Утро проходило как обычно, если не считать того, что мне не надо было в школу. Юп поймал очередную муху, новенькая клюшка без дела пылилась в ногах, мать бегала по дому, собирая на работу отца, Ленка (хоть я и не видел из своей комнаты) скучала над тарелкой каши. Над этой кашей она может просидеть до обеда, и я её понимаю: как это вообще можно есть?! Белое, с комками, сперва слишком горячее, а потом сразу мерзко холодное, фу! Меня даже затошнило немного от таких мыслей, я быстренько хлебнул чаю с малиной, принесённого матерью, и получше завернулся в одеяло.

За ночь моё окно покрылось снежным узором, было ещё темно, но фонарь под окном его красиво освещал. Я представлял, как мои одноклассники влезают в тулупы и валенки и бредут по сугробам в школу. Особенно Верховцева: бредёт, спотыкается, может быть, кто-нибудь добрый даже кинет в неё снежок… А я валяюсь дома! Захочу – почитаю, захочу – ещё посплю, а Верховцева пусть валяется в снегу и получает снежками в лоб…

От приятных мыслей меня отвлёк вопль отца. Он завтракал на кухне, позвякивая ложечкой в стакане, как обычно в такт утренней зарядке по радио. Этими фоновыми звуками наполнено каждое утро, я их уже и не слышу почти, и в тишине отец рявкнул:

– ТЫ БУДЕШЬ ЖРАТЬ ИЛИ НЕТ?!

Я, кажется, даже подпрыгнул в кровати. На кухне глупо играло радио, приговаривая своё «раз-два-три-четыре», оно напомнило мне наш позавчерашний поход, когда я считал шаги. Потом заревела Ленка, мелко затопала мать из комнаты в кухню, буркнула отцу что-то неслышное, вроде «не ори так». Потом шумно отодвинулся стул, перекрикивая Ленкин рёв, отец протопал в прихожую, сорвал с вешалки тулуп, я услышал треск оборвавшейся вешалки. Хлопнула входная дверь, мужик по радио сказал «переходим к водным процедурам». Мать вполголоса утешала Ленку, а та продолжала реветь. Наверное, в этот момент я и проснулся окончательно. Выбежал на кухню. Мать с Ленкой сидели за столом над полной тарелкой несчастной каши. Мать утешала Ленку, а сама смотрела куда-то в окно. Тёмное, оно выходит на огород, ничего там нет, а она смотрит.

– Мам?

– Не бегай с температурой… Это он из-за мотоцикла переживает. Нашли бы уже.

– Найдут. – Я почему-то был в этом уверен. В кино милиция всегда находит преступников, а наши что – хуже, что ли? Обязательно найдут! И отец будет прежним.

– Вы когда пешком добирались, он на тебе не срывался?

– Наоборот, утешал.

– Ничего, успокоится. С меня однажды шубу Снегурочки сняли. В городе было, ещё в институте. Костюм казённый, я за него расписывалась. Иду реву, не знаю, что теперь будет. Меня ждут в актовом зале, вечер уже начался, а я без шубы на улице. И каждый встречный меня останавливал и спрашивал: «Снегурочка, что ты плачешь?» Шапка-то с косой, сапоги – всё это осталось… – Она засмеялась, как будто это было смешно. Зато Ленка притихла, и я сразу поверил, что ничего, отец успокоится.

Я отобрал у Ленки остывшую кашу и стал демонстративно есть. Ни толку, ни нужды в этом не было: моя сестра не из тех, кто за компанию съест любую гадость, на неё эти проповеди с личным примером не действуют, она инопланетянка. Да и после утреннего матери уже было не до каши, она бы и так не стала настаивать. Каша была противная и холодная, но я слопал всю, не знаю зачем. Мне просто хотелось сделать хоть что-нибудь там, где я ничего не могу поделать.

* * *

После уроков, как и угрожала, припёрлась Верховцева. Я протёр в своём окне дырочку и с удовольствием наблюдал, как за ней по улице идут Мишка и Витёк и кидают в неё снежки.

