Утром меня разбудила Ленка. Она капризничала, тянула меня за руку и требовала непонятно чего на своём малышачьем. Будильник показывал половину двенадцатого. Ну да: её нужно покормить. Я включил ей телик, надеясь отвлечь, но передача была скучная, а мультиков не было совсем, поэтому кашу я варил под Ленкины вопли. Отец ушёл на работу (он спит вообще?), я стоял у плиты и мечтал, чтобы всё это мне снилось. Проснусь – и всё нормально: мать дома, отец прежний, и кожа на обмороженных пальцах не зудит. Странно, что я думал о таком, но она зудела, особенно над паром горячей каши.
Мой пустырник так и стоял забытый в огромной кружке. Часть уже испарилась, оставив некрасивый зелёно-коричневый ободок. Я вылил. Покормил Ленку, немного почитал про домовых-леших и даже накропал полстранички доклада. Смешно, но я делал это почти с удовольствием. Глупые сказки про домовых помогали мне отвлечься от этого кошмара, который происходит вокруг.
Пришёл участковый, и я, оторванный от книжки про домовых, целую секунду соображал, чего он пришёл.
– Здрасте, дядь Вась, – голос дрожал, хоть я и ничего такого не сделал.
– Здравствуй, здравствуй. Я не вовремя?
– Доклад для школы. – Я положил книжку и вышел к нему в прихожую.
– Знаешь, зачем я пришёл? Не помнишь, мама в последнее время ни с кем не ссорилась?
– Я не слушаю взрослых разговоров.
– Знаю. Но постарайся вспомнить.
– Вообще не представляю. – Я врал. С отцом они здорово ругались в последнее время. Но он же сам ходил искать, он же… – У меня защипало в носу, позорище при участковом! Я сдерживался изо всех сил, но слезинка всё-таки капнула. Это почему-то напугало участкового:
– Ну не надо так – может, ещё найдётся. Она никуда не собиралась?
– Я бы знал.
Из комнаты прибежала Ленка и потащила меня хвастаться постройкой из кубиков. Я пошёл. Участковый встал и без сожаления пошёл к выходу:
– Ну, если что-то вспомнишь, заходи. Это всё-таки мать твоя. – Он ушёл.
Я полюбовался на Ленкину кривенькую башню из кубиков, похвалил, сел на ковёр и разревелся.
Скоро пришли Мишка и Витёк со своим фрегатом и Верховцевой. Последняя плелась в трёх шагах позади них, я из окна видел, но у дверей догнала. Без всякого «здрасте» они продолжили свой глупейший спор, видимо начатый по дороге.
– Он не ходит в школу: хочешь, чтобы твой товарищ остался на второй год?
– У него мать пропала, пожалей человека – правильно я говорю? – Мишка наконец-то обратился ко мне.
Он отличный парень, но тогда мне захотелось выгнать всех троих. Почему человеку не дают побыть наедине с собой, когда всё плохо?!
– Второгодника не возьмут ни в один институт, – бубнила Верховцева.
– Хватит вам! – рявкнул я, сам от себя не ожидая.
Витёк радостно подхватил:
– Вот и правильно: чего она нудит! Брысь отсюда со своими книжками!
– Сам брысь!..
Я думал, они подерутся, но они топтались в коридоре, размахивая кто чем, и оглушительно орали. Я оставил их и пошёл ставить чайник, но им нужен был рефери, поэтому они пошли за мной на кухню со своими спорами.
– А если матрос плохо в школе учился, далеко он заведёт твой корабль?
– Ой, не смеши. Во-первых, это фрегат, понимать надо. Во-вторых…
– Прекратите, а?! – я крикнул так, что закашлялся. – Будем пить чай. А я вам свой доклад почитаю про домовых и леших. Компромисс?
– Чего это тебя на сказки потянуло? – удивился Витёк.
– А ты не знаешь? Друг называется, – встряла Верховцева. – Я и то…
– Не трещи!
Я принёс доклад, уже давно готовый, и с удовольствием им прочёл.
Они очень внимательно слушали, все трое. Даже Мишка, хотя его кроме кораблей вообще ничего в жизни не интересует. Они слушали открыв рот и смотрели на меня как на географа, который рассказывает о путешествиях Колумба. Им правда было интересно! Я ловил их взгляды и забывал про мать, про отцовские закидоны, про всё, про всё! Когда я замолчал, они тоже замолчали на несколько длинных секунд. Должно быть, осознавали услышанное, это не так-то просто.
– Здорово! – сказал наконец Витёк.
– Только лаконично, – робко вставила Верховцева, но эти двое на неё зашикали, как будто человек не имеет права на собственное мнение.
