Я проснулся от смутного беспокойства: личины! То есть книга! Она лежала прямо у меня на подушке, впиваясь уголком в лоб. Вчера я прочёл что-то важное и забыл записать, чтобы не забыть, и опять забыл.
– Я хочу, чтобы изолента лежала на своём месте!
– Да я просто хотела…
– Мне неинтересно, что ты там хотела, это ерунда, вот! – Послышался хруст дерева, грохот, охнула мать, завопила Ленка.
Я вскочил, ворвался на кухню и чуть не влетел в спину отца. Он стоял в проходе, размахивая моей бедной клюшкой. Посередине, по месту слома она была трогательно перемотана изолентой: такое только Ленка могла придумать – или всё-таки мать?..
– Пап, ты что?!
– Ты?! – Он повернулся ко мне. Разбитая бровь была цела, глаза сузились в щёлочки, и на переносице собралась новая глубокая складка, которой не было. «Душа умершего злого человека, убийцы, преступника»; «Ничего страшного не произошло»; «Это он из-за мотоцикла»… – Ты что, думаешь, можно размахивать клюшкой в доме?! – Он замахнулся на меня этой клюшкой – я б испугался, если бы не изолента.
– Он-то при чём?! – мать. – Я просто хотела починить…
Она не играет в хоккей и понятия не имеет, как работает клюшка. Хотя сейчас, наверное, уже всё поняла и жалеет о содеянном…
– При том! – Он врезал клюшкой по столу, отчего примотанная часть тут же отлетела в другой конец кухни, рассыпав по дороге кучу мелких щепок. Я как-то слишком спокойно подумал, что теперь клюшка точно потеряна безвозвратно: если раньше я ещё надеялся вставить шип и заплатки, то теперь… – Я прихожу домой, уставший как чёрт, без задних ног, я хочу отдохнуть – а тут клюшки, дети…
– Здравствуйте! – Участковый вошёл шумно, и голос у него был нарочито весёлый, как у Деда Мороза на детской ёлке. Ленка даже реветь перестала. – Мы с матерью поздоровались, отец так и стоял с обломком клюшки, у него был совершенно растерянный вид: «Что происходит?» – Пляши, Сапрыкин! – участковый продолжал изображать доброго волшебника.
– Что, письмо? – глупо спросил отец.
Я даже сам уже понял: какое там письмо – из милиции-то! Я завопил «Ура!» и запрыгал аж до нашего низкого потолка. Ленка, понятно, со мной, даже мать разулыбалась, как будто не было этого утреннего скандала, один отец долго соображал.
– Ну ты чего, Саш! – мать потрясла его за плечо, а он так и стоял столбом. – Ну, соображай быстрее!
Участковый с удивлением глазел на этого тугодума, а тугодум стоял столбом с дурацким обломком клюшки и смотрел в одну точку.
– Нашли твой мотоцикл, Сапрыкин! – не выдержал участковый, – Даже целёхонький, ну! И этих нашли… – Он замялся и нехорошо посмотрел на меня.
– При нём можно, – быстро сказала мать. – При нём угнали.
– Тогда вы мне оба нужны на опознании.
– Кольку не пущу, он болеет.
– Ладно. Собирайся, Сапрыкин, тебе ещё на работу звонить.
Отец молча кивнул, бросил клюшку к дровам и пошёл в прихожую обуваться. Участковый с удивлением глянул ему вслед, вопросительно посмотрел на нас с матерью: чего, мол, этот – не рад, что ли? А что нам было сказать?
Мать повеселела, когда они уехали, затеяла пироги и распевала на весь дом. Вообще я люблю, когда она поёт, но сейчас это казалось неуместным. «Это из-за мотоцикла»… Да он хоть бы улыбнулся, когда ему сказали, что мотоцикл нашли! Может, я придираюсь и ничего страшного и правда не произошло? «Душа умершего злого человека…»
Я стал копаться в других книжках, которые притащила Верховцева: вряд ли, конечно, доклад-то у меня по устному народному творчеству, а эти личины-подселенцы даже не наша мифология. И всё-таки…
«Сущность низшего плана, порождение обиды, страхов, злобы. Паразитирует на хозяине, заставляя совершать ужасные поступки. Изгоняется с помощью магии. Иногда помогает лечение травами: пустырником, полынью и пр. Поддаётся очищению огнём».
