Я вскочил раньше отца и хлопотал на кухне, как хозяюшка из кино. От звона посуды проснулась Ленка, выскочила на кухню глянуть, что происходит, увидела, что это всего лишь я, и заревела.

С тех пор как мать пропала, дом не слышал, чтобы кто-то утром возился на кухне. А тут Коленька проснулся, бередит ребёнку старые раны.

– Я не буду варить кашу, – говорю. – Хочешь яичницу?

Ленка разревелась ещё сильнее и убежала. Ну знаю, что ерунду сказал – ну а что мне ещё было говорить?

От Ленкиных воплей проснулся отец, ворча, прошёл мимо меня к умывальнику, брызнул водой в лицо. Его выстиранная телогрейка висела над печкой распятой шкурой неизвестного животного и мирно пахла стиральным порошком.

– Чего она?

– По матери скучает.

Отец пробормотал что-то невнятное и сел на своё место за столом. Я выдал ему порцию яичницы и пошёл успокаивать Ленку: трудно накормить того, кто ревёт.

Она сидела на ковре по-турецки, водила пальцем по узорам и ревела.

– Найдётся мама, – говорю. – Не бойся, я сам боюсь.

Отец в кухне шумно сопел и стучал вилкой по тарелке. Ленка ревела, я бубнил, уже сам не помню что, пока не хлопнула дверь за отцом. Тогда Ленка сразу успокоилась, как будто выключили, и пошла завтракать. Я покормил её, выдал ей карандаши и альбом, стал искать ключ от сарая. Телогрейку я вчера стирал, и ключа там не было. Я перерыл весь дом, даже ящики отцовского стола, куда мне и раньше было нельзя соваться, но ключа не нашёл. Думаю, отец взял его с собой.

…Зато я нашёл ломик для льда (большой, знаю, но маленький в сарае, который заперт) и пошёл курочить замок.

* * *

Толстый лом даже не прошёл в отверстие ушка. Чертыхнувшись, я вернулся в дом и стал искать, чем бы сбить замок. Вот загадка для викторины: как вскрыть сарай, если все инструменты внутри. Я бы посмотрел, как наши ломают головы. При мысли о наших в глазах защипало. Я в школе-то не был меньше недели, а казалось, школьная жизнь осталась так далеко в прошлом, как дедушкина юность или мой детский сад.

Я взял металлический совок для мусора и тут же отбросил: ручка хоть из металла, а гнётся. В кухне нашёл точило для ножей: длинный металлический стержень, главное – достаточно толстый, но не слишком, в проушины вообще-то пройдёт. Возьмём ещё молоточек для мяса вместо кувалды…

Я выскочил на улицу жутко довольный собой: сейчас мы этот замок – р-раз! Первый удар – будто ничего не произошло. Ну так и Москва не сразу строилась! Я повторил попытку – и р-раз! Что-то больно отлетело мне в лоб, я зажмурился, а когда открыл глаза, замок уже висел на одной проушине. Вот и готово! Потом возьму отвёрточку, привинчу обратно, отец не заметит. Я отложил свои нехитрые инструменты в сугроб (надо уже снег убрать, да разве до этого сейчас!), заглянул в сарай и щёлкнул выключателем.

* * *

На первый взгляд ничего не изменилось: тот же бардак, то же точило, тот же ящик с ножами под верстаком. Может, где-то и видны брызги крови, но в этой мешанине инструментов и мелкого мусора, в этом тусклом свете их просто не разглядишь.

Осмелев, я подошёл к верстаку, вытащил из-под него ящик с ножами и стал шарить руками по полу. То, что прятал отец – это не ножи. Ножи – это маячок, как в шпионских фильмах. Положишь шифровки в тетрадку, тетрадку бросишь на столе, а сверху какой-нибудь мелкий мусор, который здесь будто случайно. Тот, кто захочет залезть в тетрадку, обязательно его смахнёт. А хозяин придёт и увидит: ага, в тетрадку кто-то заглядывал.

Ножи, конечно, не мусор, но, думаю, они стояли определённым образом, так что отец сразу заметил. В этот раз я был осторожнее и запомнил: ящик стоял ручками наружу, разворот примерно семьдесят градусов. Отставил аккуратно в том же положении, просто подальше, чтобы он не мешал мне обыскивать пол под верстаком.

Пол был чистый, в смысле вымытый, как будто нарочно присыпанный свеженькими опилками. Обычное дело – опилки под верстаком, я тоже вечно ленюсь убирать. Я их осторожно сдвинул (надеюсь, расположение каждой несчастной опилочки отец не запоминал) – и увидел люк в подпол.

Это было так странно, что я замер как заяц, чтобы осознать. У сарая очень маленький фундамент – два кирпича, и те старые. Рыть под ними подпол – занятие утомительное и небыстрое. А главное: когда? Этот сарай старше меня, я не видел, как его строили, но уверен, что никакого секретного подпола там нет. Во-первых, он тут не нужен, а во-вторых, я бы знал.