– Не лаконично, а отлично! – выдал Мишка, и они наперебой стали расспрашивать меня про домовых, жильцов и даже про эти личины.
Ушли они, только когда пришёл отец, и то, подозреваю, из-за него. Секунду назад болтали о леших, потом хлопнула дверь – и всех сдуло! Отец только успел им буркнуть в коридоре какое-то «привет-пока».
Он прошёл на кухню в сапогах и долго пил из остывшего чайника.
– Кормить будут?
Чёрт, забыл! Матери же нет, теперь я должен сам…
– Участковый заходил, – тараторил я, торопливо вытряхивая из холодильника всё, что было съедобного (маловато, надо хоть картошки сварить!) – Новостей про мать нет?
Отец сидел на своём обычном месте и только покачал головой. Ну да, если бы нашли, он бы сразу сказал. Я стал чистить картошку, он был недоволен тем, как я чищу, хмурился, качал головой, но помалкивал. Я чувствовал себя как микроб под микроскопом, такой это был взгляд. Над переносицей опять возникла та складка, от которой хотелось стать невидимым.
Снаружи зашумел мотор, я поднял голову, хотя из кухонного окошка не видать, что там на улице. Невидимая машина остановилась у нашего крыльца, хлопнула дверь…
– Чего дёргаешься? – буркнул мне отец.
Вошёл Петрович, и я чуть нож не выронил: что он здесь забыл, мы же всё сделали! Но отец обрадовался:
– Здорово, Петрович, какими судьбами?
Сторож посмотрел на меня с видом «Вот это парень!», а мне захотелось оправдываться.
– Мы вчера крест сделали! Я у трудовика брусок попросил…
Несколько секунд отец смотрел то на меня, то на сторожа, будто соображая, о чём вообще речь, потом хлопнул себя по лбу как в кино:
– Чёрт, прости, Петрович, забыл совсем! Забегался – веришь? То одно, то другое, Катька вот теперь…
Сторож закивал и стал пятиться:
– Я поблагодарить зашёл. На пенсию вот вышел сегодня, в город уезжаю… Но отец, похоже, и правда был рад его видеть:
– Какой разговор! Погоди ты, посиди со мной! Когда ещё-то заглянешь, а тут хоть повод есть… Иди садись. Колька, сползай в подпол за огурчиками. Пока твоего ужина дождёшься… – Отец дотянулся до шкафчика не вставая, достал две рюмки и блюдечко, ногой придвинул табуретку для сторожа, стрельнул на меня глазами: мол, чего сидим, выполняй. Я бросил в кастрюлю последнюю картофелину, поставил на печку и пошёл в большую комнату, где люк в подпол.
Ленка что-то рисовала за своим крошечным детским столиком, я мельком глянул, автоматически пробормотал «как красиво», откинул ковёр, чтобы открыть люк… Вернулся и уставился на Ленкин рисунок.
Четыре кривенькие палки, в которых только опытный старший брат может распознать дом, были украшены тремя огромными лисьими хвостами, в которых любой дурак распознает огонь. Вокруг бегали неопознанные фигурки, больше похожие на каракатиц, чем на людей, ещё две каракатицы были в самом домике. Две!
– Лена, что это?
Она пробормотала что-то инопланетянское, как обычно, и показала на телевизор…
– Не бойся, не загорится, – говорю. – Сами они не загораются.
– Ну, долго тебя ждать?! – отец.
– Иду-иду! – И я полез за огурцами.
В одной из книг, которые Верховцева принесла для доклада, говорилось, что младенцы могут видеть всякую нечисть: домовых-водяных и, может быть, даже эту личину. Нечисть, которая когда-то сожгла свой дом и сейчас вселилась в моего отца. Я по-прежнему гнал эту мысль, но она не хотела уходить. Я перебирал банки, отыскивая огурцы, а мысль свербела в мозгах. Если Ленка может это видеть, то что она нарисовала: прошлое или будущее? Или то и другое?
Среди банок оказалась маленькая бочка, новая, её тут не было. Я сунул нос и отпрянул: мясо! Ну да, зайцы. Солёные. «Охоту уважал. Был у него секрет».
– Ну! – отец.
Я цапнул огурцы, вынырнул, хлопнул крышкой и сказал вслух:
– «Кошкин дом». – Думаю, Ленка на днях смотрел «Кошкин дом» – вот и весь её рисунок. Хотя по правде, я убей – не помню, что она там смотрела. Можно было заглянуть в телепрограмму, там точно написано, но я должен отнести огурцы.