– Твои друзья хулиганы, ты в курсе? – сказала она из коридора, вместо «здрасте». Ленка тут же выскочила ей навстречу и стала отбирать портфель, чтобы выпотрошить тут же в прихожей, где Верховцева уже успела налить лужу с плохо обметённых валенок.

– Ничего не хулиганы, – говорю. – Просто нормальные люди, которые понимают, что нечего мучить тяжелобольных алгеброй и суффиксами.

– По суффиксам скоро диктант. Леночка, это важная вещь, отдай, пожалуйста… – Моя сестра, обрадовавшись новой игре, умчалась с портфелем в большую комнату, где сидела мать. Верховцева за ней. Тут же вошли Витёк и Мишка, и я жутко им обрадовался: я-то думал, они просто мимо идут.

– Верховцева у тебя?

– У матери, – не соврал я и утащил их к себе. Из большой комнаты раздавался Ленкин смех, вопли Верховцевой и робкий голос матери, которая пыталась прекратить безобразие. Я закрыл дверь, чтобы этого не слышать, и засыпал мальчишек вопросами: я не был в школе два дня, а казалось – целую вечность.

– У меня к тебе дело! – Мишка выглядел жутко серьёзным, значит, попросит какую-нибудь ерунду. – Я делаю фрегат на областной конкурс, а отец дерева не даёт.

– Конечно! – Я вскочил, прыгнул в валенки, стянул с вешалки материн огромный тулуп…

– Куда раздетый?! – Вот как она видит через закрытую дверь, а?!

…Выбежал во двор, дёрнул дверь сарая – заперто!

С неба валил снег, я стоял как дурак у запертой двери сарая и таращился на огромный висячий замок. Он было новенький, ещё в масле, этот замок. Не знаю, когда отец успел его повесить, раньше он никогда не запирал от меня сарай.

На порог вышла мать и закричала, чтобы я шёл домой, потому что болею и нечего тут бегать по морозу голышом… И я пошёл домой.

Мишке я сказал, что дерево дам завтра, у отца вечером попрошу и дам. Если вообще смогу его о чём-нибудь попросить. Он сейчас не в духе из-за мотоцикла. Сарай вот запирать стал.

* * *

– Николай Сапрыкин вырывает шайбу у противника, обходит защиту… – Тапочка здорово скользила по гладкому полу прихожей. Нитяные половички я давно размазал по высоким порожкам комнат, Ленкины валенки поставил на подоконник в прихожей, материны, побольше, пришлось выкинуть в сени. Больше ничто мне не мешало. Ворота были одни: вход на кухню… Прорывается к воротам – го-ол!

Тапочка влетела на кухню, забилась под стол. Мать возилась у печки и, не глядя, ногой вернула мою импровизированную шайбу:

– А ты точно болеешь, а? Может, тебя отправить снег чистить?

– Ну мам!

Мать только отмахнулась и снова загремела кастрюлями. Ленка подбежала ко мне и стала радостно пинать тапочку: моей инопланетной сестре нравятся все земные игры. Я сбегал принёс ей свою старую клюшку:

– Стой на воротах!

Стоять она, конечно, не стала. Подскочила и стала ловко отбирать у меня импровизированную шайбу.

– Короткая стычка у ворот нашей команды! Инопланетная Ленка пытается отобрать шайбу, но Николай не сдаётся, мы верим в тебя, Николай, гол! – Какой жестокий удар от собственной сестры!

Тапочка улетела к входной двери. Ленка радостно запрыгала, замахала клюшкой, пришлось уворачиваться.

– Игра ещё не закончена, до конца периода всего пять минут, сумеет ли Николай взять реванш?! – Я подскочил к шайбе, Ленка тоже и, вместо того чтобы отправить шайбу куда надо, стала долбить меня клюшкой по клюшке, как будто мы тут занимаемся фехтованием. Я уворачивался, пытался попасть по тапочке – и кто же знал, что сейчас откроется дверь!