Дверца была новёхонькая: необработанное дерево гораздо светлее того, что на остальном полу, ещё пахло деревом. Значит, пока я болел, отец тут выделывал это? Зачем? Был только один способ ответить на этот вопрос. Я потянул за щеколду и откинул крышку.

Верстак создавал тень в и без того темноватом сарае. Я мог разглядеть только какие-то тряпки, валяющиеся в темноте бесформенной кучей. Совать туда руку было боязно, но я сунул, нащупал ткань и потянул.

– Так и знал, что ты здесь. – От неожиданности я подпрыгнул, больно ударился макушкой о верстак и уставился на тряпку, которую вытащил. По ней бежали весёлые звёздочки, как в мультиках. А под ней в глубине что-то белело.

Отец подошёл, шумно стуча сапогами, и за шкирку выволок меня из-под верстака:

– Всё увидел?

– Нет. – Я был честен: в глазах ещё всё плыло, и я видел только кофту, которую держал в руке. Отец отобрал, бросил, рывком поднял меня и так за шкирку и повёл в дом.

Я смотрел под ноги, но краем глаза заметил, что в своём дворе баба Маша колет дрова, а с другой стороны дядя Коля чинит мотоцикл. Я ещё мог им крикнуть, но побоялся. Да и что бы они сделали? Участковый в отъезде.

Он втолкнул меня в большую комнату, откинул ковёр, крышку подпола и кивком велел мне залезать.

– Ты что?!

– Я повторять не буду.

Ленка удивлённо таращилась на нас, но помалкивала. Я себе говорю, что залез тогда, чтобы её не пугать, но себя-то не обманешь. Я залез, услышал, как лязгнула щеколда, как опустился сверху ковёр, как отец сказал:

– И помалкивай.

Я ещё раз подумал: «Крест не помог». Мысль была настолько жуткая, что я так и замер на ступеньке подпола, неудобно прижав голову к груди, потому что сверху давила крышка. Потом конечно спустился и сел поудобнее, но легче не стало.

* * *

Замёрзнуть я не успел: отец выпустил меня меньше чем через час и велел одеваться.

– Куда?

– К Галине в город.

Я оделся, одел Ленку, вышел в коридор. Отец подошёл из кухни с двумя огромными рюкзаками, один надел сам, другой молча сунул мне. Я подчинился, зная, что столько всего, чего он там набрал, в городе точно не нужно, если мы уезжаем не навсегда.

– У тёти Гали поживём, – поймал отец мой взгляд, – и мне на работу будет ближе.

– А школа?

– Неделю не ходил и ещё не походишь. – В этот момент он выглядел и говорил как нормальный человек. Я даже засомневался на секунду: может, я к нему несправедлив?

Он запер дом, и вместо того, чтобы заводить мотоцикл, куда-то повёл нас пешком. Да ещё огородами, а не по главной улице. Если идти сквозь огороды от нашего дома, выйдешь к реке.

Рюкзак отец мне выдал тяжеленный, да ещё Ленка спотыкалась на нерасчищенных дорожках: где мне по колено, ей было по пояс. Я взвалил её на закорки и думал только о том, чтобы не упасть. Иногда я её сбрасывал и потихоньку отдыхал несколько секунд, пока отец не обернётся и не заметит. К реке я подошёл уже полностью вымотанный.

– На льду отпусти её, а то ещё провалитесь. – Отец это бросил не оборачиваясь. Я подчинился, благо там была хорошо протоптанная дорожка, и даже Ленка не увязала в снегу. Но на мне оставался тяжёлый рюкзак, я шёл и пытался понять, куда мы идём. Про тётю Галю я уже не думал. К ней мы ездим на мотоцикле и совсем в другую сторону.

Когда река давно осталась позади, мы миновали поле, вошли в перелесок, и за деревьями показалась машина. Это была машина Петровича.

* * *

Отец молча швырнул в багажник рюкзаки, сперва свой, потом мой. С плеч сразу упала гора, но легче стало не намного. Машина сторожа.

– Откуда?

– Сказал же: дал покататься.

– А сам на чём уехал?

– Ты дурачка-то из себя не строй! Марш в машину!

Я подчинился. В остывшей машине было жутко холодно, особенно после того, как я хорошенько разогрелся, неся тяжёлый рюкзак. В голову стучался один короткий ответ на все мои вопросы последних дней и подленький трусливый голосок: «Молчи, дурак, а то будешь следующим». Отец завёл мотор, и через пятнадцать минут мы уже были на шоссе. Только ехали мы не в сторону города.

Он рулил как ни в чём не бывало, даже насвистывал. Я боялся ему слово сказать, но не выдержал:

– Почему туда?

– Объезд.

Ленка уснула. Я сидел смотрел, как отец увозит нас далеко от города, от деревни, неизвестно куда, и вспоминал, как мы ехали меньше недели назад, весёлые, довольные с полным кульком конфет. Всё изменилось в один щелчок. Будто кнопочку нажали. От несправедливости хотелось реветь, но я боялся.

* * *

Он свернул в лес, когда уже смеркалось. Моё сердце бешено заколотилось, как у того зайца, который попал в свет фар, я даже сказать ничего не мог, даже смотреть на него боялся, он сказал сам:

– Бензин кончился.