Они так и сидели за пустым столом с пустыми рюмками и тарелками. Картошка уже кипела. Я открыл огурцы, нарезал хлеб, поставил на стол что можно есть холодным… Не слушал, о чём они болтали, пока я возился, мои мысли всё ещё были заняты Ленкиным рисунком. Ужин я отнёс ей в комнату, мне почему-то не хотелось тащить её сюда: то ли потому, что они говорили громко, то ли потому, что ругались.
– Да что ты привязался с этой олифой! Сейчас поедим и проолифим. Работы на полчаса – нет, надо скандал раздуть!
Ясно, сторож всё-таки захотел проолифить нашу поделку. Ой, зря!
Ленка продолжала рисовать, в свободной руке держа картофелину. Я уселся на порог и стал наблюдать: перепутает или нет? Я когда что-то пишу и грызу одновременно, могу перепутать руки и прикусить перо или ткнуть сухарём в тетрадь. Интересно, я один такой? Я не видел, что она там рисует, и смотреть не хотел. В шаге от меня на кресле лежала газета с программой. Можно посмотреть, был ли на днях этот проклятый «Кошкин дом» или всё-таки… Да, я боялся.
– Колька, идёшь?
Я чуть не спросил «куда» – за олифой же! Значит, всё-таки я поучаствую. От этого почему-то становилось легче. Я забрал у Ленки пустую тарелку, прошёл на кухню.
Сторож торопливо дожёвывал, отец убирал посуду и ворчал:
– Работы на полчаса всего, сейчас быстренько – раз-два. Ты готов?
Сторож бубнил, что не надо так спешить, но конечно лучше, если поскорее… Сам не знает, чего хочет. Я помог отцу с посудой и пошёл одеваться.
Уже давно стемнело, но фонарь за забором почему-то не зажигался. Опять, что ли, кто разбил? Лампочка над нашим крыльцом горела. Я задрал голову, вглядываясь в высокий уличный фонарь, и чуть не полетел с крыльца: за мной вышел отец и не глядя наступил мне на пятку.
– Что ты как маленький под ноги лезешь!
– Фонарь…
– Что «фонарь»? Тюкнули опять фонарь. Поймаю – убью.
Он прошёл к сараю, оставляя глубокие следы, за ним семенил сторож и ещё бубнил про «Не надо спешить, но лучше конечно поскорее».
– Ты когда последний раз снег чистил?
– Я болею.
– Отговорочки. – Он сунул руку в карман и вытащил ключ. А на днях чуть не убил меня за то, что я заглядывал в сарай. Вот пойми его после этого!
Он отпер сарай, долго возился на входе, включая лампочку, вошёл первый, сторож за ним. Я топтался на пороге, потому что они перекрыли вход и я не видел, что там делает отец.
– Так, ты опять здесь копался? – Он сказал это удивительно спокойно.
– Когда? Нет…
– Он мог материал искать, Саш, – забормотал сторож. – Я ж сам про этот крест ему напомнил.
– И ты здесь был?!
– Нет, я уехал…
– БЫЛ?! – Отец схватил сторожа за телогрейку, тряхнул. Сам же минуту назад впустил нас в сарай – чем тут намазано в этом сарае?…Крест не помог.
Сторож поднял руки, будто сдаётся, и что-то нервно забормотал, но отца это, кажется, ещё больше разозлило:
– Знаю, что был, зачем врёшь! – Он зыркнул на меня. – Не уходи, с тобой потом разберёмся!
Тогда я выскочил за калитку и побежал. Наверное, это трусливо, но за последние дни я совершил уже достаточно трусливых поступков, чтобы не волноваться из-за таких мелочей. И одно я усвоил определённо: нельзя оставаться с отцом один на один в сарае.
…За спиной послышался грохот и брань, наверное отец уронил сторожа, я ничего не соображал – я бежал.
Я притормозил только на соседней улице, и то сто раз обернувшись, чтобы убедиться, что за мной никто не гонится. Мороз тут же налетел и вцепился: пока бежал – не чувствовал, а тут… И чего отец озверел? Ножи – это тайна Синей Бороды? Тогда зачем он потащил нас со сторожем в сарай – знал же что ящик там лежит на видном месте? Или не ножи?
Я задумался и чуть не влетел в спину участковому.
– Ты куда такой ошалевший?
А и правда – куда?
– Подрался, что ли, с кем?
– От отца удирал, – говорю. – Он подумал, что я лазил в сарай.
Как же глупо это прозвучало! Участковый даже улыбнулся:
– А я своего в город повезу на ночь глядя. Тётка приехала, его сестра, говорит, когда ещё увидимся, надо ехать. Ты беги-ка домой, замёрзнешь.