Мы заигрались, теперь я это признаю. Я должен был и увидеть фару в окне, и услышать топот на крыльце – отцовский топот как не услышать, он валенки обметает целую минуту, – а я всё пропустил. Он распахнул дверь, задев мою клюшку, клюшка в моих руках подкосила Ленку, Ленка свалилась затылком об пол и разревелась. Отец не видел, что это наделала открытая дверь. Он видел только то, что я клюшкой долбанул сестре под коленки. Он глянул на меня совершенно чужими глазами, такие в кино у пленных партизан: упрямые и полные ненависти.

– Пап, мы…

Он спокойно поставил сумку на обычное место у двери, спокойно взял у меня из рук новенькую прекрасную клюшку, сломал её об колено и бросил из прихожей на кухню к печке, где лежала-сохла стопка дров. А потом стал разуваться.

Мать вскочила на Ленкины вопли – и тогда ей прилетела в ноги изувеченная клюшка. Она споткнулась, взглянула, обо что споткнулась, вбежала в прихожую, взяла Ленку на руки…

– Саш, ты что?!

– Что? – голос был как перед дракой. Такой «Чтоэ?»

– Что здесь произошло? Мне уже отвернуться нельзя, чтобы ребёнка до слёз не доводили?

– К нему все вопросы, – отец кивнул на меня.

А я был настолько потрясён, что не знал, что сказать. Кому-кому, а отцу хорошо известно, что значила для меня эта клюшка. Он сам помогал мне делать старую – не только мне, но и ребятам из команды. Сам учил нас вымачивать бинты, чтобы клюшки хватило надолго, сам повторял, что клюшка – это самое важное, после, конечно, рук и ног. На наши игры он редко попадал, в это время он на работе, но по воскресеньям ходил, если не было других дел.

– Зачем ты её сломал?! Я же не нарочно, это же дверь, это ты дверью…

– Я?! – он взревел так, что Ленка прекратила орать и уставилась на него круглыми глазами. – Я это сделал?! – Он стоял с тулупом у вешалки, пытался повесить резким движением, но не попадал. – Значит, во всём виноват я?! – Он опять повесил тулуп мимо вешалки, тот шмякнулся на пол. Отец плюнул, рванул на себя дверь и выскочил в тапочках без тулупа. Дверь за ним хлопнула так, что в серванте в родительской комнате задрожали стёкла.

Мы с матерью переглянулись: у неё было совершенно растерянное лицо. Я тем более не понимал, что происходит с отцом и что вообще происходит. Только моя сестра с другой планеты расхохоталась и захлопала в ладоши: наверное, ей понравилось, как шумно хлопнула дверь.

– Это из-за мотоцикла всё, – мать говорила уже неуверенно. – Нелегко это, Коль: полжизни копить на машину, чтоб однажды какие-то негодяи раз – и… Не сердись на него. – Она ушла с Ленкой на кухню, а я уселся на порожек своей комнаты и попытался осознать, что произошло.

Моя чудесная новенькая клюшка валялась среди дров. Может, ещё можно починить? Я подошёл, подобрал обломки: чётко пополам! Можно ровно отпилить – будет у Ленки клюшка, как раз по росту. Или попробовать воткнуть сюда шип, а здесь две дощечки-заплатки… Может быть! Надо с отцом посоветоваться, он что-нибудь придумает…

Я думал об отце, как будто с ним ещё можно советоваться и чинить клюшки. Я думал о нём, как будто он ещё мой и на моей стороне. Это было ужасно глупо, и я разревелся от собственной глупости. Мать с Ленкой были на кухне, мне никто не мешал быть нюней и слабаком. Я сидел над сломанной клюшкой и ревел. Мне не хотелось верить, что отец изменился навсегда: проще было сказать себе, что он переживает из-за мотоцикла. Но как же это было глупо!

Сумка, брошенная отцом в углу, плыла перед глазами и шевелилась. Я и не смотрел на неё, так, краем глаза, пока не показалось белое ухо с чёрным уголком. За ухом показалось второе, потом голова с огромными тёмными глазами. Заяц. Ещё один! Он сел на задние лапы в этой сумке, и она осела на пол как упавшие штаны. Ещё один заяц. Этот живой, откуда? Вчерашнего, отец говорил, мотоциклом сбили – а этот что?