Огнём. Я вспомнил того Толяху, который поджёг свой дом после того, как убил семью и почтальона. С себя начинать надо было, и ничего бы не было! Я сам испугался своих мыслей – это ж бред сумасшедшего! Пару дней назад я бы не поверил, что вообще стану это читать, поменялся бы с Верховцевой, писал бы про бабочек: ничего бы и не задразнили – всё лучше, чем эти сказки. Вот только моя реальность слишком на эту сказку похожа.
Я полдня просидел над книжками, выискивая и глотая всё, что удавалось найти про личин. Мать звала помогать, я отмахнулся: у меня доклад. В каждой книжке про них было по чуть-чуть, по полстранички, да и писали все одно и то же. «Человек становится раздражительным, подозрительным, гневливым…» Чушь, чушь, я сам таким становлюсь по утрам – и что? (Ничего страшного не произошло. Это из-за мотоцикла.) Разумная часть меня отказывалась верить, а та, что, замерзая на кладбище, увидела странный дымок, та, что видела складку на переносице у отца и как он потащил в сарай этого несчастного зайца, та, которая лишилась новенькой клюшки… Вот эта, вторая часть не отпускала от книг.
Верховцева припёрлась неожиданно и одна. Я-то надеялся, что Мишка с Витьком не оставят меня в беде и мы сорвём все эти домашние уроки.
– Они какой-то там кораблик делают, – ответила Верховцева на мой злющий немой вопрос. – Конкурс же скоро! Велели передавать привет.
Привет! Что мне от их привета, когда у меня Верховцева с уроками!
– Не какой-то, – говорю, – а фрегат! Ты хоть что-нибудь читаешь, кроме своих учебников?
– Иногда всё-таки читаю, – легко согласилась Верховцева. Ты доклад начал? – Она кивнула на мою кровать, где были разбросаны библиотечные книги про всякую нечисть и даже парочка наших. Несерьёзные, сказки, но там тоже были эти личины-подселенцы. Их прямо вот так не называли, но когда герой менялся, становился злым, а в себя приходил, только получив как следует по шапке, мне было ясно, что с ним происходило на самом деле. Да таких сказок миллион! Куда я смотрел: знал же, что сказка ложь, да в ней намёк!
– Начал на свою голову.
– Почему? Неинтересно?
– Ещё как интересно! До жути, – и я, сам того не желая, выдал ей всё, что успел узнать про личины. Верховцева не из тех, кому можно доверить страшные тайны, но я ужасно не хотел садиться за алгебру, да и вообще думать не мог ни о чём, кроме этих чёртовых личин. К тому же что тут тайного: я готовлю доклад! Я вдохновенно рассказывал Верховцевой про могилы и таящуюся в них опасность, про лечение травами и очищение огнём… Она сидела с совершенно отсутствующим лицом, эта Верховцева. – Тебе вообще интересно или я зря тут распинаюсь?
– Мне интересно, чего только люди не придумают, чтобы объяснить непонятные вещи. Молоко скисает не потому, что химия-бактерии (откуда безграмотной бабульке такие вещи знать!), а потому, что домового обидели. В лесу заблудился не потому, что не умеешь ориентироваться на местности, а потому, что леший водит…
– А характер?
– …характер переменился не потому, что тебя по башке ударили, а потому, что лихоманка вселилась…
– Личина… Погоди, при чём тут «по башке»?
– Я читала о таком случае. Парню в драке пробили голову. Выжить-то он выжил, только характер изменился, злющий стал…
– Станешь тут!
