрами – 02:54. А по стене скребли. В промежутках я слышала ровное дыхание Алисы и посапывание Гарика. Как они могут спать?! Звук был оглушительный, под это не уснёшь.
Тогда я встала, натыкаясь на мебель, пошла к той стене, плохо соображая, что хочу там увидеть без линз, но мне просто надо было что-то делать, потому что лежать и слушать это было невыносимо. Я опрокинула стул, споткнулась о порог… И тут в стену постучали! Уже нормально, откровенно и требовательно, три раза, как стучат, чтобы унять разбушевавшихся соседей…
Вот это было уже хамство, честное слово! Он, значит, затеял ремонт среди ночи, переделывая дом в зоопарк, а мне и стульчик опрокинуть нельзя?! Так, где мои линзы!
Я постучала в стену в ответ, чтобы напомнить старику о приличиях, но это не помогло: с той стороны продолжали равномерно скрести. Ну, сейчас я ему всё выскажу, плевать мне, колдун он там или нет! Только штаны надену. И линзы.
Ещё несколько секунд я возилась в туалете, возвращая себе зрение, потом в свете приоткрытой двери долго рассматривала стену. Старик скрёб. Стена, кажется, вибрировала от этих движений: может, это я ещё не проснулась, но мне казалось, она ходит волной. Ну да: тоненькая стена, если каждый наш шорох слышно.
Вернулась в комнату, нашарила джинсы в полутьме, в прихожей попыталась влезть в кеды Гарика, со второй попытки нашла свои. Вышла.
В глаза шибанул свет уличного фонаря. Этот жуткий шум, скрежет по стене отсюда почему-то был слышен ещё сильнее. Да что он там делает-то, в конце концов?! Бегом, чтобы не успеть испугаться, взлетела на красное крыльцо, толкнула дверь…
– Два часа ночи!
Мне ответил только оглушительный «Шарк!» по стене.
За моей спиной захлопнулась дверь, и стало темно. Не так, как у нас. По-настоящему темно. Окна старика, если они есть, выходят на огород, где нет никаких фонарей. Я стояла в полной темноте и не видела своих ног. А звуки не стихали.
– Вы не могли бы подождать с ремонтом до утра? Мы спим вообще-то…
Ш-шарк!
Так, ну всё. Я достала телефон и посветила под ноги. Вымытый пол прихожей, без единого дикого ботинка, чтобы не споткнуться, впереди высокий порожек и дверь туалета, прямо, откуда доносились звуки, кажется, кухня. Я шагнула туда, споткнулась о нитяной коврик, но устояла. Ш-шарк! – звук был совсем рядом, будто у меня над ухом.
– Я прошу прощения, но…
Ш-шарк!
В свет фонаря попал кухонный стол под чёрным слепым окном. Я прошла, посветила на стену, ту самую, что у нас общая. Полки, посуда, странная картиночка с деревенским пейзажем… Печка перегораживала кухню и комнату, обогревая то и другое. Я обошла её и посветила на стену в комнате: вообще ничего! Ровная стена, пустая, нет даже шкафа, в котором может прятаться то ли медведь, то ли призрак… Ничего!
…На печке лежала гора каких-то тряпок, я не поняла, что это такое, пока в луч не попала белая борода.
Старик спал. Даже похрапывал. Когда в лицо попал луч, заворчал и повернулся во сне. Я быстренько вырубила телефон и на ощупь стала выбираться оттуда.
Не помню, как выскользнула, как добежала до нашей половины. Помню, что заперла дверь на засов и зачем-то подпёрла стулом. Как легла и уснула, тоже не помню. Помню, что эти жуткие звуки продолжались всю ночь, даже, кажется, сквозь сон я продолжала их слышать.