Заяц вскочил на четыре лапы, глядя на меня ошалевшими глазами. Я, кажется, вскрикнул.

– Что там у тебя, Коль?

– Он живой! – это всё, что я мог сказать.

– Да кто? – Мать вышла из кухни одна, без Ленки, и молча смотрела на зайца. – И этого, что ли, сбили? Оглушили, может…

Я включил свет, чтобы как следует разглядеть зайца. Видел, конечно, но одно дело в лесу, другое – в нашей прихожей. Это очень странно – наблюдать живого зайца в своей прихожей, как будто его вырезали из леса ножницами и наложили на картинку нашего потёртого пола.

Заяц приподнялся на задние лапы и ошалело смотрел на меня: вот кому страшно! После родного леса оказаться чёрт знает где, да ещё с каким-то человеком. Наверное, он соображал, что делать, куда бежать. Я бы тоже долго соображал.

На кухне сдвинулся стул, затопала по полу Ленка, вбежала к нам и восторженно завизжала. Заяц вздрогнул, метнулся в мою комнату, передумал, метнулся в родительскую…

Я распахнул входную дверь – пусть бежит. Заяц ещё метался между мной, Ленкой и матерью, не решаясь скакнуть ни в один дверной проём. На ходу он сделал лужу и сам же в ней забуксовал, размазывая по полу. Я отошёл подальше от двери, только придерживая её вытянутой рукой, топнул – и до зайца наконец дошло, куда бежать. Он скакнул в освещённый предбанник, там хлопнула дверь, мелькнула тень, я выглянул.

В предбаннике стоял отец, держа зайца за уши. Он мельком глянул на меня, потом на свою добычу, буркнул «Жив, значит» – и пошёл с ним на улицу. Я выскочил следом, за мной мать с курткой:

– Куда раздетый?!

…Я думал, он его выпустит. Обогнал отца, пробежал вперёд по двору, распахнул калитку… Отец с зайцем прошёл мимо меня к сараю.

– Ты куда его?

– Коля оденься! – мать.

– Куда надо. – Отец возился с ключами, отпирал сарай. Сюда же, сюда он принёс вчера того, сбитого зайца, сказал, будет делать шапку. Но этот-то живой!

– Он живой, слышишь! Давай выпустим!

Отец молча открыл сарай, молча свободной рукой нашарил выключатель. Маленькая жёлтая лампочка осветила нашу рабочую сараюху, где мы делали клюшки, табуретки и чинили поломанный стол. Я всё здесь знаю!.. Точнее, знал.

Инструмент теперь не лежал в порядке, а валялся как попало. На моей скамеечке появился откуда-то кусок брезента, а в углу, на маленькой доске, похожей на гладильную, белела заячья шкурка. Она была натянута наизнанку, но кожа была почти такой же белой, как мех, ещё были уши и дыры с красной каймой вместо глаз.

Я повис у отца на свободной руке и завопил так, чтобы вся деревня слышала:

– Не трогай зайца, он живой!

На секунду отец растерялся. На чужом лице мелькнул страх не страх, а это вот «Что происходит?» – словно с тобой заговорило что-то неодушевлённое. Я попробовал схватить его за пальцы, сжимающие зайца, но получил по руке задними лапами: какие острые когти! Я отдёрнул руку, чтобы повиснуть на другой, и тут же полетел в сугроб.

Хлопнула дверь сарая, лязгнула задвижка изнутри. Откуда-то возникла мать с курткой и стала одевать меня как маленького. Я вывернулся, вскочил и забарабанил в дверь сарая:

– Не трогай, кому говорят!

Хлопнула дверь соседнего дома, и сутулая фигура (кажется, баба Маша) подошла к общему забору и, заслоняясь ладонями от света фонаря, уставилась на меня. Мать торопливо ей что-то объясняла, баба Маша кивала, а мне было плевать, я барабанил в дверь. Я видел эту жуткую шкурку, эту сумку и эти перепуганные глаза зайца, оказавшегося в доме, я видел!..