Я подумал, что, может, Верховцева и несёт чушь, но и отец и я в тот день здорово получили по голове. (Ничего страшного не произошло. Это из-за мотоцикла…)
Мать позвала пить чай с пирогами и делиться с Верховцевой радостью: мотоцикл нашёлся! Они так заболтались, что совсем забыли про уроки.
…А после чая пришёл Петрович, отозвал меня в коридор и спросил, не сделал ли отец крест.
– А разве он вам не отдал? Он всё что-то мастерил две ночи подряд, я думал, готово давно. – Вообще-то я врал. Я прекрасно знал, что делал отец две ночи подряд, но рассказывать сторожу было почему-то неловко. Смешно, но я сам почти забыл про этот крест.
– Не, ну я бы заметил! Может, сделал, но не довёз. Мотоцикла-то нету.
– Нашёлся мотоцикл! – мать из кухни. – Заходи, Петрович, у нас пироги…
Пока Петрович ломался, а мать уговаривала, мне пришла простая и страшноватая мысль. Ну то есть ещё три дня назад она была бы простая – тогда, до случая с мотоциклом. Простая, как три копейки: заглянуть в сарай и посмотреть – делов-то! Но сейчас что-то останавливало меня. Не знаю, как среагирует отец. И ещё… почти наверняка нет там никакого креста, даже брусочка обработанного нет. Я набросил тулуп, если мать сейчас остановит…
– Я в сарай.
– Застегнись!
Вышел. Морозный воздух непривычно царапнул горло, я закашлялся, сейчас мать из дома услышит и погонит обратно… Я кашлял уже нарочито, но, кажется, она была занята болтовнёй с Петровичем, потому что не реагировала. Я спустился, обошёл дом и уставился на висячий замок на двери сарая.
Вот чего, спрашивается, отец вздумал его запирать! Я поискал ключ на всех обычных местах: на гвозде у двери, под козырьком, на подоконнике… Ну и хорошо! Ну и ладно! Я даже почувствовал какое-то облегчение, вбежал на крыльцо, влетел в дом…
– Ключ у отца в рабочей телогрейке, я забыла тебе сказать! – Мать разливала чай на кухне и доверительно объяснила Петровичу: – После случая с мотоциклом всё запирает.
Рабочая телогрейка отца висела тут же на вешалке. Я сунул руку в карман, достал ключ, запомнил, что карман правый, чтобы туда же и положить, и пошёл в сарай.
Открыл дверь, нашёл выключатель. Тусклый по вечерам, свет сейчас так долбанул по глазам, что пришлось зажмуриться. Я на ощупь прикрыл за собой дверь: казалось, будто я делаю что-то незаконное. Отец, конечно, только вечером придёт…
Инструменты висели на стене на своих обычных местах, если не считать точила: обычно оно стоит на полочке, пока кому-то не понадобится, а тут было закреплено на лавке, будто всегда готовое к работе. У стены стояли доски с натянутыми заячьими шкурками. Две. Теперь их было две. Я зажмурился, а потом открыл глаза и специально подошёл, чтобы привыкнуть. (Ничего страшного не произошло.)
…Креста не было видно. Я пошарил под верстаком (глупо: крест был бы огромный, не спрячешь), вытащил ящик с инструментами – и обалдел: вместо инструментов он был полон новеньких самодельных ножей! Где-то была не доделана ручка, где-то лезвие не заточено, но большинство были закончены – с одинаковыми деревянными ручками и даже вырезанными инициалами «А.С.». «Александр Сапрыкин», ясно… Или Анатолий… Не знаю, как фамилия – знаю, что Толяха. Чушь, но отец раньше не делал ножей. Позавчера искал острый, чтобы разделать первого зайца, а потом решил сделать. Вот чего полночи шумело точило. Зачем столько? Больше всего меня напугало то, что они все были одинаковые: лезвия одной длины, ручки на один фасон: словно взбесившаяся машина сбежала с завода и делает, делает по ночам единственное, что умеет.
Я запер сарай, вернулся, сунул ключ туда, где взял. Потихоньку из прихожей покачал головой Петровичу: мол, нет там ничего.
– Я на днях зайду, – пообещал он и стал прощаться.