Я боялся идти домой. Но не скажешь же постороннему такое – засмеёт. Участковый, кажется, заметил:
– Ну чего ты, взрослый мужик, испугался! Он остыл небось уже, сидит газету читает. Не первый год его знаю, Сашка отходчивый.
– Сашка – может быть.
Мы шли по улице в сторону дома участкового. Его машина уже стояла за воротами. Под фонарём было видно, что в салоне уже сидит дед Миша, тот самый, которому понадобилось ночью увидеть сестру. Участковый помахал ему и, кажется, не расслышал, что я сказал.
– Давай беги, простудишься! – подтолкнул он меня в спину и сам побежал к своей машине.
А что мне оставалось? Я ещё побродил, пока не околел и не раскашлялся окончательно, и, конечно, пошёл домой. За две улицы до дома меня обогнал автомобиль участкового и погудел.
Машина сторожа ещё стояла перед нашим домом – значит, отец и правда успокоился, а то бы выгнал. Из-за прикрытой двери сараюхи пробивалась полоска света – я толкнул калитку, и она исчезла. Из сарая вышел отец, прижал дверь коленом и стал возиться с замком. Я вбежал в дом, не дожидаясь, пока он меня заметит: чем меньше я ему попадаюсь на глаза, тем лучше.
На кухне так и стояла немытая посуда, Ленка в большой комнате рисовала, а сторожа нигде не было. Я даже глянул в окно: вот машина, вот отец идёт домой, а сторожа нет…
Отец вошёл, шумно топая валенками, прошёл на кухню попить из чайника. Телогрейка у него была грязнющая, в каких-то ржавых пятнах, из кармана торчала рукоятка ножа с инициалами.
– Явился?
Отмалчиваться и прятаться – только злить его. Я вышел к нему на кухню, стал набирать воду в тазик мыть посуду.
– А Петрович где?
– Ушёл.
– А машина?
– Дал покататься. Надо на двор загнать. Видишь, что ты наделал! – Он снял грязную телогрейку и швырнул за печку, куда мать складывает грязное бельё. Нож звякнул и шумно выкатился. Отец подобрал, вытер о штаны и сунул к грязной посуде. – Этот ненормальный на меня бросился, тебя, дурака, защищая, и напоролся на пилу. Весь сарай кровью залил!
– Надо Галину Ивановну позвать.
– Обойдётся. Не мальчик – из-за каждой царапины к врачу бегать. – Он развернулся и пошёл загонять машину во двор.
Я стоял как дурак с тазиком для посуды и не знал, что мне думать. Мне ужасно хотелось поверить отцу…Участковый уехал. А может, всё-таки правда сторож просто поранился? В это проще поверить. Я однажды рубанком палец распорол: не сильно, самый кончик, а кровищи было – на весь кабинет труда! Может, всё-таки правда? Завтра к нему зайду. Ну не уедет же он без машины, даже если правда одолжил её отцу.
Во дворе шумел мотор: отец загонял машину. Я налил воды в тазик и наконец-то занялся посудой.
Потом, когда я домыл, вернулся отец, достал из-за печки свою окровавленную телогрейку и бросил мне:
– Матери нет – кто стирать будет? В чём я должен ходить? – сказал и пошёл к себе.
Телогрейка воняла железом, потом и засохшей кровью. Я стоял с ней как холодной водой облитый, и в голове толкалось столько мыслей, что по одной не выловишь. Отец крикнул из комнаты: «Ну?!» – хотя не видел меня, наверное просто слышал тишину. И я пошёл нагревать воду. Дрова, печка, здоровенное ведро для белья (воды-то нет, надо натаскать). Вышел к колодцу, не надевая куртку (что там идти-то!). Над нашим бедным крыльцом горела лампочка, освещая дверь сараюхи. Я решил завтра во что бы то ни стало её открыть и уже посмотреть, что внутри. Пусть отец запирает, я найду ключ, а нет – просто возьму лом и оторву проушины. Отец, конечно, всыплет, но можно взять инструмент в сарае и потом всё починить. Я хочу знать.
Вода долго закипала, я топил отцовскую телогрейку деревянными щипцами в ведре, от неё исходили рыжеватые потоки грязной воды. Я трус, но больше я так не могу: завтра вскрою сарай.
Когда пришли малыши с мамами, у меня на кухне было как в парилке из-за этой телогрейки. Я с чистой совестью накрыл всем чай в комнате и даже сам посмотрел малышовую передачу.
Ленку я забрал ночевать к себе, наврав отцу, что у неё, похоже, температура. Она развалилась поперёк моей кровати, а я сидел за столом и читал. В сарае визжало точило.