– Открой!

Баба Маша покачала головой:

– Коля, ты ведь хотел стать охотником: помнишь, когда маленький был?

Помню. Только это другое. Он живой, он живой, его уже сбили, а он выжил! Даже преступников не вешали повторно, если верёвка обрывалась. Он уже спасся, так нечестно!

– Так нечестно!

Распахнулась дверь сарая, вышел отец, влепил мне оплеуху и тут же захлопнулся обратно. Он не бил меня ни разу в жизни.

Баба Маша опять покачала головой и ушла к себе. Мать молча повела меня в дом, я не сопротивлялся, потому что проиграл. Проигрывать надо уметь, это я усвоил. И терять тоже надо уметь.

– Ну что ты, глупый, ревёшь, мы детьми знаешь как зайчатину лопали! Деликатес был. Это у вас, оболтусов, всё есть, а отца уже не изменишь. – Мать обметала снег с моих тапочек, это выглядело так жалко, что я разревелся с новой силой:

– Он не был таким! Он так не делал раньше!

– Ну, ты тоже хорош! Чего полез под горячую руку: видишь же, человек не в настроении, а ты ему: заяц! Да ещё на улице, чтобы все соседи слышали! Позорище! Что заяц – о нас подумай!

– Я и думаю! Он не был таким!

– Это из-за мотоцикла… Ну ничего же не произошло, ну подумаешь, оплеуху получил. Да этих оплеух раздают… Скажи ещё, в школе от друзей не получал!

Получал. Но то было другое. То друзья, им можно дать сдачи.

– Всё, не показывай сестре плохой пример. Ничего страшного не произошло. Придёт отец – извинишься, понял? – Она шла впереди меня и не видела, что я не кивал. Открыла дверь, вошла в дом, я за ней.

Ленка уже сидела перед теликом, ждала, пока включат «Спокойной ночи». Значит, скоро уже. Я пошёл к себе, цапнул со стола одну из книг, принесённых Верховцевой, и завалился на кровать. (Ничего страшного не произошло.)

Скоро захлопала дверь, в дом стали стекаться мамы с малышами на свои «Спокойной ночи». Они топтались в прихожей и размазывали оставленную зайцем лужу, которую мать забыла вытереть в этой суматохе. Дети шумели. Мамы болтали на кухне, а за стеной в сарае лязгало железо и визжала ножовка. Я старался не думать, что ею пилят. Я был хорошим мальчиком, я готовил доклад.

«Личина, или Подселенец: в древнеримской мифологии душа умершего злого человека, убийцы, преступника, способная причинять зло и даже убивать живых. Если вскрыть могилу бывшего убийцы или нечаянно оказаться неподалёку от такой, Л. может вселиться в живого человека и управлять им. Тогда человек становится не похож на себя: добрый становится злым, жестоким и нередко идёт на убийство. Люди с Л. внутри выглядят как обычно, только немного меняются в лице. Благодаря паразиту они живут дольше обычных людей».

«В древнеримской мифологии» – хорошенькое устное народное творчество! Интересно, в классе это вообще кто-нибудь заметит? Хотя какая разница! Мифы – они и есть мифы. Если только не похожи на правду. И при чём здесь вообще личина. Личина – это от слова «лицо», маска! Я вспомнил, как быстро затянулась у отца разбитая бровь.

Как будто возвращая меня к реальности, в сарае завизжало точило. Вообще-то я люблю этот звук, особенно когда он приглушён двумя толстыми стенами, но сегодня вообще всё не так. (Ничего страшного не произошло.) Дети ещё смотрели «Спокойной ночи», у нас у одних во всей деревне есть телик, у Петровича ещё – но кто ж пойдёт ночью на кладбище мультики смотреть! Поэтому все собираются у нас. Дети смотрели, а точило визжало. (Ничего страшного не произошло.)

Оно визжало полночи, это точило, уже все разошлись, мать уже уложила Ленку, принесла мне микстуру, а оно визжало. Я читал глупую скучную мифологию про личин и не мог оторваться. Кажется, уснул с книжкой.