– А вот здесь мы с мамой собираем малину, а это ты с нами… – Мелкая Надька показывала мне свои рисунки, а я не знал, куда деваться. Какое счастье, что ребята ко мне не приходят в это время! Знают, что пока идут «Спокойной ночи», у нас дома детский сад, и не суются. А то бы задразнили. Очень глупо, но это факт: мелкая Надька влюблена в меня. Только не спрашивайте почему – разве её поймёшь? Она всё время таскает мне свои рисунки, а летом ещё цветочки (позорище, знаю), а по осени – яблоки. И рассказывает всякое нехитрое о своих малышачьих трудностях и радостях, я не знаю, что отвечать, молча слушаю, иногда киваю и говорю «Как красиво!» (про рисунки) и «Как интересно!» (про рассказы). Надеюсь, у моей инопланетной сестры такого не будет.
– А правда, что есть домовой? – она спросила так неожиданно, что я растерялся. Хотя и о них тоже успел прочесть за сегодня. Может, Верховцева и права: у человека, хорошенько получившего по башке, может измениться характер без всякой мистики. Я весь день сегодня провёл за этими чёртовыми книгами. И если честно, мне не терпелось отослать Надьку, чтобы продолжить.
– Говорят, есть. Но ты не бойся, он нормальный. Вот жильцы – эти опаснее.
– Кто такие жильцы?
– Это его враги. Они тоже живут в доме, но если домовой помогает, то эти только пакостят. Посуду бьют, шумят по ночам. А домовой с ними борется. Поэтому на ночь на кухне нельзя оставлять ножи.
– Они его могут ранить?
– Его-то нет.
– Меня?! – Надька выпятила нижнюю губу, и я понял, что сболтнул лишнего. Ну не умею я с детьми разговаривать, ну что теперь!
– И тебя нет. Просто ножи мешают домовому с ними сражаться.
– А почему не помогают? Почему он их не перережет?
– Он добрый, ему нельзя.
Из большой комнаты послышалась песенка, извещающая о начале передачи. Надька убежала к остальным, и почти сразу с крыльца послышался отцовский окрик:
– Николай!
Отец вернулся! Поздновато, но я как-то забыл об этом. Я даже о мотоцикле забыл, сидел и читал почти целый день, мать несколько раз приходила мерить температуру.
Я прилип к своему окну: вот он, наш чудесный мотоцикл, вот моя колясочка и брезент, даже шлем был на месте – торчал из-под брезента весёлым красным грибком. Я крикнул «иду», схватил в коридоре тулуп, крикнул матери и мамашам на кухне, что отец приехал, и выскочил на крыльцо.
Наш прекрасный целёхонький мотоцикл стоял во всей красе. Я подбежал, обежал вокруг, даже заглянул под брезент (нет, я не надеялся найти свои конфеты, заглянул – и всё!).
– Здорово, пап! Не помяли? А если бы ты мог купить любой-любой мотоцикл, какой бы ты купил?
– Ты мне зубы не заговаривай. – Отец шагнул на меня из тени, и я как сдулся. У него было то же бледное лицо с той же злой складкой над переносицей. Вся моя радость от найденного мотоцикла будто разом выплеснулась и ушла в снег. – Это что? – он показал на дверь сарая. Я запер её, когда уходил, замок был на месте…
– Я заглядывал поискать крест. Петрович заходил, спрашивал.
– Ты даже не отпираешься? – Отец посмотрел на меня как на идиота, потом взбежал на крыльцо, исчез в доме, чтобы через секунду вернуться с ключом. – Даже не отпираешься! – он орал шёпотом, если такое вообще возможно передать. – Я прилепил кусок грязи к замку – знал, что полезешь куда не надо! – Он ковырялся ключом в замке, и руки у него тряслись. – Думал, увижу чистый замок – пойму, что лазили, а ты и не отпираешься…
– Нельзя было, да? А чего ты не сказал? Всегда ж было можно…
– Ты из меня дурачка-то не делай! – он рявкнул уже в полный голос. Из-за окна большой комнаты, где собралась малышня, ему ответил какой-то шумный мультяшный «Бум!» и детский хохот. – Я к тебе в стол лазаю?!