Как будто в лесу есть заправка! Никогда, никогда он не говорил с нами как с дурачками, а тут… Почему-то эта глупость пугала меня не меньше, чем убитый сторож. Про мать я не хотел верить.

Фары освещали тёмные стволы, дорога стала такая, что меня подбрасывало, и Ленка проснулась и вцепилась руками в спинку сиденья. Отец затормозил в самом неожиданном месте, прямо посреди леса: ни полянки, ни домика, и велел нам выметаться.

Холод накатил с чудовищной силой. Я даже обрадовался, когда отец навьючил на меня рюкзак: значит, согреюсь. И ещё это значит, что он нас не бросит здесь. Он закрыл машину, включил фонарь и повёл нас по сугробам в чащу.

Я посадил Ленку на закорки, велел пригибаться от веток и глупо воображал себя Гензелем из сказки, потому что убегать и орать было поздно. Меня бы даже старуха с пряничным домиком не испугала сейчас. Отец пугал сильнее.

Он остановился неожиданно. В свет фонаря попала поляна не поляна, а немного расчищенный участок леса с огромным горбом – землянкой.

– У тебя лопатка в рюкзаке, – бросил мне отец и уселся в сторонке на свой рюкзак, взяв у меня Ленку.

Я полез в рюкзак. Отец подсвечивал мне фонарём, я видел консервы, много пачек крупы и вермишели, кое-какую свою одежду… То, что отец с самого начала хотел отвезти нас сюда, это уже ясно. Крупа, консервы и мои вещи успокоили.

Лопатка оказалась на самом дне. Я достал её и стал откапывать дверь землянки, занесённую снегом. Отец сидел курил и поторапливал, я старался. Забавным образом я успел вспотеть и окоченеть одновременно. Мёрзли, понятно, пальцы даже в рукавицах, зато тулуп на мне можно было выжимать. Иногда отец привставал, дёргал дверь и, видя, что не получается, кивал мне, чтобы я копал дальше. Я совсем замёрз и совсем вспотел, когда мы наконец вошли в землянку.

В луч отцовского фонаря попала печка, стопка дров рядом с ней, импровизированная кровать из лапника в углу. Отец стал топить, а мы с Ленкой сидели на лапнике в пяти шагах, и лично я пытался отдышаться после своих раскопок.

– Чего сидим, ужинать хотите, нет? – Он вынул из рюкзака помятую кастрюлю и махнул в мою сторону. Ясно.

Ещё одна вылазка на мороз, чтобы набрать в кастрюлю снега (сперва зачерпнул у входа, но отец крикнул, что по нему ходили, пришлось отойти к нетронутому сугробу). Пока снег таял, я почистил луковицу, засыпал крупу: немного покипит – и можно добавить тушёнку. Мысли были чужие, какие-то неживые. Отец отогревался у печки, Ленка так и сидела на лапнике, даже греться не подошла. Сидела и смотрела на это всё ошалевшими глазами. Наверное, на войне тоже было так: люди делали вид, что всё в порядке, когда кругом творилось чёрт знает что, когда не знали, чего ждать в следующую секунду – бомбёжки, новых смертей… А они кашу варили, печку топили, делали то же, что и обычно – чтобы не сойти с ума?

Мы быстро поужинали, потом Ленка начала бродить по углам и хныкать, наверное искала телик со своими «Спокойной ночи». Спокойных ночей больше не будет, это я уже понял. Отец цыкнул на неё и велел нам ложиться на лапник. Сам он устроился на огромном старом спальнике у печки, перегородив собой выход. Лёг, погасил фонарь, и меня накрыла такая жуткая темнота, что выть хотелось.

Было ещё рано, я это чувствовал, если даже Ленка ещё не спит. Книжку отец мне, конечно, не захватил, да и не полезет мне сейчас в голову книжка. Я лежал и смотрел на ужасно высокий, бесконечный потолок низкой снаружи землянки, он был чёрный, утонуть можно. Лежал и уговаривал себя не спать. Нельзя спать, когда рядом мой отец. Он, конечно, не виноват, это та тварь, которая в него вселилась. Иначе с чего бы заживать шрамам, появляться новым странноватым увлечениям, про остальное молчу – а характер как изменился! Он не виноват – тварь виновата. Я вспомнил, как хотел дождаться лета, набрать в лесу целебных травок и вылечить его. Что ж, вот мы и в лесу. Только мне не верится, что будет лето.

Когда Ленка уже засопела, я встал не скрываясь, пошёл к выходу. Имею я право до ветру сходить, даже если отец перегородил собой выход?!

Я подошёл, он не реагировал. Спал бесшумно, растянувшись на полу. От печки ещё жарило, и сквозь дверцу пробивалась узенькая полосочка света. Около отцовской руки на спальнике поблёскивал длинный нож с инициалами, непонятно чьими. Я вдруг подумал, что без отца мы отсюда не выберемся, по крайней мере сейчас, зимой. Но ведь и с ним рискуем не выбраться уже никогда.