– Но это же сарай…
Отец снял замок, рванул дверь. Тут же хлопнула дверь дома, в тапочках выскочила мать:
– Вы чего здесь? Саш, чего не заходишь-то!
– Иди домой! – Отец так глянул на неё, что я бы тут же превратился в пепел. А мать только вопросительно взглянула на меня – должно быть, разглядела тревожную физиономию – и решила:
– Коля, идём, ты болеешь.
– Нет, он останется!
– Зачем он тебе? Не могут ваши поделки подождать пару дней? – она бормотала неуверенно, думаю, сразу поняла, что поделки тут ни при чём…
Я не стал ждать, пока они поругаются, рванул в дом, но отец поймал меня за воротник, втолкнул в сарай и лязгнул задвижкой.
– Саш, только недолго! Он болеет!
– Иди домой!
В сарае было ещё темно. Я обернулся и в щели двери увидел, что мать никуда не ушла, а демонстративно стоит под дверью, всё видит и всё слышит. Значит, она тоже заметила. Заметила что?
Отец не включал свет, и хорошо. Я не хотел ещё раз смотреть на эти жуткие заячьи шкурки.
– Ты что же думаешь, сопляк, тебе можно лезть во взрослые дела?!
– Я искал крест! – я завопил как истеричка, наверное все соседи слышали. И наверное, это всё решило тогда.
– Ты мне сказочки-то не рассказывай – искал он! Ты это трогал?! – Отец шагнул ко мне, взял за шиворот и ткнул как кота носом в ящик. Даже в темноте я разглядел, что это ящик с ножами. – Это ты так искал крест? Тут всё перевёрнуто, что ты мне рассказываешь!
Было вообще-то не больно, но от лезвий до моего лица оставалось сантиметров десять.
– Саша, что происходит? – Мать так и стояла на улице, и, прежде чем я успел вякнуть, отец распахнул дверь наружу. Мать даже не вскрикнула. Шагнула назад, держась за лицо, села в сугроб. Больше всего мне захотелось врезать ему тогда, но это ничего бы не решило. (Поддаются очистке огнём.) Я выскочил, поднял мать и повёл домой.
– Чтобы больше не подходил к сараю, понял?! И так ни одного ножа в доме: делаешь-делаешь, а они… – Отец хлопнул дверью, дёрнул засов и продолжал ворчать, я уже не слушал. (Помогает лечение травами.)
– Мам?
– Нормально всё. Ну, получила по носу дверью, бывает. Это он из-за мотоцикла… – На глаза ей попался наш целёхонький мотоцикл, и она прикусила язык.
За окном заиграла прощальная песенка «Спокойной ночи». Я подумал, что сейчас дети пойдут домой, а мы тут…
Дома я нашёл на кухне пустырник в аптечной коробочке (мать иногда пьёт на ночь, чтобы уснуть), заварил огромную кружку – и чуть не разревелся. Я никогда не уговорю отца это выпить! И потихонечку не подсуну: вонючий он, этот пустырник. В книжках говорилось и про другие травы, но я о них даже не слышал, не то что в аптеке купить. Вот наступит лето, я пойду в лес, соберу нужные травы сам и вылечу его. Обязательно вылечу, он крепкий! Ну и что, что язва, а так я вообще не помню, чтобы он когда-нибудь болел! Соберу травы и вылечу. По картинкам в атласе, конечно, не всякое растение распознаешь (и кто их только рисует!), но я спрошу Галину Ивановну, она-то врач, лекарственные растения должна знать! Совру ей, что собираю гербарий… Лето казалось таким далёким, будто уже никогда не наступит.
В сарае полночи опять шумело точило. Я подумал, что начинаю привыкать к этим звукам. Когда оно наконец-то смолкло, мать в большой комнате встала и пошла в сарай. Но может быть, мне это только приснилось.